Жанр: Электронное издание
Bersen10
... не остается, - вяло согласился Глеб.
Тон его Кольке не понравился.
- С подругой поссорился? - догадался он. - В смысле, с женой его?
Глеб не ответил. Он надел очки, но, прежде чем его глаза скрылись за бликующими
стеклами, Колька успел разглядеть в них глубокую тоску.
- Помиришься, - убежденно сказал он. - У них же семь пятниц на неделе. Вот седьмая
пятница настанет, и помиришься.
Конечно, он хотел успокоить непутевого Глебыча, который даже в такой аховой ситуации
думал не о том, о чем должен был бы думать всякий нормальный человек. Но дело было не
только в попытке успокоить...
Колька был искренне убежден в том, что сказал Глебу. У женщин тоже была другая
жизнь, но не из лесного оконца, а такая, которой он не понимал, не хотел понимать, и в которой
ему не было места.
Да и нужно оно ему разве было, место в их жизни?
Глава 11
Он вернулся домой поздно, в темноте.
Из-за всей этой кутерьмы, в которую Глеб так неловко влип, Колька уже в который раз
возвращался домой ближе к ночи. Впрочем, отчета от него никто не требовал. Если Галинка
была не в отъезде, то они с дочкой ложились рано, потому что обе были жаворонками, а если
она уезжала в командировку, то Надя чаще всего ночевала в соседнем доме, у Колькиных
родителей. Правда, в последние полгода она уже не перебиралась на время маминого
отсутствия к бабушке с дедушкой - говорила, что это не обязательно. Колька не спорил. Дочка
чуть не с пеленок сама решала, что для нее обязательно, а что нет, и никогда не ошибалась.
Закрывая входную дверь, он постарался потише щелкнуть замком, на кухню прошел
бесшумно и включил не верхний свет, а маленький светильник над кухонным столом. Он был
голодный как волк - за весь этот суматошный и нервный день не нашлось времени даже
перекусить, да и негде было. Не со следователем же обедать, ну а Глебыч никакого желания
поесть не выказал.
- Пап, не кусочничай, есть суп, - вдруг услышал Колька. В этот момент, нырнув в
холодильник, он на весу отрезал большой шмат вареной колбасы от целого батона. - Мы для
тебя уже в тарелку налили, я сейчас в микроволновке разогрею.
Надя стояла на пороге кухни в длинной, до пят, ночной рубашке с нарисованными
сонными зверюшками. У нее самой вид был совсем не сонный.
- Ложись, ложись, - сказал Колька. - Ну что ты вскочила? Как будто я сам не
разогрею!
- Но не разогреваешь же, - резонно заметила она. - Садись за стол.
Колька давно уже понял, что дочка отлично разбирается в сцеплении житейских мелочей,
из которых состоит быт. В отличие от него, она всегда знала, где лежат наволочки, а где
кухонные полотенца, есть в доме запас сахара или он остался только в сахарнице, сколько дней
не киснет молоко в мягких пакетах и сколько в твердых... У него голова начинала ныть, как
больной зуб, когда он - нечасто, правда, - пытался вникнуть во что-нибудь подобное, а его
маленькая дочь управлялась со всеми этими подробностями легко, как умелый капитан со
своим кораблем.
Он сел за стол. Надя поставила в микроволновку глубокую керамическую миску с супом
- Колька не любил тарелок, в которые с трудом помещается воробьиная порция, - вынула
хлеб из прозрачного контейнера - Галинка привезла его из какой-то командировки, хлеб в нем
долго не черствел, - положила его на деревянную дощечку, достала из холодильника
блюдечко с заранее нарезанной зеленью... Кольке казалось, что все это она делает
одновременно, хотя ни одно ее движение не выглядело поспешным.
- На второе котлеты, - сказала Надя, придвигая к нему другую тарелку, неглубокую, на
которой были красиво разложены три котлеты, внушительная горка пюре и кружевная
оборочка салата. А это-то все когда она успела разогреть? Просто уму непостижимо! - Папа,
ты ешь, а я пока с тобой поговорю. Мне же завтра рано в школу, времени не будет.
