Жанр: Электронное издание
Bersen10
...му Ирине и было невыносимо стыдно оттого, что пришлось нарушить границу
доброжелательной отчужденности, которая много лет существовала между ней и свекровью, и
пригласить Агнессу Павловну в сообщницы. Но ничего другого не оставалось.
Впрочем, Агнесса оказалась верна себе. Услышав просьбу невестки, она лишь чуть
приподняла бровь. Этот жест должен был обозначить крайнюю степень ее удивления.
- Но зачем этот розыгрыш? - спросила она. - Почему ты думаешь, он не станет есть
то, что приготовишь ты?
- Потому что он... У него... Врач говорит, у него произошел сдвиг сознания, - с трудом
выговорила Ирина. - Из-за травмы. Такая у него прихоть, и... Ему лучше сейчас ни в чем не
отказывать.
Ей было еще стыднее оттого, что врать можно было совершенно безбоязненно. Проверять
эту ложь, расспрашивая сына, правда ли, что у него произошел сдвиг сознания, свекровь
наверняка не стала бы.
- Странная прихоть, - пожала плечами Агнесса Павловна. - Что ж, пожалуйста, если
врач предписывает. Только напомни, чтобы я предупредила Владимира Георгиевича, что у нас
теперь якобы есть кухарка.
Она не знала, с кем дрался ее сын, и не интересовалась знать - ей хватило сообщения о
том, что это были уличные хулиганы.
- Я всегда говорила Игорю, что он неосторожен в своем демократизме, - сказала
Агнесса Павловна Ирине. - Охранник мог бы сопровождать его до машины. Иначе зачем
держать охранника?
Ирина не стала объяснять, что охранник охраняет не Игоря, а только офис. Ей больно
было даже думать, что произошло в тот вечер, а тем более говорить об этом в спокойном тоне, в
котором говорила об этом свекровь.
Сегодня с утра температура у Игоря была нормальная.
- Но к вечеру, наверное, все-таки повысится, - сказала медсестра, которая ежедневно
информировала Ирину о состоянии здоровья ее мужа. При этом сестра всегда смотрела на нее с
сочувственным презрением. - Все-таки голова - это самое ужасное! Я вот этим летом у
подруги в гостях была, она в Израиле живет, работает в крупном госпитале. Так, рассказывает,
у них там просто чудеса творят. Почку, печень, легкие, все могут из лоскутков сшить, знаете,
после терактов в каком состоянии людей привозят... Но если мозг поврежден - это все, уже не
восстановится.
- Разве у Игоря Владимировича поврежден мозг? - сердито спросила Ирина.
- Во всяком случае, черепно-мозговая травма в наличии, - пожала плечами
медсестра. - И температура третий месяц держится.
Тут Ирина заметила, что собеседница смотрит ей за спину и в глазах ее разгорается
жгучий интерес. Она обернулась и увидела входящую в вестибюль Катю.
Ирина не видела ее с того дня, когда та целовалась с ее мужем во дворе у Покровских
Ворот. Она не знала, бывает ли Катя здесь, в больнице, но скорее откусила бы себе язык, чем
стала бы расспрашивать об этом всезнающий медперсонал.
Значит, бывает.
Правда, Ирина сразу поняла, что Кате недолго осталось здесь бывать: живот у нее стал
уже такой, что можно было подумать, она пришла не навестить больного, а рожать. То ли
оттого, что ей тяжело было нести свой огромный живот, то ли еще от каких-нибудь забот,
которые мучают женщину на сносях, но выглядела она плохо. Лицо сделалось таким бледным,
что маленький носик казался прозрачным, выбившиеся из-под платка волосы стали тусклыми и
больше не светились, под глазами лежали темные круги. Но дело было все же не во внешних
приметах неблагополучия, а в выражении ее глаз.
Глаза у Кати были - как у побитой собаки.
