Жанр: Электронное издание
bebel
...гкости этой страшно, что
там внутри?
Мануйлов, наконец, хоть и со скандалом, сбежал, были угрозы арестом,
какая бестолковость Шеко, направили его в 1-ую бригаду, идиотство, Штарм
направил в авиацию. Аминь.
Живу с Шеко. Туп, добр, если уколоть в нужное место, бездарен, без
постоянной воли. Пресмыкательствую, зато ем. Томный полуодессит
Богуславский, мечтающий об одесских "девочках", нет, нет, а съездит ночью
за армприказом. Богуславский на казачьем седле.
1-ый взвод 1-го эскадрона. Кубанцы. Поют песни. Степенные. Улыбаются.
Не шумят.
Левда подал рапорт о болезни. Хитрый хохол. "У меня ревматизм, не в
силах работать". Три рапорта из бригад, сговорились; если не отвести на
отдых - дивизия погибнет, нет задора, лошади стали, люди апатичны, 3-я
бригада два дня в поле, холод, дождь.
Грустная страна, непролазная грязь, отсутствующие мужики, прячут
лошадей в лесах, тихо плачущие бабы.
Рапорт Книги - не имея сил управляться без комсостава...
Все лошади в лесах, красноармейцы меняют, наука, спорт.
Барсуков разлагается. Хочет в учебное заведение.
Идут бои. Наши пытаются наступать на Вакиев - Тонятыги. Ничего не
выходит. Странное бессилие.
Поляк медленно, но верно нас отжимает. Начдив не годится, ни
инициативы, ни нужного упорства. Его гнойное честолюбие, женолюбие,
чревоугодие и, вероятно, лихорадочная деятельность, если это нужно будет.
Образ жизни.
Книга пишет - нет прежнего задора, бойцы ходят вялые.
Все время погода, нагоняющая тоску, дороги разбиты, страшная российская
деревенская грязь, не вытащишь сапог, солнца нет, дождь, пасмурно,
проклятая страна.
Я болен, ангина, жар, едва передвигаюсь, страшные ночи в задымленных
чадных избах на соломе, все тело растерзано, искусано, чешется, в крови,
ничего не могу делать.
Операции протекают вяло, период равновесия с начинающимся преобладанием
на стороне поляка.
Комсостав пассивен, да его и нет.
Я бегаю к сестре на перевязки, надо идти огородами, непролазная грязь.
Сестра живет во взводе. Героиня, хотя и совокупляется. Изба, курят,
ругаются, меняют портянки, солдатская жизнь, еще один человек - сестра.
Кто брезгает из одной чашки - выбрасывается.
Противник наступает. Мы взяли Лотов, отдаем его, он нас отжимает, ни
одно наше наступление не удается, отправляем обозы, я еду в Теребин на
подводе Барсукова, дальше - дождь, слякоть, тоска, переезжаем Буг,
Будятичи. Итак, решено отдать линию Буга.
6.9.20. Будятичи
Будятичи занято 44-ой дивизией. Столкновения. Они поражены дикой ордой,
накинувшейся на них. Орлов - сдаешь, катись.
Сестра гордая, туповатая, красивая сестра плачет, доктор возмущен тем,
что кричат - бей жидов, спасай Россию. Они ошеломлены, начхоза избили
нагайкой, лазарет выбрасывают, реквизируют и тянут свиней без всякого
учета, а у них есть порядок, всякие уполномоченные с жалобами у Шеко. Вот
и буденновцы.
Гордая сестра, каких мы никогда не видели, - в белых башмаках и чулках,
стройная полная нога, у них организация, уважение человеческого
достоинства, быстрая, тщательная работа.
Живем у евреев.
Мысль о доме все настойчивее. Впереди нет исхода.
7.9.20. Будятичи
Мы занимаем две комнаты. Кухня полна евреями. Есть беженцы из Крылова,
жалкая кучка людей с лицами пророков. Спят вповалку. Целый день варят и
пекут, еврейка работает, как каторжная, шьет, стирает. Тут же молятся.