- Излагай, - улыбнулся Колька. - А то ты у нас такая занятая, что с тобой кроме как
ночью и правда не поговоришь.
- Я хочу поехать в Германию.
- На осенних каникулах? - спросил Колька. - Они у тебя когда?
В Надиной школе учились по какой-то сложной новомодной системе, каникулы почему-то
полагались не после каждой четверти, а чаще, но длились каждый раз не больше недели.
- Нет, ты не понял. Не на каникулах. Насовсем.
- Как насовсем? - Теперь Колька действительно не понял. - В каком смысле?
- В прямом. Я хочу там жить и учиться.
- Но это же потом, после школы? - оторопело спросил он.
Ну конечно, с его дочки станется завести разговор о грядущей учебе лет за десять до того,
как в этом возникнет необходимость!
Надя покачала головой:
- Не после. В Кельне есть школа, в которую принимают иностранных детей. С
пансионом. То есть с общежитием.
- Что-то ты путаешь. - Он тоже покачал головой, пытаясь привести в порядок
взбудораженные мысли. - Ну, иностранных детей ладно, но не с десяти же лет!
- С девяти.
Она сидела, подперев руками подбородок, и смотрела на него внимательными черными
глазами. Колька вдруг вспомнил, как однажды, Наде было тогда три года, какая-то старушка
сказала ей в метро: "Что же ты, деточка, глазки по утрам не моешь?" - и она заплакала от
обиды. Она всегда была аккуратная и умывалась по утрам без напоминаний.
И вот сейчас, глядя в дочкины глаза, он понял, что ее отъезд - дело решенное.
- А.., почему ты меня про это спрашиваешь? - хрипловато проговорил он.
Вообще-то он хотел спросить не почему, а зачем она его про это спрашивает, но не
повернулся язык. Он ведь и сам прекрасно понимал, почему дочка спрашивает его о том, что
они с мамой уже решили без него... Да просто потому, что делает вид, будто он есть не то, что
есть - спортсмен-неудачник, без денег, без каких бы то ни было жизненных перспектив, - а
настоящий мужчина, глава семьи, который, будучи главой семьи, вправе принимать важные
решения... Он не был таким мужчиной ни для жены, ни для дочери, это была объективная
реальность, и Надя не могла этого не понимать. И именно поэтому делала вид, что советуется с
ним.
Она промолчала.
- Что мама говорит? - все-таки спросил он.
Трудно было выдерживать ее молчание.
- Мама согласна. Она уже в эту школу съездила, все посмотрела и с директором
поговорила. Пап, мне там будет лучше.
И это тоже было объективной реальностью, Колька был достаточно сообразителен для
того, чтобы это понимать. Конечно, ей будет лучше в предсказуемой, правильно
организованной жизни, для которой она отлично приспособлена, чем в жизни непредсказуемой
и неорганизованной, в которой только и умеет жить ее отец.
- И где ты школу эту откопала?
Горечь дрогнула у него в горле совсем помимо его воли.
- В Интернете. А потом по "аське" с одной девчонкой из Хорватии познакомилась, она в
этой школе учится, и она мне все подробно рассказала. Пап, там правда хорошо. Там...
Что хорошего в этой немецкой школе, Колька уже не слушал. То есть уши его, конечно,
слушали, но голова в этом процессе не участвовала. Горечь поднялась выше горла и заполнила
всю его голову.
- Но она же платная, школа твоя, - посередине Надиной фразы вдруг спросил он. -
Как же...
- Мама сказала, на это она сумеет заработать, - быстро ответила Надя.
И тут же покраснела. Она была тактичная девочка и, конечно, понимала, как неприятен
для отца и собственный жалкий вопрос, и ее ответ, который вообще-то был ему известен
заранее.
Ему на это не заработать никогда, можно и суммой не интересоваться.
- Ложись спать, Надюшка, - сказал он. - Я второе съем и тоже лягу.
