Жанр: Электронное издание
smertv
... Неужели к моей
двери? Пусть все погибнут, если так нужно, господи, все пусть погибнут.
Только спаси, сохрани, помилуй меня. У меня жизнь впереди. Я поеду в
Петербург, я никогда сюда больше не вернусь, обещаю тебе, господи. Только бы
выбраться, я на все согласен. Я раздам все свое состояние бедным, только
выведи меня.
В грохоте явились промежутки, и он прекратился наконец. Тогда раздались
звуки самые непонятные.
Что-то тащили по земле, и у самого окна - зашлепало. Были рабочие мерные
крики, которые он помнил у персидских грузчиков, когда они выгружали кладь.
Раскачивались, вскрикивали и бросали, а потом шлепало. Свист раздался у
самого окна, словно от тонких досок. Но, опускаясь, доски не стучали, они
мягко ложились. Тут же, за окном, неподалеку, рядом; люди ухали, когда доски
ложились.
Он подтянулся к окну, отогнул занавес, и ему показалось, что со двора его
все видят. Все же он не мог противиться: доски свистали. Еще подтянулся он и
стал смотреть одним глазом.
Черные балки висели. Он смотрел довольно долго и понял: балки висели с
крыши его и Аделунговой квартиры, с противоположной стороны, не так уже
близко, через двор, и на уровне второго этажа. Мягкий звук не прекращался у
самого носа, а он ничего не видел, кроме балок. Он приподнялся еще, на
руках.
Бежал персиянин, обхватывая толстые вязки дел, кружились листки, тащили
громадное зеркало, мальчик бежал с охапкой форменного платья, в охапке белел
рукав рубашки. Мальчик остановился и стал шарить глазами по земле: что-то
вывалилось из платья.
Тогда он закосил вниз, смотрел с минуту и без шума, мешком упал на пол.
Все были голые. Желтоватая спина была на уровне его ног. Была большая
пирамида из голых. Старик с ножом, очень близко от него, возился над
мертвецами. Трое сарбазов били досками, уравнивая кучу.
Они лежали, обнимая друг друга, непристойно.
Без роду без племени лежал человек на ковре, час, другой, третий. Спать
он не спал, но и не бодрствовал. Он был как сонная рыба.
Потом, в неизвестный час, у двери завозились, ее отомкнули, кто-то
заговорил в соседней комнате. И сразу же, как автомат, Мальцов встал. Он еще
раз ощупал ассигнации.
Незнакомый серхенг вошел в комнату, не замечая его. Он заметил его и
попятился.
И сразу Мальцов понял: хорошо сделал, что встал. Нельзя было показаться
серхенгу лежачим. Лежачего можно по ошибке стукнуть палашом по голове.
Он сказал серхенгу по-французски:
- Я прошу немедля...
Но серхенг стоял и прислушивался.
Тогда Мальцов заворочал сухим языком и со всех сил крикнул:
- Я прошу немедля сообщить его высочеству принцу Зилли-султану...
Голос был сиплый, еле слышный. Он не кричал, а шептал.
Серхенг запер его на ключ и ушел. Наступила ночь.
Мальцов услышал военные шаги: маршировали солдаты.
В комнату вошел тот же серхенг с узлом в руках. Он бросил его Мальцеву:
- Одевайтесь.
И сам вышел.
В узле была старая, затрепанная одежда сарбаза. Переодевшись, Мальцов
сунул в карманы широких, висящих по бокам штанов ассигнации. В комнату вошли
несколько сарбазов и окружили его. Его повели. Земля была избита. Воздух был
свежий, большой.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Вазир-Мухтар продолжал существовать.
Кебабчи из Шимрунского квартала выбил ему передние зубы, кто-то ударил
молотком в очки, и одно стекло вдавилось в глаз. Кебабчи воткнул голову на
шест, она была много легче его корзины с пирожками, и он тряс древком.
Кяфир был виноват в войнах, голоде, притеснениях старшин, неурожае. Он
плыл теперь по улицам и смеялся с шеста выбитыми зубами. Мальчишки целились
в него камешками и попадали.