Дети, барышни. Хамы - холуи жрут беспрерывно, пьют водку, хохочут, жиреют,
икают от желания женщины.
Едим через каждые два часа.
Часть отведена за Буг, новая фаза операции.
Вот уже две недели как все упорнее и упорнее говорят о том, что армию
надо отвести на отдых. На отдых - боевой клич!
Наклевывается командировка - в гостях у начдива - всегда едят, его
рассказы о Ставрополе, Суслов толстеет, густо хам посажен.
Ужасная бестактность - представлены к ордену Красного Знамени Шеко,
Суслов, Сухорукое.
Противник пытается перейти на нашу сторону Буга, 14-ая дивизия,
спешившись, отбила его.
Пишу удостоверения.
Оглох на одно ухо. Последствия простуды? Тело расчесано, все в ранах,
недомогаю. Осень, дождь, уныло, грязь тяжелая.
8.9.20. Владимир-Волынский
Утром на обывательской подводе в административный штаб. Аттестат,
канитель с деньгами. Полутыловая гнусность - Гусев, Налетов, деньги в
Ревтрибунале. Обед у Горбунова.
На тех же клячах в Владимир. Езда тяжелая, грязь непролазная, дороги
непроходимы. Приезжаем ночью. Мотня с квартирой, холодная комната у вдовы.
Евреи - лавочники. Папаша и мамаша - старики.
Горе ты, бабушка? Чернобородый, мягкий муж. Рыжая беременная еврейка
моет ноги. У девочки понос. Теснота, но электричество, тепло.
Ужин - клецки с подсолнечным маслом - благодать. Вот она - густота
еврейская. Думают, что я не понимаю по-еврейски, хитрые, как мухи. Город -
нищ.
Спим с Бородиным на перине.
9.9.20. Владимир-Волынский
Город нищ, грязен, голоден, за деньги ничего не купишь, конфеты по 20
рублей и папиросы. Тоска. Штарм. Уныло. Совет профессиональных союзов,
еврейские молодые люди. Хождение по совнархозам и профкомиссиям, тоска,
военные требуют, озорничают. Дохлые молодые евреи.
Пышный обед - мясо, каша. Единственная утеха - пища.
Новый военком штаба - обезьянье лицо.
Хозяева хотят выменять мою шаль. Не дамся.
Мой возница - босой с заплывшими глазами. Рассея.
Синагога. Молюсь, голые стены, какой-то солдат забирает электрические
лампочки.
Баня. Будь проклята солдатчина, война, скопление молодых, замученных,
одичавших, еще здоровых людей.
Внутренняя жизнь моих хозяев, какие-то дела делаются, завтра пятница,
уже готовятся, хорошая старуха, старик с хитринкой, притворяются нищими.
Говорят - лучше голодать при большевиках, чем есть булку при поляках.
10.9.20. Ковель
Полдня на разбитом, унылом, ужасном вокзале во Владимире-Волынском.
Тоска. Чернобородый еврей работает. В Ковель приезжаем ночью. Неожиданная
радость - поезд Поарма. Ужин у Зданевича, масло. Ночую в радиостанции.
Ослепительный свет. Чудеса. Хелемская сожительствует. Лимфатические
железы. Володя. Она обнажилась. Мое пророчество исполнилось.
11.9.20. Ковель
Город хранит следы европейско-еврейской культуры. Советских (денег) не
берут, стакан кофе без сахару - 50 рублей, дрянной обедишка на вокзале -
600 рублей.
Солнце, хожу по докторам, лечу ухо, чесотка.
В гости к Яковлеву, тихие домики, луга, еврейские улички, тихая жизнь,
ядреная, еврейские девушки, юноши, старики у синагоги, может быть парики,
Соввласть как будто не возмутила поверхности, эти кварталы за мостом.
