страница №1
Отто ЛацисПочему Россия не Китай
ыВестник Европы» 2001, №2 ФИЛОСОФИЯ. ПОЛИТИКА
Очень легко в наше время прослыть специалистом в экономике. Знания, аргументы, анализ Ц ничего этого не требуется, надо только заявить о неожиданном открытии, отменяющем все наскучившие заботы. К примеру, книга Андрея Паршева УПочему Россия не АмерикаФ мгновенно стала бестселлером, хотя трудно представить себе более концентрированное собрание нелепостей. Автор провозглашает главным фактором, от которого зависит экономическое развитие, природные условия, а среди природных условий Ц теплый либо холодный климат. И выходит у него, что у России никаких шансов на успешное экономическое развитие нет, потому что климат слишком холодный, а значит, и хлопоты наших реформаторов оказываются совершенно лишними.
Даже самый неосведомленный читатель сообразит, что в таком случае Греция должна быть богаче Швеции, а Уганда богаче Канады Ц однако в жизни наблюдается обратное. Известно также, что, к примеру, затраты на охлаждение воздуха при жаре выше затрат на отопление при морозе Ц почему же именно холода должны сковывать рост экономики? Не только климат Ц вообще природный фактор никогда не был и не может быть главным для экономики в целом. Конечно, его следует учитывать в конкретных решениях Ц не разводить ананасы в тундре либо северных оленей в тропиках, но в целом не природа все решает, а человек. Советский Союз, к примеру, имел более половины мировых площадей лучших в природе почв Ц черноземов, однако в последние свои годы стал крупнейшим импортером хлеба. Среди самих советских республик худшие почвенно-климатические условия имела Эстония Ц она же собирала и самые высокие в Союзе урожаи зерновых.
Подобным примерам несть числа. Российская природа заставляет при строительстве зданий нести дополнительные затраты на теплоизоляцию, зато японская природа требует затрат на повышенную сейсмостойкость, что явно дороже, а кроме того Ц и на отопление зимой, и на охлаждение летом. Это не помешало японцам стремительно обойти нас в экономическом развитии. Излишне добавлять, что Россия даже в нынешних, урезанных по сравнению с СССР границах остается страной, самой богатой в мире по запасам полезных ископаемых. И если это стало общепризнанной причиной нашей бедности, а не богатства, то виной тому не климатические причины, а социально-политические.
Сытость крепостных
Почему же автор настаивает Ц и весьма агрессивно Ц на откровенно нелепых утверждениях? Потому что у него есть политическая цель, по отношению к которой все разговоры о климатических бедствиях России Ц не более чем маскировка. Он не любит рыночные реформы, призывает отказаться от рыночных ориентиров и вообще вернуться к политике самоизоляции, словно забыв о том, что именно она и привела Россию к нынешнему кризису. Утробная реакционность его экономических воззрений особенно ясно проступает, когда он начинает восхвалять хозяйственную систему сталинских времен, Ц и уж тут его фантазия не знает удержу. Чего стоит хотя бы утверждение, будто УИ.В.Сталин был рыночником, грамотным и последовательнымФ.
Впрочем, тут скорее не фантазия, а позиция. Паршев рассуждает о снижении цен в послевоенные годы, утверждая, что Ублагодаря высочайшей квалификации сталинских экономистов удавалось рассчитывать цены таким образом, чтобы и товарного дефицита не было, и не оставалось непроданного товараФ, и при этом Уудалось рыночные цены сбить Ц не указами, а выпуском продукции на государственных предприятияхФ. Было бы даже странно, если бы такое обширное собрание мифов не включало одной из главных сказок Ц о товарном изобилии при сталинских снижениях цен. Посему стоит вспомнить некоторые подробности, относящиеся к тому времени.
