Жанр: Электронное издание
TENETA98
...я начинающих Иванов- дураков: для тех,
что с палочками, для тех, что с перьями Жар-птицы, и для всяких с
кладенцами, самобранками, сапогами и горбунками... Потом они все становятся
Иванами-царевичами, находят своих лягушек... Меня разобрал смех.
Краткосрочные курсы демиургов. Повышение квалификации - от творчества до
Творения. Я всегда знал, с тех самых сочинений, как звенит в душе удачная
фраза, как меняется лицо человека, в которого попал этот заряд. Один на
тысячи пустых слов. Как сложно плетется сеть повествования, словно неумелыми
пальцами - за коклюшки мастерицы, и через каждые сто узелков - бисеринка...
пробовал я у тетки-кружевницы в деревне когда-то. Но вот объединяться с
кем-то, учиться чему-то у других, может быть даже реально ощутить то, что я
могу сделать, увидеть результат - не хотел. Боялся или даже брезговал.
Боялся себя, и брезговал себя же: со своими желаниями, страстями и
комплексами я никак не годился на такую роль. Потому я и не писал по адресам
из коричневого конверта. Сам по себе я был обыкновенен, а с силой Логоса -
страшен. Маленький фюрер в моей душе пока не имел надо мной власти... Я
хотел тогда просто писать.
Как странно помнить эти мысли - теперь не имеющие ко мне отношения,
словно чужие, но так и оставшиеся внутренними, слова. Но так я тогда думал,
и появление Орлякова стало поводом к новым самокопаниям. Пробыл он у нас с
неделю, и разговоры с ним были как уроки фехтования: он острил, язвил,
цинично огрублял, я сопротивлялся, уходил, пробивал защиту, отступал. Потом
я мотался к нему в Москву. Мы сидели летним днем в стеклянном аквариуме
молодежной редакции, приходили и уходили разные люди, плавали невероятные
пласты сигаретного дыма, редактор Павел Мухин иногда выбирался с нами в
кафетерий, и никто не вербовал меня вставать стройными рядами. Просто
несколько раз приносили рукописи: отпечатанные или написанные на листах из
тетрадки, и просили: найди кусок и переделай. Я двигался по тексту, как
минер, напряженный до тошноты, находил, исправлял. Иногда это были почти
безобидные кусочки: кого жадность заела, кого обида, кто простенько мечтает
о славе. Законы Логоса постигались мною как бы изнутри, и в то же время за
каждым законом стоял конкретный текст.
Допустим, мои школьные сочинения мало кого могли бы взволновать. Я не
рассчитывал на аудиторию, их читали Талька да учительница. Значит, даже
чисто выписанный кусок не мог "сработать" - у него не было адресата. Статьи
в стенгазете - уже немного сильнее, но там необходимость всем угодить:
редколлегии, учителям, одноклассникам, как бы размывала силу слова. Во
всяком случае, у меня. Какие-то наброски, написанные "в стол" так же мало
действовали, как пустая гильза - стреляет. Пиши сколько угодно. Пока не
решишь, что получается, пока не почувствуешь: пора поделиться с другими,
неважно, друзьям почитать или в журнал отправить. А то еще проще: письмо.
Конкретно адресованное слово. Многое зависело и от того, насколько одарен
автор...
То, что пытались делать эти люди, знающие про Логос, казалось мне
бессмысленным, как попытка грести против водопада. Никакой у них тайной
организации не было, просто по цепочкам передавалось то, что найдено, узнано
где-то, или что нужно сделать. Мне казалось странным, как это может
работать, и не было желания участвовать в массовом самообмане. На одну
разминированную мною рукопись наверняка есть сотни других, уходящих к чужим
людям, которые ничего не знают, и любая из них может нести в себе Логос -
как радиоактивный кусочек, как глоток живой воды. Я не спрашивал никого:
зачем и что дальше. Не пытался узнавать: давно ли люди поняли, что пытались
сделать и что - смогли. Я придумывал разные ответы сам, и они мне не
нравились. Радовало хоть то, что никто из моих новых знакомых не стремился
воплощать какие-то утопии, осчастливливать мир в добровольно- принудительном
порядке. Потом я на время перестал приезжать к Орлякову, и общение с
московскими книголюбами стало периодическим.