Вазир-Мухтар существовал.
Правую руку с круглым перстнем тащил, крепко и дружески пожимая ее
единственною левою рукою, лот - вор. Он поднимал ее изредка и сожалел, что
рука была голая и не сохранилось хоть лоскута золотой одежды на ней.
Треуголку напялил на себя подмастерье челонгера, она была слишком велика и
опускалась до ушей.
Сам же Вазир-Мухтар, в тройке с белокурым его слугою и каким-то еще
кяфиром, привязанный к стае дохлых кошек и собак, мел улицы Тегерана. Их
тащили, сменяясь, на палке четыре худых, как щепки, персиянина. У белокурого
была обрублена одна нога, но голова была совершенно целая.
Вазир-Мухтар существовал.
В городе Тебризе сидела Нина и ждала письма.
Матушка Настасья Федоровна перешла из будуара в гостиную и там говорила
гостье, что Александр не в нее пошел: с глаз долой, из сердца вон, забывчив.
Фаддей Булгарин, склоняясь над корректурою "Пчелы", правил: "...
благополучно прибыв в город Тегеран, имел торжественную аудиенцию у его
величества. Первый секретарь г. Мальцов и второй секретарь г. Аделунг в
равной мере удостоились... "
Мальцов стоял посередине комнаты и старался не смотреть на свои широкие
штаны. Комната, хоть и в шахском дворце, была довольно бедная; малая, но
чистая.
Зилли-султан, толстый, бронзовый, разводил руками и, не глядя в глаза,
низко склонялся перед сарбазским мундиром. Горесть его была большая, и он
был действительно растерян.
- Mon dieu (1), - говорил он и подносил руку ко лбу, - mon dieu, я, как
узнал, бросился усмирять, но меня изругали, стреляли в меня, - и шепотом,
сделав страшные глаза: - я боялся за его величество - дворец был в
опасности, - я потерял голову, я бросился защищать дворец его величества.
Это бунт, ваше превосходительство... Аллах!
Мальцов вовсе и не был превосходительством.
- Ваше высочество, я понимаю вас, - сказал Мальцов, - эти народные
волнения... Будьте уверены, ваше высочество, что я ценю... Единственная
просьба к вашему высочеству - отпустить меня немедля в Россию, чтобы я мог
засвидетельствовать... Печальное недоразумение... Народное волнение...
Зилли-султан притих и, склонив несколько набок голову, наблюдал за
человеком в широких штанах.
Потом он спохватился:
- Через три дня, ваше превосходительство. Через три дня. Вы понимаете
сами: чернь... cette canaille (2). Необходимо подождать три дня. Все, что
вам угодно, найдете вы здесь. Эти ферраши будут охранять спокойствие вашего
превосходительства...
И ушел. Ферраши стояли у дверей. Мальцов подождал и - высунул нос. Он
оглядел их, улыбнулся, зазвал. Один понимал по-французски.
- Прошу вас, - сказал Мальцов, - вот тут на мелкие расходы...
Он вытащил перед самым их носом пакет с ассигнациями и всунул тому и
другому по пачке. Взяли, конечно.
- Прошу вас, - сказал Мальцов, - вы понимаете? Мне нужно узнать. Мне
нужно было бы узнать, что обо мне говорят. И каждый раз... - он прикоснулся
пальцем к пакету. ---------------------------------------(1) Боже мой (фр.).
(2) Эти негодяи (фр.)
Три дня с утра до вечера волочили Вазир-Мухтара с казаком, Сашкой,
кошками и собаками по улицам Тейрани.
Он почернел, ссохся.
На четвертый день бросили его в выгребную яму, за городом.
Голову кебабчи бросил в канаву на третий день. Она ему надоела. Он брал
ее к себе по ночам, чтобы никому не досталась, но нужно было носить пирожки,
праздник прошел, и он бросил ее в канаву.