- Ладно. - Она встала, потянулась совсем по-детски, шмыгнула носом. - Не обижайся,
па. Это же не из-за вас, я же вас люблю! Просто мне этого почему-то хочется. Но в этом же нет
ничего плохого, да? Никому же плохо не будет, если я туда поеду.
- Не будет. - Он постарался, чтобы его улыбка не выглядела жалкой. - Ложись,
ложись.
Есть расхотелось. Колька поставил тарелку с котлетами обратно в холодильник, а пустую,
из-под супа, в раковину. Он уже включил воду, чтобы ее вымыть, и только потом вспомнил про
посудомоечную машину. Галинка купила ее совсем недавно, и он еще не привык к тому, что
посуду теперь можно не мыть.
Жизнь, внутри которой он существовал, была устроена разумно и правильно, а теперь вот
его дочь собиралась устроить ее еще разумнее, еще правильнее. В этом действительно нет
ничего плохого - для него ничего плохого; для нее это не просто неплохо, а очень даже
хорошо.
И почему от понимания такой простой вещи ему становится так тоскливо?
Впрочем, особо гадать о причинах тоски не приходилось. Конечно, если не врать самому
себе.
Причина была только в том, что Колька не знал, для чего он нужен в этой разумно
устроенной жизни. И устраивалась, и шла она без его участия, и он не мог объяснить этот
странный.., как его.., парадокс!
У него хорошая жена, хорошая дочь, он их любит, и они любят его, в этом можно быть
уверенным. Но если кто-нибудь спросит его, нужен ли он своей хорошей жене и хорошей
дочери, с такой уверенностью он уже не ответит... А если его спросят, нужны ли они ему?
"Да пошли вы подальше с такими вопросами!" - зло подумал он об этих неведомых
любопытствующих.
Он не понимал, когда это стало так. В первый год их с Галинкой жизни? Вроде бы нет...
Когда родилась Надя? Или когда он понял, что спорта в его жизни больше не будет?
Да какая разница, когда его жизнь стала тем, чем стала! И какая разница, предполагал он
это или нет, когда познакомился со своей будущей женой?..
Это было летом, и даже сейчас его залил изнутри яркий солнечный свет, как только он об
этом вспомнил.
Она пришла в раздевалку сразу после награждения. Непонятно, как ей удалось
проникнуть в святая святых. То есть это тогда Кольке было непонятно, а потом-то, и очень
скоро, он понял, что для нее не существует преград. Она была не беспринципная, а
стремительная; люди чувствовали в ней это и не вставали у нее на пути. Может, опасались, а
скорее просто ленились.
Как бы там ни было, а через пять минут после награждения, сидя на лавочке в углу
раздевалки, блаженно щурясь на заветный кубок, диким напряжением всех сил выигранный в
городском чемпионате по многоборью, Колька неожиданно услышал:
- Привет. Поговоришь со мной?
Он чуть с лавочки не упал - откуда здесь взялась девчонка? Но, приглядевшись, решил,
что падать с лавочки, пожалуй, не стоит, а если стоит, то вместе с ней. Девчонка была до того
хорошенькая, что у него даже зубы свело. То есть нет, это он не правильно подумал, она была
не просто хорошенькая, как десятки других девчонок, на которых он западал, а какая-то...
Задорная, что ли? Она была светловолосая и черноглазая, и черные ее глаза блестели как-то
по-особенному, он никогда не видел такого блеска. Она смотрела на него чуть исподлобья, а
глаза все равно блестели.
- Привет, - улыбнулся Колька. - Чего ж не поговорить - без проблем! А про что?
- Про твою победу. Давно ли тренируешься, доволен ли тренером, кто твой кумир в
спорте, какие соревнования тебе предстоят в ближайшее время.
- Тихо, тихо, не все сразу! - Он слегка опешил от ее деловитости. - Тебе-то все это
зачем?
- Напишу про тебя. Я из газеты. Из "Комсомольской жизни".
Никакого комсомола давно уже не было и помину, но газета с комсомольским названием
по-прежнему оставалась очень даже известной.