Скажу честно: я пытался что-то сделать сам. Лечить. Делать счастливыми.
Мстить. Подталкивать судьбу. Так, когда я был на четвертом курсе, родители
переехали в город, где я учился, получили квартиру. Девушка из группы
избавилась от астмы. Отчислили комсомольского стукачка, весьма неприятного
типа. Помирились несколько знакомых. То я верил, что это моих рук... то есть
ручки дело, то не верил. Писать в стол я тоже продолжал. Уже не мог не
продолжать.
Самый безопасный жанр для того, кому подвластен Логос, конечно же,
фантастика. Был это мой вывод, или его подсказал кто-то, уже не важно. Очень
простое решение: не можешь не писать, пиши про выдуманный мир. Одна-две
детали, типа, "он проснулся", "она выключила телевизор" в последней фразе,
конечно тоже помогают, но создание своих миров с этим не сравнить. Вселенные
- здесь и сейчас! И люди - живые. Только ничего из написанного никогда не
придет в этот мир. Поэтому бисеринки Логоса я не прятал, не убирал из
текста. Я мог написать совершенно бессмысленную фразу и развить из нее
сюжет. У меня в голове поселилось множество различных людей, через некоторое
время я не мог сказать, кого из них я придумал, а кто встретился мне в
жизни. Хитрый дедок-ложкорез и уставшая от запаха еды повариха, чертежник,
рисующий по вечерам крохотные миниатюры отточенным карандашом и девушка,
которая не умеет петь, большая семья и одинокий астронавт, мальчик-солдатик
на заставе среди заросших морошкой сопок и кассирша из огромного универмага,
которая на балконе пытается вспомнить названия почти неразличимых в городе
звезд... Все они толкались, стремясь попасть на бумагу, доказывали мне, что
вот именно тут им самое место. Мои рассказы никогда никто не "чистил". Ну,
могли изуродовать в праведном стремлении "довести до ума" те, кто не только
про Логос - про русский язык мало что знали...
Закончив институт, я работал в больнице, писал по ночам или по утрам,
отоспавшись после дежурства. В это время мне довелось поездить на творческие
семинары. Приглашения всегда присылали из Москвы, но мотался я по многим
городам. Ощущение свободы и легкий снобизм этого образа жизни пьянили. Там
встречались старые знакомые - и Орляков в том числе. Мы пили, уже не только
чай, а разговоры все так же напоминали изящный танец с клинками в руках.
Приятное времяпровождение, споры, после которых рождались сюжеты, или
исчезала досада на очередную неудачу. Разговор о соавторстве зашел во время
какой-то конференции. Я уже пробовал писать в тандеме, другой начинающий
автор тоже имел такой опыт. Так что мы начали обмениваться впечатлениями:
чем это лучше, чем хуже. Присутствующие, конечно, разделились, как и мнения:
смех и серьезные доводы, выкрики и шепот на ухо. Вспоминали разные пары
соавторов, которые одним нравились, другим нет. Этот спор мы с коллегой
решили продолжить наедине: что-то он затронул в нас обоих. Заодно
познакомились ближе. Петр, которого иначе, чем Пит, никто не звал, был
осведомлен о Логосе. Более того - он несколько лет был рабочей лошадкой на
этой ниве. Правда, не в Москве. - Я был тогда, можно сказать, пацан. А тут
такие люди, понимаешь? - усмехался он, сидя на подоконнике в моем номере. -
Я был готов на что угодно для них. Ходил на семинары и чувствовал себя
приобщенным. В это время как раз пошла первая волна мистической чернухи:
газеты, тоненькие книжечки. Меня бросили на Кочеткова, как на амбразуру.