На четвертую ночь пришли тайком к развалинам люди. Их послал
Манучехр-хан. Они вырыли большую яму в крепостном рву, перед развалинами,
собрали в большую кучу мертвецов, свалили их и засыпали. Вазир-Мухтар же
пребывал за городской оградой, в выгребной яме.
Три ночи по дорогам тянулись из Тегерана молчаливые караваны; убегали
армянские купцы.
Так тянулись во все стороны слухи.
Появился в городе Тегеране доктор Макниль, довольно спокойный.
Скакал курьер от шаха к Аббасу-Мирзе.
Юный Борджис совершал обратное путешествие из Тегерана в Тебриз с письмом
доктора Макниля полковнику Макдональду.
Ждала Грибоедова Нина и смотрела в глаза леди Макдональд, как смотрят
девушки на старших подруг.
Она беспокоилась: не было писем. Она думала, что Александр забыл ее. Ей
было очень скучно. Тошноты у нее прекратились.
Ферраш оказался толковым. В тот же день он сообщил Мальцеву, что принц
Зилли-султан был у Мирзы-Масси и что Мирза-Масси посоветовал: оказать
Мальцеву всевозможные почести, содержать его хорошо, ни в чем не отказывать,
отправить его, по его желанию, в Россию и дорогою убить.
"Сделанное дело есть сделанное дело, свидетели же всегда излишни", -
сказал Мирза-Масси.
И Мальцов дал феррашу пачку ассигнаций.
Содержали его хорошо. Ему приносили жирный плов, фрукты, конфеты, шербет.
Он делал вид, что сыт до отвалу, - и в самом деле пишхедмет уносил пустые
блюда. Как только закрывалась дверь за пишхедметом, принесшим обед, Мальцов
пригоршнями брал плов и конфеты и, тихонько ступая, согнувшись, нес в темный
угол. Там он складывал все под ковер; шербет же выливал в урыльник. Он
голодал жестоко и все бегал в темный угол, все щупал руками жирные куски, но
тотчас же прятал их, не прикоснувшись. Только два раза в день просил он
ферраша принести ему воды похолоднее, никого не беспокоя, прямо из фонтана,
ссылаясь на то, что привык к этой воде и она хорошо действует на его
здоровье.
И на третий день утром в комнату к нему собрались все визири. С
глубочайшим уважением, медленно кланялись они. Тут были старый дервиш,
Алаяр-хан и другие. Толмач стоял, переводил. Другой толмач расположился
скромно в углу, с чернилами и бумагой, и чинил перо. Мальцов, в халате,
сидел. Он чувствовал боль под ложечкой, и его тошнило. Это была аудиенция,
какой не бывало у Вазир-Мухтара.
- Аллах, аллах, - сказал дервиш, - вот падишах уплатил восьмой курур, и
что же? Воля Аллаха!
- Аллах, - сказал Алаяр-хан, и Мальцов впервые услышал его голос, - вот
что сделали муллы и народ тегеранский, народ непокорный и дикий.
- Mon dieu, - сказал Абуль-Гассан-хан, - ah, mon dieu! Какой позор для
всего Ирана! Что скажет император! Падишах, видит бог, не хотел этого.
Они почти не смотрели на него, они сидели, покорные, тихие. Много их
было.
Мальцов быстро подумал: вот оно!
Он вскочил с места, и все подняли на него головы, все смотрели и ждали.
Мальцов был бледен, в вдохновении.
Переводчик еле успевал переводить.
И чем далее он говорил, тем шире раскрывались глаза у сидящих, и глаза
эти были удивленные.
- Нужно быть безумцем и преступником, - говорил Мальцов, все больше
бледнея, - чтобы хоть на одно мгновение подумать, что его величество
допустил бы это происшествие, если бы хоть минутою ранее знал о намерении
черни. Увы, я происхожу из такой страны, которая довольно знает своевольство
народное, и император русский, взошедший на престол при известных вам
обстоятельствах, твердо надеюсь, поймет это. Я знаю, что дворец падишаха был
в опасности. Я - единственный ныне русский свидетель того, как милостив был
падишах к послу, какие беспримерные почести оказывал он ему. Но, - он
перевел дух, остановился и горестно покачал головой... - Но - я буду
говорить правду, - он вздохнул, - я знаю, кто виноват во всем, что
случилось.