В поезде грязно и голодно. Все исхудали, обовшивели, пожелтели, все
ненавидят друг друга, сидят запершись в своих кабинках, даже повар
исхудал. Разительная перемена. Живут в клетке. Хелемская грязная кухарит,
контакт с кухней, она кормит Володю, еврейская жена "из хорошего дома".
Целый день ищу пищу.
Район расположения 12-ой армии. Пышные учреждения - клубы, граммофоны,
сознательные красноармейцы, весело, жизнь кипит ключом, газеты 12-ой
армии, Армупроста, командарм Кузьмин, пишущий статьи, с виду работа
Политотдела поставлена хорошо.
Жизнь евреев, толпы на улице, главная улица Луцкая, хожу с разбитыми
ногами, пью неисчислимое количество чаю и кофе. Мороженое - 500 р.
Позволяют себе весьма. Суббота, все лавочки закрыты. Лекарство - 5 р.
Кочую в радиостанции. Ослепительный свет, умствующие радиотелеграфисты,
один пытается играть на мандолине. Оба читают запоем.
12.9.20. Киверцы
Утром - паника на вокзале. Артстрельба. Поляки в городе. Невообразимое
жалкое бегство, обозы в пять рядов, жалкая, грязная, задыхающаяся пехота,
пещерные люди, бегут по лугам, бросают винтовки, ординарец Бородин видит
уже рубящих поляков. Поезд отправляется быстро, солдаты и обозы бегут,
раненые с искаженными лицами скачут к нам в вагон, политработник,
задыхающийся, у которого упали штаны, еврей с тонким просвечивающим лицом,
может быть хитрый еврей, вскакивают дезертиры с сломанными руками, больные
из санлетучки.
Заведение, которое называется 12-ой армией. На одного бойца - 4
тыловика, 2 дамы, 2 сундука с вещами, да и этот единственный боец не
дерется. Двенадцатая армия губит фронт и Конармию, открывает наши фланги,
заставляет затыкать собой все дыры. У них сдался в плен, открыли фронт,
уральский полк или башкирская бригада. Паника позорная, армия
небоеспособна. Типы солдат. Русский красноармеец пехотинец - босой, не
только не модернизованный, совсем "убогая Русь", странники, распухшие,
обовшивевшие, низкорослые, голодные мужики.
В Голобах выбрасывают всех больных и раненых, и дезертиров. Слухи, а
потом факты: захвачено, загнанное в Владимир-Волынский тупик, снабжение
1-ой Конной, наш штаб перешел в Луцк, захвачено у 12-ой армии масса
пленных, имущества, армия бежит.
Вечером приезжаем в Киверцы.
Тяжкая жизнь в вагоне. Радиотелеграфисты все покушаются меня выжить, у
одного по-прежнему расстроен желудок, он играет на мандолине, другой
умничает, потому что он дурак.
Вагонная жизнь, грязная, злобная, голодная, враждебная друг к другу,
нездоровая. Курящие и жрущие москвички, без обличья, много жалких людей,
кашляющие москвичи, все хотят есть, все злы, у всех животы расстроены.
13.9.20. Киверцы
Ясное утро, лес. Еврейский Новый год. Голодно. Иду в местечко. Мальчики
в белых воротничках. Ишас Хакл угощает меня хлебом с маслом. Она "сама"
зарабатывает, бой баба, шелковое платье, в доме прибрано. Я растроган до
слез, тут помог только язык, мы разговариваем долго, муж в Америке,
рассудительная и неторопливая еврейка.
Длинная стоянка на станции. Тоска по-прежнему. Берем из клуба книжки,
читаем запоем.
14.9.20. Клевань
Стоим в Клевани сутки, все на станции. Голод, тоска. Не принимает
Ровно. Железнодорожный рабочий. Печем у него коржи, карточки.
Железнодорожный сторож. Они обедают, говорят ласковые слова, нам ничего не
дают. Я с Бородиным, его легкая походка. Целый день добываем пищу, от
одной сторожки к другой. Ночевка в радиостанции при ослепительном
освещении.
