Жанр: Электронное издание
smertv
...ю и отвел двумя пальцами
родительские клочки, - на основании закона вы имеете право получить дочь
свою Сусанну как похищенную.
Дочка молча посмотрела на родителя.
- Vater, - сказала она, - если вы возьмете меня, если вы осмелитесь на
это, я этими руками задушу вас по дороге. Руки у нее были действительно
сильные.
- Но, - закончил Грибоедов, - сама похищенная должна признать своих
родственников. Таков закон, - добавил он с удовольствием.
Клочки трепетали, как бабочки, в родителевых руках.
Родитель заморгал усиленно.
Он моргал до тех пор, пока слезы не потекли у него из
---------------------------------------(1) Ваше превосходительство (нем.).
(2) Папаша (нем.).
(3) Черт побери (нем.). глаз. Он стоял, равнодушный, маленький, без
всякого выражения на красном сморщенном личике, моргал, и из глаз падали у
него чужие слезы.
Потом он вынул обтрепанный бумажник, открыл грязными пальчиками отделение
в нем и бережно засовал туда клочки.
Выпрямился господин Шефер, заложил левую ручку за спину. Сделал он шаг к
Грибоедову. Низко поклонился.
- Excellenz, - сказал он важно и медленно, - честь имею откланяться. Эту
женщину, - он ткнул пальчиком в немку, - вижу я, - он ткнул себя в грудь, -
в первый раз.
И он поднял палец строго. А потом согнулся и засеменил прочь, не
оглядываясь, маленький седенький немец, в новой чистой рубашке, на которой
не хватало пуговиц.
Грибоедов сделал знак. Сеид и немка пошли прочь со двора. Немка шла
медленно. Двое мальчиков цеплялись за ее широкие шальвары. Казаки смотрели
ей вслед.
Пойдет старенький немец на базар, купит овса для катера и будет
торговаться, и по равнодушному лицу будут течь слезы, потом он вынет красный
большой платок из кармана, высморкается, закурит аккуратно вонючую трубку и
затрусит дни и ночи по дурным дорогам. И дома он сразу возьмет топорик
наколоть дров, и будет их колоть каждый день, и за десять лет так ничего и
не скажет об этой поездке своей рыхлой старухе.
- Отца не признала, - сказал один казак и повел головой.
- Богатая, - зевнул другой.
- Обидно немцу, ей-богу, - сказал первый, - тратился, ездил, а она - вот,
во внимание не берет.
- Давеча Серопка-купец тоже порожняком уехал. Закон. А разве баба
посмотрит на закон?
4
Три раза в день посылал за Грибоедовым Аббас, ощупывал его лицо со всех
сторон живыми глазами и наконец в разочаровании - вздыхал.
Аббас умел обманывать и обманывал со вкусом и смелостью. Когда обманутый
уходил, Аббас не улыбался, а складывал руки на животе и делал вкусную
гримасу сытого человека. Но по уходе Грибоедова Аббас с тоской смотрел на
портрет Наполеона и в разочаровании - вздыхал.
Добро бы Вазир-Мухтар был сердит, резок или настойчив. Добро бы он
требовал немедля, сейчас же, уплаты следуемых куруров. Тогда Аббас знал бы,
что делать, - он торговался бы, изворачивался бы, смеялся бы, а затем вдруг,
как кинжал из-за пазухи, спокойно достал бы такое слово:
- Его величество султан Оттоманский шлет ко мне посла и предлагает
соединиться.
Он умел изворачиваться в беде.
Но тут беды никакой не было. Вазир-Мухтар был вежлив, вел себя совершенно
естественно и ни на чем не настаивал. Собственно, он даже и говорил о
курурах (вернее, отвечал Аббасу), даже настойчиво говорил. Но слух у Аббаса
был музыкальный: настойчивости настоящей не было, она была понижена на
какую-то шестнадцатую тона.