Ирина и сама не знала, как сумела понять это за какие-нибудь полминуты, которые
смотрела на нее, но она вот именно поняла, и очень ясно: глубокая тоска стоит в Катиных
глазах не оттого, что отец ее ребенка попал в больницу, а от какой-то.., растерянности, да, от
глубокой растерянности. Это была тоска одинокой женщины, Ирина не могла ошибиться, в
последние полгода она не раз, глядя в зеркало, ловила в собственных глазах точно такую же
тоску оставленности и одиночества.
Но откуда взяться такой тоске у Кати? Ирина достаточно знала своего мужа, чтобы
понимать: он не бросит женщину, которая от него беременна. Да он и сам подтвердил это, когда
ушел из дому. И его слова: "Это мой ребенок"... Ирина не могла забыть интонацию, с которой
он их произнес. Не бросают своих детей мужчины, которые так о них говорят!
Катя скользнула по ней рассеянным и растерянным взглядом и, развязывая платок,
прошла к гардеробу.
"Не узнала, - поняла Ирина. - Конечно, она же меня один раз только видела... Ну и
хорошо, что не узнала".
Медсестра переводила взгляд с одной женщины на другую; взгляд горел любопытством.
Видно было: она много дала бы за то, чтобы жена богатого, занимающего лучшую отдельную
палату пациента Северского как-нибудь прокомментировала появление его беременной
любовницы.
- До завтра, Наташа, - сказала Ирина. - Я приду в половине двенадцатого.
Иней покрывал уже не только деревья - он стоял в воздухе белой сияющей пылью, и
было похоже, что в город пришел какой-то необъявленный праздник.
Ирина спустилась с больничного крыльца и пошла по Красной Пресне к метро. Больница,
в которой лежал ее муж, была хорошая, хотя Игоря привезли сюда не по этой причине, а только
потому, что она оказалась ближайшей к его офису. К тому двору, в котором его нашли без
сознания и почти без жизни.
Ирина думала об этом каждый раз, когда шла по Красной Пресне. Эти мысли были
тягостны для нее. И особенно тягостны потому, что она сознавала какую-то не правильность
своих нынешних мыслей о муже. Она понимала, что должна была бы чувствовать сейчас
жалость к нему, свою перед ним вину, да мало ли что еще! Но ничего этого в душе у нее не
было. Была лишь отчужденная радость от того, что он выжил - но она была бы рада этому,
если бы речь шла даже о совсем незнакомом человеке, - и такое же отчужденное сознание
изматывающей неопределенности их отношений.
То есть сейчас-то, пока он в больнице, все очень даже определенно. Надо готовить ему
еду, потому что Агнесса Павловна этого не умеет, а Катя.., до Кати ей нет дела; надо ежедневно
давать деньги врачам и медсестрам, потому что оплаченное через кассу лечение не есть еще
полностью оплаченное лечение...
Но вот что будет потом, когда Игорь выйдет из больницы, Ирина не знала. И думать об
этом ей было тягостно.
Только сияющий зимний воздух необъяснимо облегчал эту тягость, когда она шла сквозь
него, чувствуя на своих щеках тоненькие стрелы инея.
Фигуры прохожих размывались в этом искрящемся воздухе, пропадали в радужных
ореолах. И Ирина не сразу поняла, почему один из этих прохожих, мужчина, идущий навстречу
по улице, вдруг остановился так резко, словно налетел на препятствие. Никакого препятствия
перед ним не было, но он стоял, глядя на приближающуюся к нему женщину, и иней оседал на
его плечах, как на ветках дерева.
- Здравствуйте, - сказал он, когда Ирина оказалась в двух шагах от него. - Я знал, что
все-таки вас увижу.
Она вздрогнула, услышав этот голос, и остановилась - тоже так, словно наткнулась на
невидимое препятствие.
- Вы... Опять вы? - разом охрипнув, проговорила она. - Разве я вам.., не все
объяснила?
Она не только объяснила ему все, что должна была объяснить, у нее и сейчас заныла
ладонь, когда она вспомнила, с какой силой ударила его по щеке в тот вечер, через неделю
после драки, когда он попытался остановить ее возле дома для каких-то бестолковых
объяснений.