- Ого! - удивился Колька. - Там таких молодых держат?
- Там толковых держат.
- А ты толковая?
- Кто бы сомневался. Ну так как, расскажешь? Только я музыку выключу.
Музыка неслась из магнитофона. Колька всегда включал эту музыку после соревнований,
она помогала плавно выходить из сильнейшего напряжения, в котором он их заканчивал.
- Чем тебе музыка не нравится? - хмыкнул он.
- Да глупая. И громкая слишком.
- У меня дома получше есть, - тут же сообщил он. - Может, пойдем послушаем? Там
и.., поговорим.
Каждые летние выходные родители уезжали на дачу, вернее, на огород с дощатым
сарайчиком за сто километров от Москвы, и Колька использовал их отсутствие с максимальной
пользой для себя.
- Да? - Глаза ее теперь не просто блестели, а смеялись, даже хохотали. - А если мне
твоя музыка не понравится?
- Ну, тогда... - Колька смотрел в ее глаза, и ему казалось, что он пьет какое-то
необыкновенное, с пузырьками веселящего воздуха, вино. - А тогда ты оденешься и уйдешь!
Он почему-то знал, что она не обидится на его нахальство. Она и не обиделась, а
расхохоталась, и уже не глазами, а вслух.
- Ладно, Иванцов, - сказала она, отсмеявшись, - излагай про свои спортивные
достижения. Музыку в филармонии послушаешь.
- А зовут тебя как? - спохватился Колька.
Она так увлекла его, так задурила ему голову этим своим необыкновенным блеском глаз,
что он только сейчас догадался спросить такую простую вещь.
- Галина Иванова. Сокращенно Галинка.
Тут уж засмеялся Колька. Правда, сразу сдержал смех, потому что причина для него была
глупая: он вдруг подумал, что если она будет его женой, придется добавить всего одну букву в
ее фамилию. Можно даже паспорт не менять, просто аккуратно вписать эту недостающую
буковку... Конечно, мысль была дурацкая. С какого перепугу он вдруг стал бы жениться в
неполные двадцать лет?
Галинка в самом деле не обиделась на его музыкальное предложение, но и домой к нему
все-таки не пошла. Она в две минуты выудила из него нужные сведения здесь же, в раздевалке
- ей надо было написать коротенькую, в несколько строк, заметку, поэтому сведений
требовалось не много, - и направилась к выходу. По дороге она нажала на кнопку
магнитофона и сказала:
- Наслаждайся музыкой, Иванцов!
Мелькнула в дверях клетчатая юбочка; Галинка исчезла.
Через неделю Колька с удивлением понял, что никак не может ее забыть. Всю ее - и этот
смех, и будоражащий блеск глаз, и даже юбочку. Каждая клеточка на этой юбочке словно
дразнила его: "А я тебя обману! Заманю и обману, я хочу тебя обмануть!" - и больше всего
ему хотелось, чтобы эта дразнилка сбылась.
Еще через неделю он позвонил в "Комсомольскую жизнь" и попросил к телефону Галину
Иванову; оказалось, что она работает не в спортивном, а в информационном отделе. Конечно,
она вполне могла быть где-нибудь на журналистском задании, даже в командировке, но ему
очень не хотелось, чтобы это было так. Это было бы слишком грустно, а он не любил грустить.
Она оказалась на месте.
- Галинка, - сказал Колька. И вдруг понял: только от того, что он произнес ее заводное
имя, ему стало так весело, как прежде бывало лишь после большой удачи на трудных
соревнованиях. - Галинка, - с удовольствием повторил он, - может, музыку послушаем?
- Иванцов, - ни секунды не задумавшись, кто ей звонит, ответила она, - я сегодня про
голландского фермера должна написать. Который за каким-то лядом в Подмосковье
хозяйствовать перебрался. Так что мне не до твоей музыки, добраться бы в его глухомань.
- Так я тебя отвезу! - предложил он.