Разговоры об отсутствии дефицита в те годы Ц не вранье, а наглое вранье. В достатке было в государственной торговле только продовольствие и только в Москве, Ленинграде, Киеве и закрытых городах. В прочих было то, что прекрасно описано у Валентина Распутина в УУроках французскогоФ Ц художественном произведении, представляющем собой одновременно точнейший социологический очерк. Даже в Риге Ц не привилегированном, но полупривилегированном городе Ц я помню бесконечные очереди за маслом и сахаром. Однако и в Москве люди годами стояли в очереди за швейной машинкой, телевизором, автомобилем Ц все это, разумеется, в отечественном исполнении, об импорте и не слыхивали. Целые категории известных в мире товаров Ц к примеру, холодильников Ц в СССР сталинского времени вообще не появлялись, многолетние очереди за ними выстроились только в хрущевское время. Нечего и говорить о главном дефиците Ц дефиците жилья. Даже в Москве комната в коммуналке в доме с удобствами была пределом мечтаний Ц большинство жили в бараках, в домах без удобств. Тем не менее, повторю, еды в московских магазинах тех лет, когда шли снижения цен, Ц с 1948-го по 1954-й Ц хватало. Как это достигалось?
За счет феодальной Ц если не сказать рабовладельческой Ц эксплуатации крестьян. Прежде всего, у колхозов отбирали за символическую цену практически всю продукцию общественного хозяйства, в котором крестьяне работали Уза палочкиФ. Затем отбирали и значительную часть продукции личного подсобного хозяйства, владелец которого обязан был заплатить денежный налог, натуральные налоги (молоко, яйца, мясо, масло, кожа Ц телячью шкуру в год со двора отдай, даже если нет коровы), обязан был подписаться на заем. Денег на заем и налоги взять было неоткуда, поскольку денежную зарплату в колхозах ввели только при Брежневе. Значит, надо было, не думая о голодных детях, свезти еще часть продукции личного подворья на рынок. Благодаря этому в районных центрах и малых городах на колхозных рынках товара было много, он был дешевым, а государственная торговля могла снять с себя заботу об этих городах. Ну а для того, чтобы крестьяне не бежали от такой жизни, их лишили паспортов. Эти документы, без которых в нашей стране шагу не ступить, колхозникам выдали только при Хрущеве.
Три четверти населения Ц крестьяне и жители непривилегированных городов Ц жили впроголодь, несколько миллионов узников ГУЛАГа и о такой жизни только мечтали, но в избранных центрах еда по низким ценам в магазинах присутствовала. И с учетом последнего факта следует признать, что экономисты, выстроившие такую систему, понимали законы рынка, в отличие от более поздних советских правителей. Но их экономическая грамотность была сродни специфической грамотности грабителя, который знает, как правильно вспарывать чужие кошельки.
Сталинское злодейство неповторимо, несмотря на то, что Паршев называет его Усистемой, которая работалаФ. В наши дни такую систему не выстроить. А потому идеи Паршева, за которыми, как их ни приукрашивай, стоит именно такая система, являются не более чем реакционной утопией. Однако популярность крикливой книжки показывает, что тяга к экономической мифологии далеко не изжита. Поэтому заблуждения менее очевидные могут укореняться в общественном сознании всерьез и надолго, могут даже становиться основой государственной политики. Один из самых типичных примеров Ц легенда о желательности и доступности для России повторения Укитайского чудаФ.
Секреты не нашего чуда
Наличие самого УчудаФ сомнений не вызывает. Два десятилетия экономический рост в Китае держится на уровне, близком к 10 процентам в год. На протяжении жизни одного поколения валовой внутренний продукт увеличился в пять раз Ц этого вполне достаточно для того, чтобы страна преобразилась неузнаваемо. Из аутсайдера мировой экономики Китай превратился во вторую индустриальную державу мира и в обозримом будущем выйдет на первое место по общему объему производства. Пекин, который по условиям жизни большинства населения еще недавно не дотягивал до Москвы двадцатых годов, сейчас напоминает Москву шестидесятых Ц эпохи массового строительства УхрущевокФ. Оценить этот переворот по достоинству может тот, кто видел традиционную пекинскую улицу Ц не с УудобствамиФ во дворе, а с одним УочкомФ на целый квартал, на улице. Средний уровень жизни в Китае поднялся примерно до половины российского Ц за этим стоят и сотни миллионов людей, живущих в прежней нищете, в особенности в глубинных районах китайского Севера и Запада, но за этим и специальные экономические зоны, где средние заработки, пожалуй, повыше, чем в любом российском городе.