- Вы объяснили все, - сказал он.
- Тогда зачем вы сюда пришли?
Его очки совсем не запотели и не покрылись инеем. Наверное, он обрабатывал их
каким-нибудь специальным составом. Но Ирине показалось, что они прозрачные от его взгляда.
Его глаза были.., противоположны морозу и инею.
- Чтобы узнать, как себя чувствует Игорь Владимирович. И поговорить с ним, если
врачи разрешат.
- Зачем? - повторила она.
- Я должен с ним поговорить. - В голосе Глеба неожиданно мелькнуло что-то
исступленное. - Должен! Не беспокойтесь, я его утомлять не буду. Только попрошу, чтобы он
переписал заявление. Поймите, Николай Иванцов не имеет к случившемуся никакого
отношения, это просто стечение обстоятельств! Ну, у него такой характер, он... Он настоящий
разбойник, понимаете? Не бандит, а вот именно разбойник. Он не притворяется, просто не
умеет жить как все! И это же из-за меня все произошло, почему же заявление на Иванцова?..
Может, вы заявление напишете? - с надеждой в голосе попросил он. - Что я вас преследовал,
требовал, чтобы вы бросили мужа и вышли за меня замуж. Понятно же, что у меня были
мотивы его ударить. А у Кольки-то никаких!
Он говорил быстро, лихорадочно, но почему-то совсем не жалко. Наверное, его
убежденность в том, что он говорит, была так сильна, что не позволяла испытывать к нему
жалость. А может, не из-за убежденности его, а по какой-то другой причине Ирина чувствовала,
что сердце ее бьется все стремительнее с каждым его словом. И даже не с каждым словом, а с
каждым звуком его голоса...
- Я не буду ничего писать, - глядя в его пронизывающие иней глаза, сказала она. - Я
уже сказала следователю все, что могла сказать, и поверьте, мои слова совершенно ничего не
значат. Вашего друга видели несколько человек, их показания сходятся. И ваше участие,
вернее, неучастие в драке они тоже видели.
- Извините, - опустив голову, глухо произнес Глеб. - Ладно, я пойду.
- Вас к нему не пустят, - сказала Ирина. - Его не разрешают волновать, к нему даже
родителей не каждый раз пускают, только...
Она хотела сказать, что к нему, наверное, пускают только Катю, но прежде чем
произнесла это, вдруг поняла, что ей это совершенно безразлично. Пускают ли к нему Катю,
что будет, когда он выздоровеет, как будет жить она сама... Все это было неважно, а важно
было только то, что иней рассеивался под взглядом человека, которого она держала за рукав
куртки. Она взяла его за рукав, просто чтобы остановить - он уже двинулся в сторону
больницы, - но теперь не могла отвести руку, как будто ее рука примерзла к его рукаву.
Она не произнесла больше ни слова, но, наверное, сила этого странного соединения была
ощутима не только для нее. Глеб медленно поднял голову, вгляделся в ее глаза. Потом
осторожно положил руку поверх ее руки. Выйдя на улицу, Ирина еще не успела надеть
перчатки и почувствовала его прикосновение не рукой только, а всем телом. Правда, это,
наверное, было бы так, даже если бы на ней были дворницкие рукавицы.
- Сегодня вас точно к нему не пустят, - не слыша своего голоса, повторила она. И
добавила:
- Не уходите.
Они целовались так долго, что прохожие стали оборачиваться на них с осуждением, как
будто они были в чем-то виноваты. Впрочем, им это было все равно. Конечно, они были
виноваты, и оба знали свою вину. Но к тому, что происходило сейчас между ними, к тому, что
так властно и мощно накрыло их своим крылом, их вина не имела отношения.
Глава 2
- Хочешь чего-нибудь? - Глеб оперся локтем о подушку и заглянул Ирине в глаза. Вряд
ли, правда, он разглядел их вблизи, лишь дальнозорко прищурился. - Вина, может?