Исправлять свои тексты он бы не дал, маньяк. Я даже не знаю, пытались к нему
подступиться или нет. Скорее всего, про Логос он не знал. И, к счастью, дано
ему было немного. Но писал - как в три руки. Оставалось одно: издавать такие
же дешевые лотошные книжечки, и в них печатать нейтрализующие вещи. Он про
конец света - я про рождение Вселенной, он про монстров - я про добрых
пришельцев, - Пит пожал плечами и снова наполнил эмалированную кружку чаем.
- Так и начал писать. Перестал чистого листа бояться. Сперва гнал
количество. Такая шелуха была, главное Логос вложить. Конечно, менял
псевдонимы. Потом устал. Пока отдыхал, придумывал разные способы обезвредить
Кочеткова: письмо ему послать или рукопись подсунуть, например. Даже пытался
написать это письмо... - Пит замолчал, видимо припоминая текст письма.
- А потом, - спросил я, потому что мне показалось: это обо мне, только
я из той реальности ускользнул, не дал поставить себя послушной гирькой на
чашу весов. Шел, судя по всему, четвертый час утра, когда даже у трезвогото
человека голова слегка кружится и развязывается язык. - Что сделали с
Кочетковым? - Сделали, не знаю, кто, только не я. Теперь в его книжках
Логоса нет. Проверяют, конечно, наверняка, но уже для подстраховки. - А ты?
- А я в это время занялся переводными текстами. Понимаешь, переводчик - он
вроде как соавтор писателю. Если они одинаково видят мир - Логос
усиливается. Если по-разному - ослабляется. Халтура вообще на нет его
сводит. Это очевидно. И редко, но бывает, когда переводчик Логосом владеет,
а писатель нет. Вот я занимался тем, что сравнивал переводы. Не столько для
издательства, сколько для анализа. Пробовал сохранить Логос, отходя далеко
от изначального текста. Иногда получалось. Ну, ты знаешь. - А соавторство? -
Это попозже было. Несколько кусков мы погубили - не вышло компромисса, а так
ничего. Вроде как тоннель копать с двух сторон: может встретишься на
середине, а может, будет два тоннеля. - У нас не так было, мы вроде бы
играли... допустим, мяч перебрасывали. Когда в руки, когда в стенку, а когда
и по очкам. - У тебя ж нет очков... А, понял! - Ну да... - мы посмеялись. -
Там есть несколько кусков... Скажем так, неожиданных. - Когда такое
получалось, мы их просто не трогали. Все- таки нельзя разделить - кто что
написал. Это словно третий человек был - состоящий из нас двоих... - Если бы
можно было найти идеального соавтора! - Пит потянулся и перебрался на
кровать. Лег на спину по диагонали. Пожалуй, мы с ним могли бы
попробовать... когда-нибудь... - А какой он, идеальный? Это ведь не экипаж
космонавтов подбирать или там супружескую пару, - Я размышлял вслух или ждал
ответа? - Ну, начнем с того, что она негр... - вспомнил Пит старый анекдот.
- Пожалуй, она - это правильно. Женщина должна лучше дополнять мужчину.
Давай подумаем... Значит, чтобы никаких перерасходов энергии, должна быть
сильно старше... никакого секса, только творчество... - Худенькая,
маленького роста, блондинка со светлыми глазами, не врач, а наоборот - это
милиционер, что ли? - Патологоанатом. Думаю, внешность тут не причем, даже
наоборот: как представлю себе тощую старуху, вот она смотрит, как я кусище
мяса себе жарю, и губы поджимает... Не пьет... Не курит... - Ладно,
внешность оставим, а профессия? - Тоже неважно. Важно, чтобы она до встречи
со мной не писала, а тут вдруг начала... - Творческая дефлорация? - Пит
фыркнул. - Да нет, просто мы же придумываем МНЕ соавтора, а не ей, значит я
в этой паре ведущий. Бывает же, что люди на старости лет начинают рисовать
или петь, а вот она - писать! - Фантастику? - Ну и что? - Ладно, давай
дальше. Значит, лет ей будет около... - Шестидесяти! - М-м... не многовато?