Алаяр-хан повел глазами. Мальцов и вида не подал.
- Виноват, к великому моему сожалению, - русский посол. Он, и только он.
Было тихо в комнате.
- Император в премудрости своей ошибся. Господин Грибоедов не оправдал
доверия. Это я могу теперь говорить и буду говорить везде и всюду. Он
презирал и ругался обычаям Ирана, священным обычаям его, он отнял двух жен у
одного почтенного лица, он не остановился перед тем, чтобы отнять у самого
падишаха, у его величества, слугу...
Он говорил, стиснув зубы, с выражением злобным. Он не притворялся. Он
действительно ненавидел теперь Грибоедова. Эти штучки, это всеведение в
очках, жесты небрежные! "Попрошу вас, Иван Сергеевич, исполнять то, что я
предписываю!"
Вот он голодает второй день, вот его хотят убить. Поехал в Тегеран, даже
не дав ему разинуть рта. Грибоедов существовал. Мальцов не видел его с
кануна того дня, когда все началось. Он вовсе не был для Мальцева безголовым
предметом, который теперь лежал в выгребной яме, в братской могиле с дохлыми
собаками. Мальцов об этом не знал. Был Александр Сергеевич Грибоедов,
который довел-таки до несчастья его, Мальцева.
- Я не буду таиться перед вами, - говорил Мальцов, - он заставлял меня
насильно участвовать в черных делах своих, я принужден был защищать перед
лицом духовного суда этого евнуха, но сам евнух... он говорил тайно
Вазир-Мухтару, что ограбил казначейство. Я засвидетельствую перед лицом
моего императора деяния его недостойного посла. Меня содержат здесь
по-царски. Храбрый персиянский караул, спасший меня, защищал всех доблестно,
и кто скажет, сколько этих храбрецов погибло? Войска были присланы, и кто
может обвинить их в победе черни неистовой? Я уверен, что государь, которому
я засвидетельствую почести, оказанные нам, вникнет в дело и сохранит дружбу
с его величеством.
Молчали. Думали. Чуть слышно скрипел пером в углу тихий, невидимый
толмач.
- Mon dieu, - сказал Абуль-Гассан-хан, - как счастливы мы, что
здравомыслящий и благонамеренный человек сам был свидетелем печального
происшествия и знает, кто истинно виноват. Но не откажетесь ли вы повторить
то, что вы нам сказали, самому его величеству, который скорбит чрезмерно,
чтоб снять с души его тяжесть?
Мальцов поклонился. Он вдруг ослабел, растаял.
Вечером принесли ему дымящийся плов. Первый раз за эти дни он поел. Он
хватал крупные куски, почти не жуя, со сладострастием глотал, давился.
Ночью его затошнило, он испугался и всю ночь пролежал с открытыми
глазами. Потом прошло. Просто он слишком долго голодал и объелся.
Вечером того дня был составлен фирман официальный шаха Аббасу-Мирзе в
двух копиях: одна предназначалась для России.
Начинался фирман так: "Не знаем, как и описать превратности света. Аллах,
аллах, какие случаются происшествия". Дальше следовал текст придворного
толмача (и Ивана Сергеевича Мальцева) относительно Вазир-Мухтара.
Еще дальше писал Фетх-Али-шах рукою Абуль-Гассан-хана и мыслью дервиша:
"Наш посланник был тоже когда-то убит в Индии. И мы не хотели верить,
чтобы это было сделано народом, без потворства властей, но когда убедились в
добром расположении английского правительства, то узнали, что это произошло
не намеренно, а случайно".
И в самом конце: "Все убитые с должною почестью преданы земле. Мы утешаем
первого секретаря, виновников же не замедлим наказать".
В неофициальной же записке спрашивалось у Аббаса: отпустить или убить?