- Ничего не хочу. - Она потерлась лбом об его ухо и уточнила:
- Ничего дополнительного. Только тебя.
Ей смешно и странно было собственное бесстыдство - в словах, во всем теле. Наверное,
это и не бесстыдство вовсе было, а... Ах, да какая разница!
Глеб наклонился и поцеловал ее. Его губы в самом деле пахли вином, но не так, как
пахнут губы человека, который выпил вина, да ничего ведь они и не пили. Губы его сами были
как вино - голова у Ирины кружилась от его поцелуев. Ей казалось, что она целуется впервые
в жизни, и это тоже было странно и смешно.
Ей даже было совсем по-особенному больно - так, как будто он был ее первым
мужчиной. Вот уж это было так непонятно и неловко, что она и думать об этом стеснялась... Да
нет, ничего она не стеснялась! Она любила мужчину, рядом с которым лежала голая поверх
одеяла, и если бы быть с ним вот так, голой, полностью ему принадлежащей, можно было не в
его комнате, а только на людной улице, она не постеснялась бы и этого.
Никакие внешние подробности не имели значения по сравнению с возможностью быть с
ним.
- Устала... - сказал Глеб, когда поцелуй окончился. - Ночь уже. И замерзла.
Она хотела сказать, что не устала и не замерзла, но он обнял ее, согревая, и она не стала
ничего говорить. Пусть думает, что замерзла!
А устала... Господи, да как можно устать от того, что любовь пронизывает все твое тело,
и вся ты тогда превращаешься в тело, а потом, когда эти горячечные минуты проходят, любовь
пронизывает уже не тело твое, а сердце, и тогда ты превращаешься в сердце, и все это любовь,
и вся ты - любовь!..
Сначала Глеб вел себя с нею так, как будто мог вот-вот потерять; Ирина чувствовала это в
каждом его движении.
- Глупенький, - шепнула она, когда он, словно спрашивая, хорошо ли это для нее,
коснулся ее живота, а потом рука его скользнула вниз и замерла. - Делай что хочешь. Я не
исчезну.
Это было во время первых ласк - когда он раздевал ее, сидя на краю кровати, а она
неподвижно стояла перед ним, смотрела на его руки и не могла пошевелиться, завороженная их
прикосновениями. Наверное, он не понимал, что означает ее неподвижность, потому и
спрашивал у нее разрешения на эти прикосновения, без слов спрашивал.
А потом уже и без слов не спрашивал.
И вот теперь обнимал, согревая, хотя она вовсе не замерзла.
Игорь никогда не бывал с нею груб, и у Ирины как будто бы не было причин удивляться
мужской ласке, направленной на нее. Но она почему-то удивлялась и, когда Глеб ласкал ее, не
верила, что это происходит с нею.
Она думала о Глебе и об Игоре - не сравнивала их, а просто думала о них обоих.
Вообще-то и все бесконечное, полное мучительных событий время, которое она знала Глеба,
Ирина думала о них обоих. И даже в последние, страшные два месяца... Но до сегодняшнего
дня она гнала от себя эти мысли, они казались ей постыдными, в последние два месяца даже
преступными. А теперь она просто знала, что эти мысли в ней есть и незачем их гнать.
Так сложилась ее жизнь, и надо быть честной перед своей жизнью.
- Это ты, наверное, замерз, - сказала Ирина. - У тебя топят плохо.
Теперь она поцеловала Глеба сама, прижавшись не только губами к его губам, но и
животом к его животу. И сразу почувствовала, какая жаркая волна прошла по его телу - вниз
от губ к животу, еще ниже...
- Разве плохо? - глядя на нее туманящимися карими глазами, шепнул он. - А мне
казалось, ничего... Я не обращал внимания. У меня обогреватель есть. Включить?
Ирина хотела сказать, что ничего включать не надо - не надо вставать с кровати,
отрываться от нее, - но Глеб уже встал, выдвинул из-под стола обогреватель на колесиках.