В России бытуют разные версии относительно происхождения Укитайского чудаФ. К примеру, идеологи из тех, кто воспитывают народ со страниц УСоветской РоссииФ, ставят на первое место то обстоятельство, что в Китае реформами руководит Компартия и осуществляются они в рамках социалистического строя.
Насчет партийного руководства ответ прост: не могла наша КПСС руководить рыночными реформами по той простой причине, что ее руководящий аппарат был их непримиримым противником. Склонявшегося к этим реформам Горбачева его собственные подчиненные объявили предателем и свергли. Ну кто ж виноват в том, что Зюганов Ц не Дэн Сяопин!
Вопрос о социализме несколько сложнее прежде всего потому, что никто, по сути, не знает, что это такое. Как ни тужились создатели сталинской политэкономии социализма, собственного общепринятого и непротиворечивого определения социализма родить не смогли. Наиболее распространенная версия сводится к тому, что это есть строй общественной собственности на средства производства. Но определение самой общественной собственности в рамках научного марксистского подхода остается загадкой. Самые ретивые сторонники социализма вслед за Сталиным объявляли кооперативную собственность второсортным видом общественной собственности, подлежащим в будущем переводу в разряд государственной (что и осуществлялось в СССР довольно быстро). Общественное отождествлялось с государственным. Проблема, однако, в том, что само государство Карл Маркс считал не чем иным, как частной собственностью бюрократии, Ц и вся повседневная практика советского УсоциализмаФ подтверждала это абсолютно неопровержимо. Потому и погиб этот строй, что такая форма собственности Ц корпоративная собственность чиновничьего слоя Ц была неэффективна, ибо не устраивала не только эксплуатируемые массы наемных работников, но и саму бюрократию, жаждавшую превратить корпоративную собственность в личную. Что и было ей в итоге позволено (не в этом ли секрет бескровного характера новейшей русской революции?).
В реальности, а не в иллюзиях и обещаниях, существует лишь один социализм: строй и политика, соблюдающие в развитии производства приоритет социальных целей, приоритет общего благосостояния. Такой расплывчатый социализм в большей или меньшей мере реализуется в отдельные периоды в ряде наиболее богатых стран Европы и Америки. Если принять такое представление о социализме, то надо признать, что Китай пока довольно далек от него просто потому, что это в целом еще бедная страна. Учтем и то, что границы социально ориентированной социально-экономической политики определяются не только количественно, то есть не только объемом материального потребления. Такая политика предполагает, кроме того, приоритет личного перед государственным, незыблемость личных прав и свобод. Китайская политическая традиция пока совсем иная, рядовой человек для нее значит очень немного.
Помню такой эпизод. Последняя моя поездка в Китай, состоявшаяся пять лет назад, была организована с помощью коллеги Ц китайского журналиста, работавшего в Москве. Маршрут включал посещение Шэньчженя Ц едва ли не самой знаменитой из специальных экономических зон. Этот трехмиллионный город, выросший за пятнадцать лет из рыбацкого поселка на границе с Гонконгом словно специально для того, чтобы достойно представлять континентальный Китай к моменту, когда Гонконг вернется в лоно отечества, поражает не только 80-этажными зданиями и тысячедолларовой средней зарплатой жителей. В основе его экономики Ц индустрия высоких технологий. На заводе персональных компьютеров в цехе, именуемом Учистой комнатойФ, где работают с микроскопическими деталями, я спросил: ну уж здесь-то второй смены нет? Здесь есть и третья смена, ответили мне. В коридоре у дверей отдела кадров стояла стайка новобранцев Ц 17Ц18-летних мальчишек и девчонок. На лицах Ц ожидание счастья: попасть в Шэньчжень считается великим везением. Денежные переводы из их зарплаты будут целым состоянием для огромных семей в деревне. УМногие из них бегут отсюда через два-три года: не выдерживают ритма труда на заводеФ, Ц сказал мне сопровождающий.