У отца была старая, но вполне еще ходкая "копейка", и Колька время от времени брал ее
для своих нужд. Нужды эти обычно бывали связаны с девчонками, вот как сейчас.
- Я и сама доеду, - засмеялась Галинка. - Ну что, Иванцов, нечем больше меня
заманивать?
- Нечем, - засмеялся в ответ Колька. - Ну так давай просто так встретимся.
- Ну так давай, - неожиданно согласилась она. - Ты не знаешь, шиповниковое
мороженое бывает в природе?
- Шиповниковое? - опешил Колька. Он не любил сладкое и понятия не имел, какое
бывает мороженое. - Найдем, - уверенно пообещал он. - Хоть шиповниковое, хоть..,
одуванчиковое.
Одуванчики золотились в траве вокруг стадиона, на котором он каждый день
тренировался, и смотреть на них было так же весело, как в Галинкины глаза. А шиповниковое
мороженое... Если бы для того, чтобы его добыть, понадобилось штурмом взять какой-нибудь
мороженный завод, Колька сделал бы это не задумываясь.
Шиповникового мороженого он для Галинки так и не нашел; наверное, его все-таки не
было в природе. Ее вообще интересовало то, чего не бывает в обыкновенной жизни, это Колька
понял очень скоро. Шиповниковое мороженое, рисунки в пустыне Наска, зверек бинтуронг из
семейства виверр, музыкальный инструмент термен-вокс и еще многое, о чем Колька впервые
услышал только от нее.
Но все это было не важно. Все это ее, конечно, интересовало, но как-то.., не становилось
предметом вожделения.
- Это все есть же где-то на свете, - сказала она однажды. - Значит, это можно увидеть.
Я и увижу, когда очень захочу.
Это было через неделю после того, как они целый вечер разыскивали шиповниковое
мороженое, а точнее, просто гуляли по городу и болтали - обо всем, ни о чем, главное, с такой
легкостью, что Кольке казалось, он вот-вот оторвется от земли и взлетит. Колька по спорту
знал, каких усилий стоит отрыв от земли, но когда он болтал с Галинкой и смотрел в ее глаза,
то был уверен, что никаких усилии это не требует вовсе. Ни с одной девчонкой, которых у него
к девятнадцати годам перебывало множество, он такого не чувствовал.
А в то утро, когда Галинка сказала, что когда-нибудь увидит все, что очень захочет
увидеть на белом свете, они проснулись в его комнате от того, что солнце выискало щелочку в
занавесках и защекотало им глаза яркими летними лучами. Сказала она это, правда, не сразу -
проснувшись, они сразу принялись целоваться, прижимаясь друг к другу голыми, горячими
после сна телами, потом повторилось то, что было вчера вечером - руки и ноги их сплелись
замысловатым и очень крепким сплетением, из-за которого они стали так близки друг к другу,
что даже не заметили, как слились совсем... И какое это было слияние, какое сплетение! Колька
чувствовал, что все у нее внутри обнимает его и одновременно отталкивает, он отдавался ее
внутреннему объятию и преодолевал отталкивание, он вскрикивал от того, что это происходит
вот так, одновременно, и смеялся от того, что эта одновременность так необыкновенна... И
даже то, что он оказался первым ее мужчиной, было хоть и приятно, но не так уж важно по
сравнению с восторгом, который она давала ему каждым своим движением. И как она только
знала, какие ее движения так хороши для него?
- А я ничего такого и не знаю! - засмеялась Галинка, когда он спросил ее об этом. -
Делаю, как мне хорошо, и все. Значит, нам с тобой хорошо одно и то же.
Это Кольке понравилось. Он недавно расстался с женщиной, которая была на пять лет его
старше, только потому, что во время секса она объясняла, что именно ей нравится, и
предупреждала, когда будет готова испытать оргазм. Она была хорошей любовницей, но думать
про ее оргазм и выполнять указания по его организации Кольке было неприятно.
А с Галинкой все было иначе. Она не обременяла его ничем, и при этом им обоим было
хорошо.