Стол стоял близко к кровати, потому что комната была совсем маленькая, но Ирине все равно
жалко было, что она не чувствует Глеба в эти коротенькие мгновения.
Она встала тоже и обняла его сзади. Он замер, вслушиваясь в нее.
- Отомри. - Ирина улыбнулась и дунула ему в затылок. - Это просто я. А не
виртуальный фантом.
Он тихо засмеялся - наверное, в затылок она дунула щекотно - и включил
обогреватель.
Одновременно засветился стоящий на столе монитор; видимо, он не был выключен, а
просто погас оттого, что хозяин надолго о нем забыл. Ирина всмотрелась в заставку: звездное
небо, темное море, плывущий по морю парусник.
- А я это видела, - удивленно сказала она. - Ну точно, видела!
- Это я на сайте одного музея нашел, - сказал Глеб.
- Я в нем была, в этом музее. Это на Канарах, да? -Звезды, которые светили
Колумбу? - улыбнулась Ирина.
- Ну да, - кивнул Глеб. - Тебе смешно?
- Мне хорошо...
Конечно, она вспомнила этот музей сразу же, как только увидела картинку на мониторе,
хотя была там давно, шесть лет назад.
Они с Игорем решили отдохнуть не на Тенерифе, а на Гран-Канария, потому что на
первом острове было много русских, а на втором их не было вовсе: на Гран-Канария не летали
чартеры из Москвы. Игорь не любил отдыхать, как он это называл, в плотном кольце
соотечественников, да и Ирина не любила тоже: ее утомляла куротная бесцеремонность
посторонних людей. Впрочем, если бы и любила, то не стала бы спорить. Два месяца перед
отпуском были у мужа такими изматывающими, что домой он приходил только ночевать и
засыпал как каменный. Игорь заключал какой-то долговременный контракт, который, как он
сказал, мог вывести его бизнес на принципиально новый уровень, а в такие моменты он бросал
на достижение успеха все, не считаясь ни с силами своими, ни со временем.
Потому они и выбрали для отдыха Канары, а не, например, Италию. В Италии было много
священных камней и священных же соблазнов эти камни осматривать, а на Гран-Канария
можно было просто лежать на океанском берегу, в дюнах, на бело-золотом песочке, за много
столетий нанесенном сюда из Сахары ветром сирокко, и предаваться блаженному безделью.
- Вот когда тебе пляж надоест, - говорила Ирина, - можно будет съездить в
Лас-Пальмас. Просто погулять, город посмотреть.
- Мг-му... - с закрытыми глазами сонно отвечал Игорь. - Пальмы - это да-а...
В Лас-Пальмас они поехали только в последний день: раньше Игорю никак не надоедали
ни пляж, ни безделье. Столица острова оказалась самым обыкновенным маленьким южным
городком - с платанами и пальмами на улицах, с просто и добротно выстроенными домами.
- И что здесь смотреть? - сказал Игорь. - Обычный испанский город. Ну, с
Канарскими балконами.
На деревянные резные Канарские балконы, которые считались местной
достопримечательностью, они насмотрелись за полчаса. Потом Ирина обнаружила в
путеводителе музей Колумба, и они зашли туда - без особого интереса, потому что в том же
путеводителе было сказано, что ни одной принадлежащей Колумбу вещи в этом музее не
сохранилось. Это был просто губернаторский дом, в котором Колумб останавливался, когда по
пути в Америку пристал к здешнему берегу, чтобы починить свои корабли.
Они побродили по дому, Игорь остановился возле большой модели парусника, а Ирина
подошла к витрине, в которой была устроена какая-то композиция. Композиция, впрочем,
оказалась незамысловатая: ребристая картонная поверхность изображала океан, к ней были
приделаны маленькие кораблики, а сверху было нарисовано небо. Можно было включить
лампочку, и тогда в небе загорались дырочки-звезды. Ирина улыбнулась, включила лампочку и
прочитала на табличке название композиции.
"Звезды, которые светили Колумбу", - гласило это название.