На обратном пути проезжали квартал общежитий Ц огромных зданий, похожих снаружи на большие студенческие общежития в Москве. Я спросил, нельзя ли туда заглянуть. УНельзя, Ц ответили мне, Ц это хозяйство фирмы, разрешить может только онаФ. Ц УА какие там условия?Ф Ц УУ разных фирм по-разномуФ, Ц ответили мне. В Москве, работая над материалом для газеты, я наткнулся на тассовскую информацию о пожаре в рабочем общежитии в Шэньчжене, при котором сгорели 19 человек. Поколебавшись, я включил ее в материал, в целом весьма положительный: мне действительно понравилось увиденное в Китае. Через несколько дней китайский коллега, организовавший поездку, пришел оживленный и рассказал о большом успехе моей статьи: ее с сокращениями перепечатала главная партийная газета УЖэньминь жибаоФ, что считается большой редкостью. Я спросил, не обидело ли хозяев упоминание о пожаре и девятнадцати сгоревших. УПодумаешь, Ц ответил собеседник. Ц В прошлом году был пожар Ц сгорели двести человекФ.
После освобождения от безумств, которые творила Убанда четырехФ, в Китае начиная с 1980 года утвердилась прагматическая экономическая политика, направленная не на идеологические цели, а на решение конкретных проблем. Политика стала адекватной реальным условиям, существующим в Китае, Ц вот и весь секрет УчудаФ. Сами подобные условия, между прочим, сегодня не существуют в России. Дело в том, что Китай Ц более молодая индустриальная держава, чем Россия. Он, в отличие от нас, не исчерпал самые доступные Ц экстенсивные Ц источники экономического роста. Главный из этих источников Ц трудовые ресурсы. Простой переход одного работника из сельского хозяйства с его преимущественно ручным трудом в промышленность повышает производительность труда работника (его вклад в производство валового внутреннего продукта страны) в несколько раз. Трудно придумать более сильный фактор роста, чем этот переход.
В России массовый исход из деревни в город начался в конце девятнадцатого века и в основном завершился в шестидесятых годах двадцатого века. Именно в этот период (за вычетом времени войн и некоторых коммунистических экспериментов) в России (или в Советском Союзе) отмечался экономический рост не менее быстрый, чем в Китае последнего двадцатилетия. В начале двадцатых годов, когда действие этого фактора соединялось со специфическими особенностями восстановительного периода, промышленный рост в СССР достигал 40 процентов в год.
Массированная индустриализация Китая, способная дать аналогичный эффект, началась в середине двадцатого века, но с конца пятидесятых годов до конца семидесятых политика Убольшого скачкаФ и Увеликая пролетарская культурная революцияФ больше разоряли экономику, чем способствовали ее росту. Особенно губительной оказалась система Ународных коммунФ, лишившая стимулов к труду большинство населения страны Ц сотни миллионов крестьян. Начиная с 1980 года отказ от народных коммун в деревне и постепенный перевод на рыночные рельсы всей экономики обеспечили элементарную адекватность экономической политики требованиям и условиям развития. К этому добавился такой уникальный фактор, как огромные инвестиционные возможности зарубежных, прежде всего гонконгских, китайцев, эти возможности были также разумно использованы, в том числе и посредством создания специальных экономических зон.
Воспоминание о площади Тяньаньмэнь
Особая тема Ц политическое развитие Китая эпохи Дэн Сяопина. Этот несомненно мудрый вождь соединял либерализм в экономике с идеологической жесткостью и отсутствием политической демократии европейского типа. Символом этой политики стали события 1989 года на площади Тяньаньмэнь. Соединение экономического либерализма с политическим авторитаризмом лежит в основе наиболее правдоподобной и убедительной, а потому и наиболее живучей версии о причинах китайских успехов. Значение этой версии для России определяется ее притягательностью для нашей бюрократии: вот обеспечим народу сытость без лишних свобод Ц и избавимся от всех проблем. Может быть, оно бы и лучше для народа: проще, надежнее, чем эта морока с демократическими реформами, не давшая ясных результатов за целое десятилетие?