15.9.20. Клевань
Начинаются третьи сутки нашего томительного стояния в Клевани, то же
хождение за пищей, утром богато пили чай с коржами. Вечером поехал в Ровно
на подводе авиации 1-ой Конной. Разговор об нашей авиации, ее нет, все
аппараты сломаны, летчики не умеют летать, машины старые, латаные, никуда
не годные. Больной горлом красноармеец - вот он тип. Едва говорит, там,
вероятно, все заложено, воспалено, лезет пальцем соскребывать в глотке
пленку, сказали, что помогает соль, сыплет соль, четыре дня не ел, пьет
холодную воду, потому что никто не дает горячей. Говорит косноязычно о
наступлении, о командире, о том, что они босые, одни идут, другие не идут,
манит пальцем.
Ужин у Гасниковой.
Исаак Бабель.
Воспоминания, портреты, статьи
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Конармия". М., "Правда", 1990.
OCR & spellcheck by HarryFan, 5 December 2000
----------------------------------------------------------------------- Начало
М.Горький
Фурманов
Багрицкий
Утесов
В Одессе каждый юноша
Работа над рассказом
О работниках новой культуры
НАЧАЛО
Лет двадцать тому назад, находясь в весьма нежном возрасте, расхаживал
я по городу Санкт-Петербургу с липовым документом в кармане и - в лютую
зиму - без пальто. Пальто, надо признаться, у меня было, но я не надевал
его по принципиальным соображениям. Собственность мою в ту пору составляли
несколько рассказов - столь же коротких, сколь и рискованных. Рассказы эти
я разносил по редакциям, никому не приходило в голову читать их, а если
они кому-нибудь попадались на глаза, то производили обратное действие.
Редактор одного из журналов выслал мне через швейцара рубль, другой
редактор сказал о рукописи, что это сущая чепуха, но что у тестя его есть
мучной лабаз и в лабаз этот можно поступить приказчиком. Я отказался и
понял, что мне не остается ничего другого, как пойти к Горькому.
В Петрограде издавался тогда интернационалистический журнал "Летопись",
сумевший за несколько месяцев существования сделаться лучшим нашим
ежемесячником. Редактором его был Горький. Я отправился к нему на Большую
Монетную улицу. Сердце мое колотилось и останавливалось. В приемной
редакции собралось самое необыкновенное общество из всех, какое только
можно себе представить: великосветские дамы и так называемые "босяки",
арзамасские телеграфисты, духоборы и державшиеся особняком рабочие,
подпольщики-большевики.
Прием должен был начаться в шесть часов. Ровно в шесть дверь открылась,
и вошел Горький, поразив меня своим ростом, худобой, силой и размером
громадного костяка, синевой маленьких и твердых глаз, заграничным
костюмом, сидевшим на нем мешковато, но изысканно. Я сказал: дверь
открылась ровно в шесть. Всю жизнь он оставался верен этой точности,
добродетели королей и старых, умелых, уверенных в себе рабочих.
Посетители в приемной разделялись - на принесших рукописи и на тех, кто
ждал решения участи.
Горький подошел ко второй группе. Походка его была легка, бесшумна, я
бы сказал - изящна, в руках он держал тетради; на некоторых из них его
рукой было написано больше, чем рукой автора. С каждым он говорил
сосредоточенно и долго, слушал собеседника с всепоглощающим жадным
вниманием. Мнение свое он высказывал прямо и сурово, выбирая слова, силу
которых мы узнали много позже, через годы и десятилетия, когда слова эти,
прошедшие в душе нашей длинный, неотвратимый путь, сделались правилом и
направлением жизни.
Покончив с авторами, уже знакомыми ему, Горький подошел к нам и стал
собирать рукописи. Мельком он взглянул на меня. Я представлял тогда собой
румяную, пухлую и неперебродившую смесь толстовца и социал-демократа, не
носил пальто, но был вооружен очками, замотанными вощеной ниткой.