или и отпустить и убить? заключать ли немедля союз с Турцией? И
приказывалось: слать эмиссаров в Грузию поднимать восстание.
Вазир-Мухтар лежал смирно. Имя Вазир-Мухтара ползло по дорогам, скакало
на чапарских лошадях, подвигалось к Тебризу, плескало восстанием у границ
Грузии.
Вазир-Мухтар существовал.
Уже дополз он, дотащился до Тифлиса, уже билась в истерике княгиня Саломе
и плакала тяжелыми бабьими слезами Прасковья Николаевна:
- Моя вина, моя вина, Ниночка бедная...
Елиза поднесла надушенный платок к карим грибоедовским глазам и
вспомнила, как в молодости Александр был дерзок, настойчив и чуть не добился
всего и как гневался папенька Алексей Федорович и велел ему носа к ним не
казать.
Она не плакала, но заскучала, затосковала и написала бешеное письмо Ивану
Федоровичу: "Радуйтесь, Jean, вот плоды вашей политики - не нужно прощать
этих денег персиянам, говорили вы, не нужно того и другого. И вот плоды -
Александр Грибоедов убит".
И Паскевич, внезапно ощетинясь, ударил кулаком по столу, когда получил
известия - и письмо Елизы - и крикнул, хрипя и брызгаясь, Сакену, и
полковнику Эспехо, и Абрамовичу: - Взять пять батальонов, тыловых, вести в
Персию. План турецкой кампании меняю. Корнет, зовите Карганова - в Грузии
восстание. Взять батальон для усмирения. Пороть сволочей. Вздернуть по мулле
в каждой деревне!
И только потом вспомнил, что это ведь Грибоедов, Александр Сергеевич
убит, - как же так, и не воевал, штатский человек, а вот - убит.
- Англичане! - рявкнул он. - Позвать сотника Сухорукова! Аббасу написать,
если не приедет сам, я пойду на Каджаров. И что шах англичанами подкуплен.
Уже горели деревни в округе Горийском и в округе Телавском и бунтовала
Ганжа. И приняли на себя команду восстанием помещики князья Орбелиани,
Тархановы, Челокаевы.
- Посол убит в Тегеране, Персия соединяется с Турцией, царевич Александр
идет в Грузию!
Но был остров, которого не касался Вазир-Мухтар, который он обходил.
Остров был в Тебризе, в доме Макдональда, в верхнем этаже, в комнате Нины.
Толстая Дареджана рассказывала ей по вечерам о том, как княгиня Саломе
была молода - и князь, только увидав ее, в один вечер на ней женился. Она
чесала Нине волосы, как в детстве, и мало говорила об Александре Сергеевиче.
Письма становились реже. Может быть, он забыл о ней, может быть, дел было
много. Леди Макдональд была с нею ровна, иногда разговоры ее были
шаловливее, чем надо бы. Английские журналы были скучны. Местопребывание ее
было по видимости в Тебризе, и настоящая жизнь в Тегеране. А писем не было.
Только однажды что-то замешалось в доме. Полковник не вышел к обеду, у
леди были красные пятна на щеках, ей нездоровилось.
Потом полковник попросил ее спуститься к нему в кабинет. Нина взглянула в
круглые, тусклые глаза Дареджаны и пошла.
Полковник Макдональд встретил ее на пороге и поклонился глубоко. Он
усадил ее, и Нина вдруг заплакала. Потом она отерла слезы и улыбнулась
полковнику. Макдональд сказал спокойно:
- Ваш супруг, миледи, нездоров. Он писал мне, что просит вас отправиться
в Тифлис и ждать его там. Он рассчитывает прямо из Тегерана ехать в Тифлис и
там с вами встретиться.
Помолчали.
- Покажите мне его письмо, - сказала тогда Нина и протянула руку.
Макдональд не глядел на нее.
- Простите, письмо было совершенно деловое, только приписка касалась вас,
и я должен был приложить его к своему отношению в правление Ост-Индской
компании.
Нина встала.