Попробуем ответить на два вопроса: возможно ли применить такую модель в современной России и может ли это быть хоть в чем-то полезным для России?
Кажется очевидным, что в современной индустриальной стране, то есть в стране с более или менее образованным населением, невозможно длительное время культивировать авторитарную политическую систему, опираясь только на насилие. Даже такая крайняя степень подавления личности, какая была достигнута в сталинском государстве, держалась не только на насилии. Нужна была еще какая-то морковка Ц если не для всего населения, то для достаточно значительного политически влиятельного меньшинства. В том числе и знаменитые сталинские ежегодные снижения цен рассчитаны были, и весьма точно, на привлечение на сторону власти политически влиятельного меньшинства Ц населения столиц и городов оборонной промышленности Ц за счет эксплуатации распыленного и политически бессильного большинства Ц крестьянства. Когда крестьянство утратило положение большинства, за счет ограбления которого можно было обеспечить привилегированное положение меньшинства, стала невозможной и политика, опиравшаяся на декретные снижения цен.
Политика времен Хрущева и затем Брежнева, никак не менее авторитарная, чем политика современных властей Китая, также не ограничивалась такими действиями, как новочеркасский расстрел при Хрущеве и УперевоспитаниеФ диссидентов психушками и особыми зонами при Брежневе. Эта политика включала, во-первых, неустанную пропаганду будущего благосостояния в грядущем коммунистическом обществе и, во-вторых, постоянное повышение уровня материального потребления. Эта политика рухнула тогда, когда не оказалось ресурсов для роста уровня жизни и тем самым была подорвана также надежда на пришествие коммунистического рая.
Современный Китай дает своим гражданам куда более ощутимые доказательства того, что политика властей определяется заботой о благе народа. Рядовому китайцу даровано не только стремительное повышение уровня материального потребления Ц ему дано и неизмеримо больше личной свободы, экономической и политической, чем это было на памяти нынешнего поколения, в 50Ц70-х годах. Кошмар Укультурной революцииФ означал не только мучения интеллигенции. Политическая система тех лет также лишала малейших возможностей проявления личности самый многочисленный класс: крестьянство, загнанное в концлагеря по имени народные коммуны. Нынешняя система, освободившая китайский народ от этого ужаса, означает для него гигантский прогресс не только экономический, но и политический Ц и нужды нет, что она дает китайцу меньше свобод, чем имеется у американцев или французов. Она дала китайцам больше свобод, чем было когда-либо у китайцев. Когда-нибудь эта система исчерпает свой естественный ресурс Ц экономический и политический, Ц и тогда, возможно, нашего великого соседа ожидают великие потрясения. Но это произойдет нескоро.
Теперь представим себе, что кто-либо попытался выстроить в России нечто подобное политическому строю, существующему в Китае. Если для китайца этот строй означает великий прогресс, то для россиянина он означал бы очевидный регресс, да еще в условиях наших экономических трудностей, отсутствия ощутимого роста благосостояния. Ясно, что из этого ничего не получится, внедрить авторитарную систему УкитайскогоФ типа в России невозможно.
И не нужно. Просто нет разумных причин для того, чтобы стараться избегать нормального демократического развития. Да, демократия Ц трудоемкий и сложный способ управления. Она содержит немало опасностей и возможностей злоупотребления со стороны государства Ц наша история содержит особенно много доказательств этого. Но ее недостатки и опасности также в решающей степени связаны со стадиями роста общества.