Это была наивная попытка привлечь в музей посетителей - картонное море, созвездия из
лампочек... Но Ирина почувствовала, что все это почему-то будоражит ее воображение. Она
видела разные страны, она бывала в лучших музеях мира, но звезды, которые светили
Колумбу... Было в этом что-то очень живое и необыкновенное. Вглядываясь в хоровод звезд
над картонным морем, она вдруг почувствовала себя не взрослой женщиной, которая многое в
мире увидела своими глазами и потрогала своими руками, а маленькой девочкой, которая
видела мир совсем не таким, каким видели его все вокруг, и страшно этого стеснялась, и была
поэтому замкнутой, печальной. Детство давно кончилось, Ирина давно научилась выглядеть в
глазах окружающих правильно, как все. И вот вдруг...
Насмотревшись на модели парусников и муляжи подзорных труб, Игорь подошел к жене
и сказал, что проголодался и готов пообедать в ресторанчике на пляже Кантерас, как они и
собирались.
Их Канарский отпуск оказался удачным - они отлично отдохнули. Но и через неделю, и
через месяц, и через год Ирина вспоминала из этой поездки только звезды, которые светили
Колумбу.
И через шесть лет она вспомнила их снова.
- Я по Сети бродил, - сказал Глеб, - и случайно звезды эти увидел. У меня в детстве
книжка про Колумба была, я ее любил. Думал, тоже путешествовать буду. Но не с кем
оказалось. А одному мне как-то.., ничего и не надо. Ну, был бы я, например, поэт, тогда да. А
так - зачем одному?
Это было так удивительно - вот это, что их поразили одни и те же звезды, увиденные в
разных местах, отдельно друга от друга! Хотя разве не более удивительным было то, что свело
их самих - не в воображении свело, а наяву?
Когда Катя была маленькая, то не понимала, почему их город Ростов называют Великим.
- Великий - это же большой, да? - спрашивала она маму. - А наш Ростов разве
большой? Он же хороший!
Она не могла представить, что слова "большой" и "хороший" - это не
противоположности. Все большое казалось ей пугающим, а значит, плохим. Как, например, лев
в заезжем зверинце - он был очень большой, смотрел на Катю злыми желтыми глазами, и она
так его испугалась, что он снился ей потом целую неделю, заставляя просыпаться с плачем.
А город ее был добрый, как мамина шкатулка для шитья. Шить мама не умела, но
шкатулка для шитья у нее все-таки была. Эту шкатулку когда-то привез с войны ее папа, то есть
Катин дедушка. Другие привозили одежду, часы и сервизы, а дедушка только шкатулку. Зато
она была очень красивая, деревянная, с перламутровыми картинками на крышке. Дедушка
закончил войну в Китае, мама говорила, что так необычно сложилась его солдатская судьба.
Внутри шкатулки было еще множество маленьких лаковых шкатулочек, в которых лежали
разноцветные пуговицы, Катя не видела таких ни на какой своей или маминой одежде, и
шелковые нитки, и маленькие блестящие ножницы, и серебряный наперсток, и кусочки
причудливых кружев. Ни с одной игрушкой Катя не любила играть так, как с этой шкатулкой!
И точно такой же - любимый, добрый - был ее город Ростов. А никакой не Великий!
Жалко только, что в любимом городе Ростове не было совсем никакой работы для мамы.
То есть работа, конечно, была, но очень тяжелая. Уборщицей в магазине, например, или
продавщицей в киоске. А здоровье у мамы было такое, что она не могла долго работать на
тяжелой работе - у нее начинали болеть руки и ноги, и ее забирали в больницу. Болезнь
называлась ревматизм. Бабушка всегда плакала, когда произносила это слово.
Но когда мама не болела, они жили очень хорошо.
Кате казалось, что они с мамой и бабушкой живут в своем маленьком домике на окраине,
как пуговицы в китайской шкатулке: им красиво и уютно. Она мало ела и медленно росла,
поэтому ей надо было совсем немного еды и одежды, и то, что у них мало денег, ее нисколько
не угнетало.