Дело происходило во вторник. Горький взял тетрадку и сказал:
- За ответом - в пятницу.
Неправдоподобно звучали тогда эти слова... Обычно рукописи истлевали в
редакциях по нескольку месяцев, а чаще всего - вечность.
Я вернулся в пятницу и застал новых людей: как и в первый раз, среди
них были княгини и духоборы, рабочие и монахи, морские офицеры и
гимназисты. Войдя в комнату, Горький снова взглянул на меня беглым своим
мгновенным взглядом, но оставил меня напоследок. Все ушли. Мы остались
одни - Максим Горький и я, свалившийся с другой планеты, из собственного
нашего Марселя (не знаю, нужно ли пояснять, что я говорю об Одессе).
Горький позвал меня в кабинет. Слова, сказанные им там, решили мою судьбу.
- Гвозди бывают маленькие, - сказал он, - бывают и большие - с мой
палец. - И он поднес к моим глазам длинный, сильно и нежно вылепленный
палец. - Писательский путь, уважаемый пистолет (с ударением на о), усеян
гвоздями, преимущественно крупного формата. Ходить по ним придется босыми
ногами, крови сойдет довольно, и с каждым годом она будет течь все
обильнее... Слабый вы человек - вас купят и продадут, вас затормошат,
усыпят, и вы увянете, притворившись деревом в цвету... Честному же
человеку, честному литератору и революционеру пройти по этой дороге -
великая честь, на каковые нелегкие действия я вас, сударь, и
благословляю...
Надо думать, в моей жизни не было часов важнее тех, которые я провел в
редакции "Летописи". Выйдя оттуда, я полностью потерял физическое ощущение
моего существа. В тридцатиградусный, синий, обжигающий мороз я бежал в
бреду по громадным пышным коридорам столицы, открытым далекому темному
небу, и опомнился, когда оставил за собой Черную Речку и Новую Деревню...
Прошла половина ночи, и тогда только я вернулся на Петербургскую
сторону, в комнату, снятую накануне у жены инженера, молодой, неопытной
женщины. Когда со службы пришел ее муж и осмотрел мою загадочную и юную
персону, он распорядился убрать из передней все пальто и галоши и закрыть
на ключ дверь из моей комнаты в столовую.
Итак, я вернулся в свою новую квартиру. За стеной была передняя,
лишенная причитавшихся ей галош и накидок, в душе кипела и заливала меня
жаром радость, тиранически требовавшая выхода. Выбирать было не из чего. Я
стоял в передней, чему-то улыбался и неожиданно для себя открыл дверь в
столовую. Инженер с женой пили чай. Увидев меня в этот поздний час, они
побледнели, особенно у них побелели лбы.
"Началось", - подумал инженер и приготовился дорого продать свою жизнь.
Я ступил два шага по направлению к нему и сознался в том, что Максим
Горький обещал напечатать мои рассказы.
Инженер понял, что он ошибся, приняв сумасшедшего за вора, и побледнел
еще смертельнее.
- Я прочту вам мои рассказы, - сказал я, усаживаясь и придвигая к себе
чужой стакан чая, - те рассказы, которые он обещал напечатать...
Краткость содержания соперничала в моих творениях с решительным
забвением приличий. Часть из них, к счастью благонамеренных людей, не
явилась на свет. Вырезанные из журналов, они послужили поводом для
привлечения меня к суду по двум статьям сразу - за попытку ниспровергнуть
существующий строй и за порнографию. Суд надо мной должен был состояться в
марте 1917 года, но вступившийся за меня народ в конце февраля восстал,
сжег обвинительное заключение, а вместе с ним и самое здание Окружного
суда.
Алексей Максимович жил тогда на Кронверкском проспекте. Я приносил ему
все, что писал, а писал я по одному рассказу в день (от этой системы мне
пришлось впоследствии отказаться, с тем, чтобы впасть в противоположную
крайность). Горький все читал, все отвергал и требовал продолжения.