Впрочем, кое-кому столько и есть, а как пишут! Трудная комсомольская юность,
войну на заводе... или в эвакуации? Взрослые дети, взрослые внуки и еще ни
одного правнука, а то будет дергаться. Гуманитарное образование... какое
образование может быть в эвакуации? - Сельскохозяйственное. Верблюдоводство
и ассенизация... то есть мелиорация. Мы еще немного похохмили, но разговор
уже не клеился: слишком хотелось спать. Все это казалось несерьезным трепом,
который забудется через неделю...
Но ровно через неделю - уже дома - я проснулся с твердой уверенностью:
я сделаю это. Чего бы мне это не стоило, сколько времени бы не заняло, я
создам себе этого идеального соавтора. Я начал с пробы пера, с набросков.
Несколько неудачных экспериментов мой пыл не охладили. Придуманный давний
друг (я написал только сцену прощания в пионерлагере) приехал на два дня, по
дороге в горячую точку. Он был весь ужасно правильный и говорил какими-то
книжно-пионерскими фразами. Он рвался совершить подвиг. Похоже, я его сильно
разочаровал. Потом я описал в порыве вдохновения дочку маминой подруги,
которую должен был встретить на вокзале. Я ее никогда не видел, и решил
порадовать себя общением с интересным человеком. Женщина, наделенная на
бумаге различными достоинствами, во-первых, оказалась низкорослой худышкой,
с жутким акцентом и сутулой спиной, во-вторых даже не заговорила со мной,
только поздоровалась. Она, несомненно, была умной, доброй, чуткой, обладала
чувством юмора и замечательной интуицией, но оказалось, что без образования,
хорошей одежды, нормальной работы, здоровья и прочих, опущенных мною в
тексте мелочей, все это не имело значения.
Экспериментальные куски я вставлял в свои рукописи, чтобы они
подействовали. А вот Ее, соавтора, начал "делать" отдельно. Провалялись у
меня эти наброски несколько лет. Смысл кропотливой работы с текстом сводился
не только к тому, чтобы Логос был практически в каждой фразе, но и к
подгонке деталей к реальности. Так, я замкнул цепочку знакомств, через
которую должен буду потом найти ее, на Орлякова. Потом пришлось рыться в
исторических книгах - пытаться воссоздать детство, юность. Я уже знал, что
достаточно одной фразы для их возникновения, но фраза эта не получалась. Не
видел я ее - ни в довоенной Москве, ни в военном Казахстане. Не чувствовал.
Более того - начало появляться отчуждение. Я не мог быть так един, как
задумывалось, с человеком из того времени. Хотя у меня были знакомые вдвое и
даже втрое старше, с которыми мы находили общий язык, общие интересы, но не
до той степени... Иногда мне казалось, что создать на бумаге просто женщину
для себя я смог бы с меньшим трудом. Но жена у меня уже была, вполне
реальная и любимая.
Читал эти наброски я всем, кому не лень было слушать. И надеялся
получить совет, и давал возможность Логосу прорастать в жизнь. Потом правил
куски. Снова читал. Снова правил. Я возвращался к ним, когда писалось легко
и когда наступал кризис, дома и в разъездах. В Москве я бродил по улицам и
выбирал - где ей жить? Какой двор, какой парк она вспоминала в пыльной
степи? Но город слишком поменялся за сорок лет, то и дело мой пыл охлаждали
воспоминания старожилов: то было не так, того вовсе не было, а это
перекрасили... На небольшом сквере, окруженном кирпичными домами
послевоенной постройки, бабуся с коляской рассказывала, что еще 20 лет назад
вместо сквера были деревянные бараки, а до войны вообще начинались
огороды... Бывая в маленьких городках, я думал: может быть здесь ее семья
сошла с поезда и осталась?