Следует признать, что сталинская система, представлявшая собой крайнюю степень подавления свободы и демократии, находила мощную опору в жизненных представлениях и стремлениях значительных народных масс. Октябрьская революция Ц от взятия Зимнего до разгона Учредительного собрания, Ц представлявшая собой в правовом отношении военный переворот, совершенный небольшой группой вооруженных людей, опиралась в то же время на массовые народные движения, в первую очередь крестьянские. Вожди Октября в полной мере использовали анархистские, антигосударственнические настроения огромных демократических масс, особенно в армии, Ц иначе они просто не могли бы победить. Реквизиции хлеба и национализация в пору Увоенного коммунизмаФ, а позднее раскулачивание в ходе коллективизации опирались на массовые левеллерские настроения деревенской бедноты. Репрессии тридцатых годов сопровождались массовыми митингами с требованиями смертной казни для людей, которых участники митингов в глаза не видали. В еще большей степени то же самое относится, видимо, к Китаю времен правления Мао. Хунвэйбины, использованные как инструмент репрессий против интеллигенции и части партийно-государственных кадров, представляли собой, несомненно, массовое демократическое движение.
Развитие демократии, как и все историческое развитие, проходит свою эпоху варварства. Эта варварская демократия при неумелом использовании, а тем более при сознательном злоупотреблении легко может быть использована для подавления свободы и насаждения диктатуры. На деле очень часто именно так и происходит Ц примером тому не только Россия и Китай. Чего стоит хотя бы история кубинской революции, начинавшейся с победы самого демократического движения над самой мрачной диктатурой. Однако условия, при которых демократия может стать отрицанием демократии, не являются постоянными и неизменными. Усиление или ослабление этих условий прямо связано со стадиями цивилизационного развития.
Формация и цивилизация
Мы редко обращаем на это внимание, потому что российское политическое сознание, на первый взгляд пронизанное отрицанием надоевшего марксизма, на самом деле до сих пор по-настоящему не владеет иными методами анализа общественного развития, кроме марксистских. Мы отбросили скорее то, что есть в марксизме разумного и научного, сохранив все его недостатки. В том числе один из самых существенных: преувеличение формационного анализа развития и пренебрежение цивилизационным анализом. Этот недостаток, свойственный самому Карлу Марксу лишь отчасти, страшно разросся в сталинистском варианте УмарксизмаФ и ни в малейшей степени не преодолен современным политическим сознанием. Совершен лишь самый примитивный ход: перемена знака. Раньше мы говорили, что капитализм Ц это плохо, а социализм Ц хорошо. С августа 1991 года социализм представляют в глазах общества плохим, а капитализм Ц хорошим. Малая надежность и малая полезность такого переворота в сознании подтверждена уже тем, что при первых трудностях в Укапиталистическом строительствеФ стали снова звучать голоса, утверждающие, что социализм Ц это не так уж плохо. Мы обречены ходить по этому заколдованному кругу до тех пор, пока не поймем всю степень условности формационного анализа вообще. Он полезен при научном исследовании характера существующих отношений, но теряет всякий позитивный смысл, как только превращается в инструмент политического планирования, в средство постановки задач развития.
Впрочем, и при простом исследовании имеющегося строя формационный анализ может повести к глубочайшим ошибкам в случае одностороннего увлечения им. В частности, при изучении и оценке развития России в двадцатом веке увлечение формационным анализом привело к полному игнорированию цивилизационных процессов, которые на самом деле были и остаются едва ли не более важными в реальной жизни, чем формационные.
Любопытный факт: в сотнях сочинений, присылаемых школьниками старших классов на конкурс работ по истории, проводимый обществом УМемориалФ, ясно выступают на первый план два главных в глазах подростков события народной жизни в минувшем веке: коллективизация и Великая Отечественная война. Народное сознание определенно расходится с официальной доктриной, насаждавшей в течение почти всего столетия представление о том, что важнейшим событием не только отечественной, но и мировой истории была Октябрьская революция (кстати, таков и распространенный взгляд, насаждаемый в наши дни, лишь с обратным знаком: будто бы это важнейшее, но отрицательное событие).