Наконец, мы оба устали, и он сказал мне глуховатым своим басом:
- С очевидностью выяснено, что ничего вы, сударь, толком не знаете, но
догадываетесь о многом... Ступайте-ка посему в люди...
И я проснулся на следующий день корреспондентом одной неродившейся
газеты, с двумястами рублей подъемных в кармане. Газета так и не родилась,
но подъемные мне пригодились. Командировка моя длилась семь лет, много
дорог было мною исхожено и многих боев я был свидетель. Через семь лет,
демобилизовавшись, я сделал вторую попытку печататься и получил от него
записку: "Пожалуй, можно начинать..."
И снова, страстно и непрерывно, стала подталкивать меня его рука. Это
требование - увеличивать непрестанно и во что бы то ни стало число нужных
и прекрасных вещей на земле - он предъявлял тысячам людей, им отысканных и
взращенных, а через них и человечеству. Им владела не ослабевавшая ни на
мгновенье, невиданная, безграничная страсть к человеческому творчеству. Он
страдал, когда человек, "от которого он ждал много, оказывался бесплоден.
И счастливый, он потирал руки и подмигивал миру, небу, земле, когда из
искры возгоралось пламя...
М.ГОРЬКИЙ
В 1898 году в издательстве Дороватовского и Чарушникова появилась книга
рассказов автора со странным именем - Максим Горький. Все было ново и
сильно в этой книге: герои ее, вышибленные из жизни, но недвусмысленно ей
угрожающие; изобразительные средства, полные движения, силы, красок. Во
всей литературе дворян и разночинцев не найдем мы столько описаний солнца,
сверкающего моря, лета и зноя - сколько в первых рассказах Горького. Они
принесли ему славу, молниеносно распространившуюся на оба континента,
славу, редко выпадавшую на долю человека. Радикальная Россия, пролетариат
всего мира нашли своего писателя. Скрывшийся за псевдонимом - он оказался
нижегородским цеховым малярного цеха Алексеем Пешковым. С первого же
появления своего в литературе бывший булочник, грузчик стал в ряды
разрушителей старого мира. Книги его, с такой небывалой, почти физической
силой толкавшие на борьбу за социальную справедливость, зажегшие в
миллионах эксплуатируемых людей действенную жажду красоты и полноты жизни
- сделали Горького массовым, любимым, истинно народным писателем. Ни один
литератор нашей эпохи не нанес обществу угнетателей таких действительных
ударов, как он, ни одному литератору не удалось в такой мере, как ему,
стать участником и строителем нового мира. Близкий друг Ленина - Горький
сорок лет с неукротимым мужеством боролся с капитализмом, самодержавием и
в последние годы своей жизни - с фашизмом. Великих сил потребовала эта
борьба. Они были у Горького. Нищий, задерганный мальчишка, украдкой от
хозяев читавший по ночам книги, Горький, учась всю жизнь, достиг вершины
человеческого знания. Образованность его была всеобъемлюща. Она опиралась
на память, являвшуюся у Горького одной из самых удивительных способностей,
когда-либо виденных у человека. В мозгу его и сердце - всегда творчески
возбужденных - впечатались книги, прочитанные за шестьдесят лет, люди,
встреченные им, - встретил он их неисчислимо много, - слова, коснувшиеся
его слуха, и звук этих слов, и блеск улыбок, и цвет неба... Все это он
взял с жадностью и вернул в живых, как сама жизнь, образах искусства,
вернул полностью. Четыре десятилетия грызла его неизлечимая болезнь, ни
разу не одержав победы над его духом; в последний раз он победил ее на
одре смерти. Громадностью сделанного им мы обязаны тому, что он первый
исполнил свою заповедь - превратить труд подневольный в непрерывную и
радостную жизнь творчества. Им написано триста двадцать пять
художественных произведений, среди них много романов, повестей, пьес и
около тысячи публицистических статей; им основаны десятки журналов, газет,
сборников, ставших возбудителями революционной и созидательной энергии
русского народа. Работа его духа не знала остановок, уныния, падений. Сын
рабочего класса - точный, неутомимый мастер, - он всю жизнь настойчиво
передавал свой опыт другим. Все, что есть лучшего в советской литературе,
открыто и взращено им. Переписка его, превосходящая по объему и
непосредственным результатам эпистолярное наследие Вольтера и Толстого, по
существу, является удесятеренным собранием его сочинений. Письма Горького,
проникшие в самые глухие и скудные углы, обращенные вначале к отдельным
лицам и группам, станут скоро достоянием человечества и зеркалом одной из
самых плодотворных жизней на земле.