Жизнь и смерть Ирана были в кармане у этого человека в очках. Он тащил из
кармана платок - и сморкался. Людей загонял Аббас, посылая за
Вазир-Мухтаром, церемониалы, встречи - и ничего.
Ему решительно неоткуда было достать куруры, и все же он предпочел бы,
чтоб Грибоедов был настойчивее. Он недоумевал: где здесь западня, гиблое
место?
Недоумения хватило на неделю. Все еще не доверяя, понимая, что это
какая-то кошачья оттяжка, Аббас, однако, повеселел. Западни же не было
никакой: Паскевич приказал не выводить из Хоя русский корпус, а это было
возможно только в том случае, если персияне не выплатят куруров.
Вазир-Мухтар хоть и добивался уплаты куруров, но не мог настаивать на
полной уплате.
Полковник Макдональд был очень доволен, что его жена подружилась с
молодой русской.
- Я рад, дорогая, что наше захолустье оживилось и что вы наконец свободно
вздохнули. Русская леди - очень забавная молодая женщина. Она почти ребенок.
И действительно, они гуляли вместе, ездили кататься и даже устроился
небольшой музыкальный вечер: леди Макдональд пела. Заставили играть и
Грибоедова.
Полковник и Грибоедов сидели в креслах и смотрели на своих жен,
окруженных молодежью.
Шершавый город вонял трупами собак и остовами лошадей, там ругались,
спорили, голодали и пели. Здесь было тихо и приятно пахло: старомодными
сухими духами.
Полковник спокойно курил. Лицо его было немного усталое. И Грибоедов
сказал ему:
- Новый роман, который вы прислали мне, необычайно занимателен.
- Не правда ли? Я и сам с удовольствием его читал. Этот Купер пойдет
далеко. Я знавал одного Купера лет двадцать назад, но это, вероятно, другой.
Он должен быть моложе.
Новый роман был "Прерии" Купера. Прерии в этом романе словно помещались в
просторной и чистой комнате, и все опасности были только для того, чтобы их
избегнуть на той же странице. Старый траппер, ловец дичи, был главным
героем. Он был когда-то охотником, испытал много неудач, а теперь спокойно
жил в прериях и стал ловцом дичи, справедливым, хитрым по необходимости, и
спасал людей своей нации.
Нужно было хоть немного воображения, чтобы поскучать месяц, два или год в
Персии.
Грибоедов отчасти воображал себя старым траппером, ловцом дичи.
Немногословие полковника, его седые усы нравились ему.
За ужином Грибоедов засмотрелся на лысый сыр и вдруг ткнул в него
пальцем.
- Вот тебе Фаддей.
- Но ведь он поэт, ты говорил.
"Ты" она говорила еще робко. Он все-таки был ее учитель - сначала в
музыке, а потом в Овидиевой науке.
- Фаддей? О да, да, он истинный поэт. Со слезой.
Что теперь делает Фаддей? Но, боже мой, он тоже ужинает. И, может быть,
такой же сыр стоит у него на столе. О чем говорит он теперь, никак не
представишь, но толстые губы шлепают. Катя, может быть, танцует. Он
придвинул козье молоко и отставил его с отвращением. Молоко было сладкое,
персиянское. Эх, Катя, Катя.
- А Пушкин похож на свои портреты?
- И да, и нет.
- Лучше или хуже?
Ну как ей объяснить, каков Пушкин?
- Он очень быстрый, прыгает, и вдруг холоден и вежлив. И тогда говорит
комплименты и дерзости, как француз. Вообще он человек светский, любит
блистать. Может быть, добрый человек. Но я его близко не знаю.
Нина очень внимательно слушает о Пушкине.
- Папа переводил его стихи.
И она прочла ему грузинское стихотворение, которое оказалось пушкинской
элегией: "Мечты, мечты, где ваша сладость... " Он этой элегии не любил.
Он знакомил ее заочно со своими знакомыми. Она мало знала о его жизни.