- Я не понимаю вас, вы отсылаете, полковник, письма, касающиеся женщины,
в какую-то компанию.
Полковник развел руками.
- Пока я не получу письма от моего мужа, - сказала Нина, - я не уеду
отсюда. Если я вас обременяю...
Снова поклонился ей глубоко полковник.
Придя к себе, Нина полежала с полчаса, Дареджана вязала чулок.
Нина написала письмо. Она несколько раз закрывала глаза, пока его писала.
Письмо она послала с курьером в Тегеран.
Очень тихо стало в ее комнате с этого дня. Она более не выходила к обеду,
обед подавали ей в комнату. Что-то происходило вокруг комнаты, кто-то по
ночам не давал ей спать, садился рядом, говорил с нею. Дареджана молчала.
Через неделю Дареджана сказала ей, что какой-то купец из Тифлиса
спрашивает позволения взойти к ней.
Незнакомый старый армянин подал ей письмо. Косой почерк матери был на
конверте.
Она держала письмо в руках, как руку матери.
Княгиня Саломе просила ее приехать в Тифлис, Александр Сергеевич
разрешает ей. Он писал в Тифлис, княгине Саломе.
Нина стояла перед незнакомым стариком и смотрела на него спокойно.
Александр Сергеевич писал полковнику Макдональду, писал княгине Саломе,
распоряжался ею - и только ей ничего не писал. С нею он молчал, ее обходил.
Слезы у нее покатились, круглые, готовые, она их не утирала.
Вечером Дареджана стала укладываться.
- Сахар продавать? - спросила она Нину.
- Сахар?
- Три пуда сахару осталось.
- Пока я не получу письма от него, я никуда не поеду, - сказала Нина.
Дареджана не возражала и укладывалась. Сахар продали.
Тринадцатого февраля подали коляску с крыльца.
Нина, одетая, покорная, ждала уже.
Макдональды ее провожали, полковник поцеловал ей руку.
Она не сказала ни слова.
Дареджана хлопотала, возилась. Английские офицеры и конвой отдали Нине
честь.
- Трогать? - спросили у нее.
Но она не ответила.
Александр Сергеевич был где-то близко, хитрил, таился, прятался от нее.
Нина Грибоедова с этого дня стала молчаливой.
В Тифлисе родился у нее мертвый ребенок.
В три недели Мальцов успел во многом.
Его приходили изучать каждодневно разные министры. И он так привык ругать
Грибоедова, что редко уже опоминался, он уже не мог вспомнить отчетливо, с
чего это началось.
Наконец пришел совет от Аббаса-Мирзы отпустить его. Шах дал ему
прощальную аудиенцию. Полуторапудовая одежда висела в хазнэ, министры
занимались своими делами в домах своих, кто пил шербет, кто писал отчеты и
приказы. Мальцева обыскали в кешик-ханэ, два ферраша надели ему красные
чулки. Манучехр-хан ввел его в небольшую комнату, и шах выслушал довольно
терпеливо вторую речь Мальцева.
Она отличалась от первой некоторой поэтичностью стиля. Мальцов чувствовал
себя свободнее. Он даже щегольнул. Шаха назвал опорою звезд, трон его -
львом, на котором отдыхает солнце, Вазир-Мухтара - волом, который истоптал
жатву дружбы. Фетх-Али даже изъявил сожаление, сказал, что грустно ему
расставаться с Мальцевым, пусть Мальцов остается Вазир-Мухтаром при нем. Тут
Мальцов тоже немного погрустил, но сообщил, что без его объяснений
величественный племянник Фетх-Али-шаха, пожалуй, не поймет причин печального
недоразумения, так что лучше уж будет ему, Мальцеву, отправиться туда.
Племянник его послушает.
Титул Николая был "величественный дядя", но Мальцов заодно уж назвал его
племянником.
Шах прислал к вечеру ему ужин из своего андеруна, и гулям-пишхедмет
просил Мальцева от шахского имени не забыть особенно рассказать об этой
милости своему правительству.