Перед нами образ великого человека социалистической эпохи. Он не может
не стать для нас примером - настолько мощно соединены в нем опьянение
жизнью и украшающая ее работа.
ФУРМАНОВ
Товарищи, я не мог собрать материала к этому вечеру, я не готовился к
нему, и на эту трибуну меня привела только настоятельная потребность быть
сегодня здесь и участвовать в воспоминаниях.
Два дня тому назад я приехал из Крыма. Вместе с одним французским
писателем мы были у Горького, и перед нами предстало зрелище необычайной
жизни большого человека. Этот старый человек работает героически, лежа на
столе с подушками кислорода. В истории человечества было мало таких
героических примеров.
И снова Горький, как всегда, говорил о нашей жизни, говорил о том, что
мы плохо пишем, что мало учимся, что, написав одну книгу, мы успокаиваемся
или пишем все хуже и хуже, оттого что знания наши малы, что уважение к
самому лучшему читателю мира не велико.
Когда он говорил об этом, я подумал: вот грешные человеческие привычки.
Я стал в своей памяти, перебирать праведников и грешников. Скажу
откровенно, что грешников я нашел очень много, а вот настоящего праведника
только одного: того человека, который умер десять лет тому назад и в честь
которого мы сегодня собрались.
Мне много вечеров пришлось провести с Фурмановым в Нащекинском
переулке. Шли разговоры о его книге. Книжка, разошедшаяся в сотнях тысяч
экземпляров, не удовлетворяла Фурманова в полной мере. Рост его был велик;
с каждым месяцем способности этого писателя увеличивались. И если бы вы
знали, какая любовь к слову, к самому изысканному сочетанию слов жила в
этом человеке, как он прислушивался к звуку греческих поэтов, римских
поэтов. В эти моменты я смотрел на него растроганный и потрясенный, он
казался мне воплощением пролетария, овладевающего искусством поэзии.
Вспомните его жизнь, он никогда не шел по линии наименьшего
сопротивления. До революции он боролся с царизмом, после революции он
пошел на фронт, после фронта он выбрал самый опасный участок, участок
борьбы с поэзией, с искусством. Я на своем веку не видел борьбы более
страшной и напряженной. Поражала та быстрота, с которой он овладевал
искусством. Пожалуй, и это привело его к могиле.
Два дня тому назад в этом же зале вспоминали Багрицкого. Я тоже знал
его и скажу, что стихи его с каждым годом становятся все живее, потому что
он нес правду.
Но подумайте о Фурманове в этом направлении. На наших глазах два года
тому назад совершилось событие небывалое в истории литературы и искусства:
страницы книги Фурманова распахнулись, и из них вышли живые люди,
настоящие герои нашей страны, настоящие дети нашей страны.
Когда я смотрел эту картину, я думал вот о чем. Мне казалось, что
режиссеры, поставившие картину, не отличаются гениальной способностью, что
у нас есть режиссеры, обладающие большими способностями, большей
виртуозностью. Я не мог сказать, чтобы актеры играли как-то особенно в
этой картине. У нас много хороших актеров. Я себя спросил, в чем громадная
сила этой картины, почему
...Закладка в соц.сетях