В общем-то жизнь моя не изменилась: думает человек о своем и думает.
Были люди, которым я рассказывал о своей задумке. Кому - прямым текстом,
кому - как о сюжете книги. Многие из них знали про Логос, поэтому порой
обсуждали мы это до хрипоты, до сухого першения в горле. Поминали и
греческих философов с их слово- смыслом, и стоиков с эфирно-огненной душой
космоса и семенными логосами, порождающими материальные вещи. Христиане,
отождествляющие Логос с ипостасью Сына как абсолютного Смысла, вообще завели
нас в жуткие дебри, только шуршали страницы книг и выкрикивались найденные
цитаты. Равнять себя с Троицей было лестно: я - память, она - любовь, и
между нами Логос - мысль. Однако, православие толковало все иначе, чем
католичество, и разбираться в этом можно было бесконечно и безрезультатно.
Еще один московский разговор привел меня нечаянным зигзагом обратно к
теме соавторов. Как обычно, к полуночи мы вяло договаривали, готовясь встать
и попытаться успеть на метро. Собралось нас человек пять, не больше. Хозяин,
Вадим, никуда не торопившийся, ненавязчиво занимая половину дивана,
подкидывал фразы, как дровишки в камин, а мы отвечали наспех. И уже в
коридоре, чуть ли не в спину нам, он добавил:
- Вообще-то один крайне успешный авторский коллектив добился многого...
почти две тысячи лет назад.
Что-то дрогнуло во мне. Почему-то мгновенно поплыли в голове картины:
вот они собираются и решают, что делать. Они пишут - порознь, чтобы в спорах
не утратить ни единой крупицы Логоса. И написанное обретает реальность,
водоворотом затягивающую сперва двоих из них, а потом весь мир... В какой
миг, на какой строке они увидели то, что описывали? Что почувствовали, когда
ОН шел по волнам? Сколько строк было рождено вдохновением, а сколько - уже
свершившимся чудом?
Боясь утратить зыбкую сопричастность, я заторопился уйти - от дружного
смеха, от разгоревшегося спора, от уже существующей реальности. Пожалуй -
так думалось мне в темных проходных дворах сталинских домов - мне придется
учитывать написанное ими, вернее, НАМ придется учитывать. Когда мы начнем...
Той ночью я здорово продвинулся вперед. Образ рождался у меня где-то на
пределе бокового зрения, и я описывал его, не поворачивая головы. Плескались
ее волосы и глаза сияли - для меня, я был уверен, что узнал бы ее в толпе -
или в куче фотографий. Я знал - когда мы будем вместе, это поглотит нас
обоих. Я должен буду слиться со своим орудием, чтобы направлять его... ее.
Это будет ближе телепатии, ярче секса, страшнее смерти. Почти как любовь.
Больше, чем любовь. А пока что эта нарастающая мощь действует только на нее,
как кисть - на холст, как резец - на мрамор. По мере обретения сознания в
нее ворвется необъяснимая боль, неосознанная жажда, несмолкающий зов. Потом
все это обретет для нее имя... мое имя.
Но какая-то неправильность сбила меня под утро, пришлось бросить ручку.
Комната, где я жил в тот приезд, принадлежала знакомой Орлякова, которая
куда-то уехала, или специально ушла, а сам Орляков приехал перед работой
проведать меня. Ему я зачитал ночной отрывок - пытаясь поймать ту запинку,
которая мне мешала. Орляков вальяжно развалился на кухонной табуретке, на
которой я сидеть-то опасался, так она была расшатана. Полуприкрыв веки, он
нарочито медленно изрек: - А ты... мнэ-э... когда собираешься... мнэ-э...