Наутро получил он подарки: две истрепанные шали и клячу, которая еле
передвигала ноги, думая, что ведут ее к живодеру.
Представитель российского правительства уехал на этой кляче
ходатайствовать об опоре звезд.
Отъехав, он вдруг подумал, что Паскевич, чего доброго, опять пошлет его в
Персию, нарочно может послать, и решил тотчас же, как прибудет, писать двум
теткам в Петербург, чтобы они хлопотали за него у Нессельрода.
Голова у него немного тряслась. На второй день, когда ничего с ним не
приключилось дурного, он, размыслив, решил более не вступать в
государственную службу, а основать в Петербурге какую-нибудь мануфактуру на
наследственные деньги или заняться литературою.
"Сочинения Ивана Мальцева", - подумал он, приободрившись. Или: "Большая
Мальцовская Мануфактура".
Но, поймав себя на этом успокоении, он сунулся в кибитку и решил, пока не
доедет до Тифлиса, не предаваться свободным мыслям. О Грибоедове и докторе
Аделунге он не хотел вспоминать, и это ему удавалось. В дорожной тряске
Вазир-Мухтар становился сомнительным, как дурной сон. Это было очень давно,
это был какой-то эпизод из древней истории, от которого он убегал.
А Вазир-Мухтар перегнал Мальцева. Он полз, тащился на арбах, на
перекладных, по всем дорогам Российской империи.
А дороги были дурные, холодные, мерзлые, нищих было много, проходили по
дорогам обтрепанные войска. А он не унывал, все ковылял, подпрыгивал на
курьерских, перекладных, в почтовых колясках. Фигурировал в донесениях.
А Петербург и Москва были заняты своими делами и вовсе не ждали его.
А он все-таки вполз нежданным гостем в Петербург и в Москву. И там строго
был распечен графом Нессельродом Вазир-Мухтар. И опять превратился в
Грибоедова, в Александра Сергеевича, в Александра.
Отношение графа Нессельрода графу Паскевичу № 527. 16 марта 1829 года.
"Отношение в сиятельства государь император изволил читать с чувством
живейшего прискорбия о бедственной участи, столь внезапно постигшей министра
нашего в Персии и всю почти его свиту, соделавшихся жертвою неистовства
тамошней черни.
При сем горестном событии е. в. отрадна была бы уверенность, что шах
Персидский и наследник престола чужды гнусному умыслу и что сие происшествие
должно приписать опрометчивым порывам усердия покойного Грибоедова, не
соображавшего поведения своего с грубыми обычаями и понятиями черни
тегеранской, а с другой стороны, известному фанатизму и необузданности сей
самой, которая одна вынудила шаха и в 1826 году начать с нами войну.
Сопротивление мятежникам, сделанное персидским караулом, бывшим у
министра Грибоедова, немалое число людей из сего караула и из войск,
присланных от двора, погибших от народного возмущения, служат, по-видимому,
достаточным доказательством, что двор персидский не питал никаких против нас
враждебных замыслов.
Опасение, однако, мщения России может заставить оный приуготовиться к
брани и внять коварным внушениям недоброжелателей Каджарской династии.
При настоящем положении дел нельзя не ограничиться приездом сюда
Аббаса-Мирзы или другого из принцев крови с письмом к государю императору от
шаха, в коем объяснена была бы невинность персидского правительства в гибели
нашей миссии.
Если бы от персиян, при получении в. с. сего отношения - моего, не был
еще сделан решительный шаг касательно отправления сюда кого-либо из принцев
крови, то е. и. в. угодно, чтобы вы отозвались к Аббасу-Мирзе, что
высочайшему двору известно, сколь далеко персидское правительство от
малейшего участия в злодеянии, совершившемся в Тегеране, г. и. соизволяет
удовольствоваться токмо приездом сюда Аббаса-Мирзы или принца крови, дабы в
глазах Европы и всей России оправдать персидский двор.
Коль скоро кто-либо из сих особ прибудет к вам
...Поділитися у соцмережах