Вот только встречи у них получались слишком редкие. Колькины родители еще не вышли
на пенсию, поэтому ездили на дачу не так часто, как ему хотелось бы, а Галинка и вовсе жила в
общежитии - она училась на журфаке МГУ, а в "Комжизни" была просто на летней практике.
И то, что при таких редких встречах она вскоре сообщила ему о беременности, привело
Кольку в совершенную оторопь.
- Почему беременная? - глупо спросил он.
- Потому что ты, Иванцов, меня оплодотворил, - объяснила она. - У тебя в школе что
было по биологии? Про яйцеклетку и сперматозоид проходил?
- Проходил, - мрачно сказал он. - Ну, и что теперь?
- Теперь будет происходить процесс вынашивания.
- Сдурела ты, что ли? - разозлился Колька. - Какого еще вынашивания?!
- Девятимесячного. То есть уже восьми.
Говоря эту чушь, она была совершенно спокойна. И глаза блестели как обычно, разве что
с чуть большим любопытством. Ей явно было интересно то, что будет происходить в эти девять
месяцев, и Колька видел по ее глазам: ей интересно то, что будет происходить с ней, вернее, в
ней, а то, что будет при этом происходить с ним, ее совершенно не интересует.
- Дура! - заорал он. - Ты на что рассчитываешь?!
- На свое крепкое здоровье.
- А кормить его кто будет? Надеешься, я?
- Слушай, Иванцов, - наконец поморщилась Галинка, - если ты сейчас же не
заткнешься, я уйду и больше не приду. А если заткнешься, - добавила она, - то мы с тобой
немедленно полюбим друг друга еще раз, и даже, может быть, два раза подряд, если маловато
покажется. И получим море удовольствия.
И такие блестящие чертики запрыгали при этом в ее глазах, что у Кольки губы пересохли,
и одного раза ему, конечно, показалось маловато.
Вся следующая неделя была посвящена тому, чтобы обрисовать Галинке жуткую судьбу
матери-одиночки. Колька уверял, что ни в коем случае на ней не женится, что он собирается
посвятить свою жизнь спорту, а не прокорму младенца, что ей еще целых четыре года учиться,
а она же так мечтала стать журналисткой, сама же ему говорила, а какая же журналистка с
лялькой на руках, а... Галинка выслушивала все это с полной невозмутимостью, и Колька
понимал, что причина ее невозмутимости проста: ничего этого она не боится. Не боится быть
матерью-одиночкой, уверена, что сама прокормит ребенка, не собирается бросать учебу,
обязательно станет журналисткой, как мечтала...
В конце этой недели он плюнул и сказал, чтобы завтра она взяла с собой на свидание
паспорт, потому что они идут в загс подавать заявление.
- До чего ж ты, Иванцов, самоуверенный, - пожала плечами Галинка. - Кто тебе
сказал, что я собираюсь за тебя замуж?
- Как? - растерялся Колька. - А.., за кого же ты собираешься замуж?
- Пока ни за кого. Я еще молодая. Вот стану старая, тогда и выберу себе подходящего
мужа.
При мысли о том, что она будет выбирать себе какого-то постороннего мужа - а Колька
представил себе процесс этого выбора так ясно, как будто был не нормальным спортсменом, а
каким-нибудь художником с излишками воображения, - он готов был жениться на ней даже не
завтра, или когда там полагалось по загсовским правилам, а сегодня, то есть немедленно. Она
нравилась ему, нравилась вся, она ему даже больше чем просто нравилась, он хотел ее каждую
минуту, если с утра он не видел ее блестящего взгляда, то к вечеру прожитый день казался ему
совершенно пустым!
Поэтому страсть, с которой Колька принялся уговаривать Галинку принять его
предложение, оказалась равна страсти, с которой он только что уговаривал ее сделать аборт. А
ребенок... Ну, пусть рожает, если хочет. Черт ее отговорит сделать то, чего она хочет!
Она оказалась отличной женой. За все десять лет их совместной жизни Колька ни в одну
минуту не пожалел о том, что женился именно на ней, - ни в легкую минуту, ни в тяжелую и
горькую.