сию вещицу закончить? - Понятия не имею, а что? - нарочитое мнэканье меня то
смешило, то раздражало. Не лучшая цитата! - Так... мнэ... определиться бы не
мешало, к скольким годам, допустим... - Ну, к тридцати! - выпалил я.
Действительно, не к пятидесяти же. - Ну и прикинь, друг мой, что за
реальность будет окружать тебя, когда ты... мнэ...разменяешь четвертый
десяток? Кстати, подумай также, как она живет сейчас, пока вы не
встретились... Ведь она же где-то здесь, как я понимаю?
Мы поспорили на эту тему, углубившись попутно в непроходимые дебри
политики и экономики. Наши прогнозы на будущее не совпадали, но что-то
прикинуть получилось. - Более-менее понятно, а теперь пора поместить
твой...мнэ...персонаж в эту реальность, - вытягивая ножищи через всю кухню,
продолжал Александр. - И посмотреть, чего хочется, а что получится. - Ну,
хочется чего-то спокойного. Примерно... ну как там у Пушкина: привычка свыше
нам дана... В молодости ей мечталось, потом работа, замужество, дети, она не
сломалась, а как бы успокоилась, даже не ожидая ничего. Просто такой
потенциал нерастраченный. Пусть пишет с детьми сочинения и чувствует Логос
всюду - даже в женских романах. Не пытается даже графоманить - например,
раз-другой ее раскритиковали... - А потом явится ей твой светлый лик и
позовет в сияющую даль? И она, забыв про радикулит, вставную челюсть и
дачный огородик, вдруг воспрянет духом... - Можно и без огородика... Мне
будет тридцать, ей вдвое больше, сначала, может быть, материнские чувства,
потом ей захочется мне помочь, ее захватит сюжет, она поймет, что этого
ждала... - Я понял, понял. Ты...мнэ... когда-нибудь задумывался над
процитированным местом у Пушкина, кстати? - Ну, я наизусть не помню, как-то
там она служанок звала, типа Селеной, а потом начала звать обычно... Стишки
Дмитрий Смагин.
Иэрл. Познание собственной силы
-==ИЭРЛ. Познание собственной силы==-
-==Пролог.==-
Вставало солнце-
Ах, лучше б оно не вставало-
Слишком длинна эта история, чтобы рассказывать ее, да нет уже
больше сил нести в себе этот тяжкий камень-
Еще до рождения путь мой был известен. Возможно, это и есть
результат, предсказанный Ариадлом: то, что дало тебе силу - убьет
тебя.
До восемнадцати лет я жил достаточно спокойно, чтобы
рассказывать об этом. Было мне два или три знамения, но я только
впоследствии сумел их распознать. А начиналась эта история довольно
банально. С тех пор как стал носить я крестик, не зная ни силы его, ни
предназначения, почему-то мне стало казаться, что жизнь здесь не для
меня. То мне казалось, что я когда- то жил, обладая огромной властью,
был справедлив и милосерден, то будто я порожденье Тьмы и питаюсь
ее силами.
Так уж повелось, что крестик в религии моего народа - святой
символ, и я купил его просто, чтобы почувствовать какое-то единение
с чем-то, не знаю с чем, но, несомненно, с чем-то очень добрым и
светлым. Когда я носил его уже три года, мне стало казаться, что я уже
разобрался в своих ощущениях, мне хотелось чувствовать горячего
коня под ногами, меч в руке, шум битвы, скачущих бок о бок со мной
всадников, но чаще мне просто хотелось скакать по земле. Но всегда в
моих желаниях были конь, один или несколько друзей, меч и простор.
Постепенно я начал осознавать себя, то есть другого себя и это
рассказ о нем, о том, что гложет меня, к чему не могу я вернуться. Ах,
почему я пошел на это, почему сменил простор Иэрла, Ариадла,
Стимпла и маленького Гальприэндорла - моих верных друзей, моего
Быстронога, верного Шлиттера и Илэрру на этот душный и тесный
мирок? Почему?..