И все-таки она выросла и в один непрекрасный день поняла это сама.
День был непрекрасный потому, что Катя пошла устраиваться на работу; это было летом
после десятого класса. Ей оставалось учиться в школе еще год, и мама с бабушкой очень не
хотели, чтобы она начала работать и даже просто подрабатывать. Они хотели, чтобы после
школы она попробовала поступить в какой-нибудь институт, но Катя понимала, что это
желание неосуществимо. Она училась неплохо, но все-таки не настолько хорошо, чтобы быть
уверенной в том, что сдаст вступительные экзамены. К тому же многие ребята, которые
закончили ее школу год или два назад, в институты все-таки не поступили, хотя были самыми
что ни на есть отличниками. Их родители рассказывали Катиной бабушке, что одних отличных
отметок для поступления мало, а нужны деньги - как везде.
Поэтому, как ни расстраивались мама с бабушкой, Катя решила заработать денег еще до
окончания школы. Конечно, не на поступление - для этого нужны были такие деньги, которых
она не заработала бы никогда, - а хотя бы на платье к выпускному вечеру. Это было глупое,
детское желание, но что же делать, если все свое детство она любила читать сказки, и даже
сейчас любила, только читала их теперь тайком. А в сказках - ну просто во всех, хоть братьев
Гримм, хоть Андерсена, хоть в русских народных! - обязательно наступал момент, когда
прекрасная девушка становилась счастливой. И главным признаком ее счастья было то, что она
надевала чудесное платье.
Сказочные книжки, в которых Катя об этом читала, были старые, еще бабушкины,
поэтому картинки в них были очень красивые. И платья на этих картинках были нарисованы
такие, что у нее захватывало дух.
Что такое счастье, Катя не знала, и как его добиться, не знала тем более. Да и можно ли
его добиться?.. Она очень стеснялась такой своей мысли и никому никогда ее не высказывала,
но все-таки думала: а вдруг для того, чтобы добиться счастья, достаточно просто надеть
прекрасное сказочное платье? Ну, пусть не для очень большого счастья, но хоть для самого
маленького? Ей хватило бы!
В общем, она пошла устраиваться на работу, не сказав об этом ни маме, ни бабушке.
Про эту работу ей рассказала одноклассница Наташа. И не только рассказала, но даже
предложила помочь с устройством. Какой-то Вадим, друг ее старшего брата Сергея, купил
гостиницу, хоть и маленькую, но в старой части города. И для этой гостиницы ему нужен был
персонал.
- Там у него такой лом, что мало не покажется, - объяснила Наташа. - Ну, дерутся за
места, это ж понятно. Но Серега обещал, что Вадик меня возьмет. Конечно, только на лето, но
хоть так. Если не боишься, я попрошу, чтоб и тебя взял.
Катя совсем не боялась. А чего бояться, это же друг Наташиного Сергея, а Сергея она же с
детства знает!
Вадим набирал работников, вернее, работниц, лично. Из окна его кабинета открывался
вид на просторное озеро Неро, по воде скользили солнечные лодочки, и это было очень
красиво, но Вадим в окно не смотрел. Он смотрел на девчонок, которые по три заходили в его
кабинет, и взгляд у него был такой ленивый и недовольный, как будто все эти девчонки были
какими-то кикиморами болотными, хотя, на Катин взгляд, они были очень даже симпатичные.
И вообще, не все ли равно, симпатичные они или нет, если, как сказала Наташа, для них
остались только вакансии посудомоек в гостиничном кафе?
Когда Катя вместе с Наташей и еще одной девчонкой - Ирой с соседней улицы, она ее
тоже знала с детства, - вошла в кабинет, Вадим встретил их как раз таким недовольным
взглядом. Но тут же глаза его сделались цепкими, как крючки, в них блеснул огонек. Катя не
поняла, почему это произошло, он ведь просто скользнул по ней взглядом. Он быстро
расспросил всех трех
...Закладка в соц.сетях