Разные минуты бывали в его жизни за эти десять лет.
И вот теперь он сидел один на кухне в своей уютной, чистой квартире и не знал, кому, для
чего он нужен в этой жизни и кто нужен ему. И почему это стало так, и когда - не знал тоже.
Часть II
Зимние морозы ударили неожиданно, поэтому не сковали мокрый от осенних дождей
город холодом и льдом, а подернули его бахромой густого инея. Пока Ирина шла от метро до
больницы, таким же инеем покрывалась ее шуба, ресницы, брови. Если она случайно замечала
свое отражение в витрине, то думала, что похожа на дерево.
Впрочем, слово "думала" было не правильным. Так, мелькало что-то по краю сознания и
исчезало прежде, чем успевало стать мыслью.
Она ходила в больницу каждый день и ни разу за два месяца не видела мужа. Палатный
врач, с которым Ирина поговорила в первый же день, когда Игоря перевели из реанимации,
сказал:
- Я не рекомендовал бы вам его посещать. Конечно, при желании вы сумеете обойти мой
запрет, я же не могу караулить дверь в его палату. Но не советую. Он выжил чудом, мы сами не
понимаем, как это произошло, мы готовились в лучшем случае к длительной коме. И если он
категорически отказывается вас видеть... Поверьте, сейчас не время выяснять супружеские
отношения. Не тревожьте его, дайте ему прийти в себя.
Что можно было на это возразить? Ирина и не возражала. Каждый день она приносила в
больницу еду, которую рекомендовал тот же палатный врач, - сначала это был только бульон,
потом разрешили протертые супы, потом паровые фрикадельки... Полчаса после того, как
санитарка относила еду в палату, Ирина ждала в больничном вестибюле: вдруг ее попросят
подняться наверх, в травматологию? Но каждый раз санитарка только возвращала пустые
миски, оставшиеся после вчерашней еды, и говорила:
- Иди, иди, чего ждешь? Не зовет он тебя. Мамашу спросил, кто, мол, ему готовит, ну,
она и сказала, что кухарку наняла. Как ты велела. А тебя не зовет. Иди, иди.
Ирине казалось, что о ее отношениях с мужем осведомлена вся больница. О том, что он
отказался ее видеть, что ей пришлось просить свекровь, чтобы та сказала, будто сама посылает
ему еду, иначе он и от еды отказался бы... Когда Ирина вспоминала о своем разговоре с
Игоревой мамой, ей становилось так стыдно, что начинало щипать в носу.
Она встретилась с Агнессой Павловной не в тот первый вечер, когда, задыхаясь, вбежала в
больничный коридор и с колотящимся у самого горла сердцем остановилась перед дверью
реанимации. Игоревы родители отдыхали в Таиланде, и Ирина не стала сообщать им о том, что
случилось с сыном. Она знала, что Игорь и сам не сообщил бы им об этом.
Однажды он сказал ей:
- Не надо ставить людей в такую ситуацию, в которой они вынуждены будут проявить
не лучшие свои качества. Мои родители никогда не любили никого больше, чем себя, и уже не
полюбят. При этом они дали мне хорошее образование, да и воспитали не худшим образом.
Чего еще?
Ирине не хотелось услышать от свекрови по телефону, что тур заканчивается только через
две недели, что билеты куплены с фиксированной датой, и ведь они с мужем не врачи, ничем
помочь не могут... Может, Агнесса Павловна ничего этого и не сказала бы, но ставить ее в
такую ситуацию, в которой она могла бы это сказать, Ирина не стала.
У нее были со свекровью ровные, спокойные, без Достоевских страстей отношения. Они
были людьми одного круга - Иринин отец работал в Министерстве иностранных дел, как и
отец Игоря, Агнесса Павловна одобряла выбор своего сына, и даже отсутствие внуков не
вызывало у нее сожаления... В самом деле, чего еще?
Поэто
...Закладка в соц.сетях