-==Глава 1. Иэрл==-
Это было давно, так давно, когда мир был еще юн, когда
тысячелетняя мудрость наших отцов еще не коснулась его девственной
чистоты, когда он был еще свободным миром, и каждый из нас мог
легко проникать сквозь еще тонкие стенки его измерений.
Яркооранжевое солнце величаво всходило над все еще дремлющим
Иэрлом. Засеребрились капельки росы в траве. В густом лесу внезапно
закричал пробудник - и тут же словно ожил лес. Заверещали птицы,
заколыхалась трава, и затрепетала равнина перед новым днем.
Я спал, сидя между двумя здоровенными корнями и прислонившись
к стволу могучего дерева. Мое тело неожиданно стало заваливаться
набок и мне пришлось выставить руку, чтобы не упасть. Это усилие
разогнало сон, и я открыл глаза-
Наверное, будет все-таки лучше, если я буду вести повествование,
как будто видел все это со стороны. Итак-
Лориэлл, мягко спружинив рукой о землю, открыл глаза. Над ним
стоял, уперев руки в бока, Ариадл, глядя смеющимися черными
глазами на его заспанное лицо.
- Вставай, соня, - ласково сказал он, протянув руку.
Вместо того чтобы принять ее, Лориэлл внезапным мощным
броском, неожиданным лишь для неподготовленных людей, но не для
Ариадла, зацепил его за ногу и толкнул в грудь. С радостными
криками они покатились по мокрой от росы траве. Наборовшись,
посвежевшие и размявшиеся, уселись у неглубокого ручейка и стали
приводить себя в порядок. Умывшись и уложив длинные волосы,
аккуратно подвязали их повязками. У Ариадла была серебристая, а у
Лориэлла - небесно-голубая. Соответствующих цветов была у них и
одежда: у Ариадла черные с серебром штаны и такая же рубашка, плащ
у него был чисто черный с серебряной пряжкой на груди; у Лориэлла v
темно-голубые штаны, цвета повязки рубашка с серебряными
крапинками и темно-голубой плащ с такой же серебряной пряжкой,
как у Ариадла. Кроме этого на них были легкие сандалии
соответствующих цветов. Нельзя обойти стороной и их мечи, сейчас
лежащие вместе с плащами у дерева, где они ночевали.
Блестящий, с черной матовой рукояткой и ножнами, меч Ариадла
казался излишне тяжелым и мощным, а роспись серебряных рун на
ножнах и рукояти, черных на лезвии делали его мрачным и опасным.
Да и заклятье, лежавшее на этом мече было очень сильным, так что
владеть им мог либо могущественный волшебник, либо истинный
герой. У Лориэлла меч был длиннее, чем у Ариадла, и тоньше, однако
обладал не меньшей магической силой. Ножны и рукоять были
небесно-голубые, и как у Ариадла - мелкая роспись серебром по
ножнам и рукояти, и золотом по лезвию рун. Звался меч Ариадла v
Скарлет, а Лориэлла - Шлиттер.
Пряжки на груди обоих выдавали побратимов двух могущественных
родов Иэрла, единственного пока населенного измерения. Да и
пряжки были символическими: две руки, сжавшиеся в ритуальном
рукопожатии на фоне дерева Жизни, в основании которого покоились
два меча, соприкасающиеся рукоятями. Повязки же говорили о свободе
от брачных уз обоих.
Вернувшись от ручья, друзья свистнули, каждый по-своему. Тотчас
же прискакали два коня. Один черный, как уголь, другой странной
голубоватой масти. Весело перекликаясь, побратимы оседлали
скакунов и оделись. Затем, вскочив в седла, дали волю своей радости
и, бьющей через край, молодой силе. Необычайные это были кони, и
несли они своих хозяев с необычайной быстротой.
Близки тогда были люди к Создателю, поэтому и владели они его
волшебством, и могли обращаться к нему за
...Закладка в соц.сетях