Ей очень нравился ташаххюс: эриванские ханы, склоняющиеся перед
Грибоедовым.
В существенном она была еще девочкой, даже девчонкой. Она взбиралась на
диван, поджимала под себя ноги и неподвижно разглядывала Грибоедова. Ее
правый глаз начинал немного косить. Сидение кончалось изумлением:
- Как это все случилось? Где я, что и с кем?
Тут уж она протягивала к нему руки:
- Будем век жить, не умрем никогда.
Ей шел шестнадцатый год, Грибоедов был вдвое старше. Один день у нее было
одно лицо, другой - другое. Она менялась у него на глазах, росла еще.
Большая темноглазая девочка.
Полковник Макдональд тоже с удовольствием прочел роман Купера "Прерии".
Это была наука о поведении.
Молодые французы и какие-то лейтенанты слонялись в этом романе как
неприкаянные, в кого-то влюблялись, путались во все дела, и только старый
траппер неизменно за всех и за вся выкручивался.
Трудно было извернуться полковнику Макдональду. Он видел: все, что
строилось им в течение двадцати лет прямолинейной службы, вдали от зеленых
лужаек его Шотландии, - проваливалось. Неблагополучие, вкус которого
полковник позабыл смолоду, - вот оно, собственной персоной.
Как будто учитель погрозил ему пальцем в колледже и поговорит с ним после
уроков.
Накануне назначения на важный пост, который по праву ему был обещан, дела
сложились так.
Он слишком горячо оказал английское влияние во время переговоров русских;
следуя давнишнему опыту, он знал, что, вмешавшись в дела, приобретает
влияние на обе стороны.
И он поручился всем своим состоянием за сто тысяч туманов. Правда, тут же
он взял в залог у Аббаса его золото. Но Сен-Джемс послал свое неодобрение, и
афронт налицо, если не...
Если... если...
Полковник часто сидел, курил и думал об этом.
Если персияне выплатят все сполна русским...
Но тогда сможет ли Персия соединиться с Турцией?
Она обнищает вконец, и даже не стоит ей платить после этого двести тысяч
туманов в год, согласно договору.
No doubt (1). И тогда прощай влияние английское, долго и упорно, как
растение, привезенное из-за моря, насаждавшееся им.
Либо русские сократят контрибуцию. А по всему видно, что именно так и
будет. Но тогда - трижды - прощай влияние английское.
Аббас-Мирза говорил уже ему, весело улыбаясь:
- Мой дорогой друг, я не могу вас больше слушаться. Я раз послушался - и
что же вышло?
И полковник неспокоен. Рука, которую он тридцать лет подносит к своим
тонким усам, стала непроизвольно дрожать.
Спокойствие.
Будущее неясно.
Но.
Но нужна дружба с русскими. И он действительно прекрасный человек,
Грибоедов. К тому же он молод.
Леди Макдональд. Супруга Грибоедова. Это полезная близость.
И.
И нужно действовать в возможных пределах, так сказать использовать то,
что дано. Он не охотник, а траппер.
При этом.
Все дела распутываются обыкновенно, а не только у Купера, каким-нибудь
вовсе неожиданным индейцем, который вырастает из-под земли и о котором
раньше даже сам автор не думал. Кстати, например, пришла телеграмма из
Константинополя о поражении Паскевича. Правда ли, нет ли, но это неплохо.
И полковник Макдональд проводит вечера напролет, запершись наглухо в
кабинете с доктором Макнилем, который спокоен, как всегда.
Макдональд был во власти Грибоедова. Грибоедову было немного жаль
Макдональда.
И англичане стали его приказчиками.
---------------------------------------(1) Без сомнения (англ.).
Он настоял, чтобы майору Гарту Аббас выдал фирман на наложение
контрибуции в каком угодно адербиджанском округе на пятьдесят тысяч туманов.
Пусть накладывает. Во всяком случае, лучше наложит, чем персиянин, и
возбудит ту же ненависть, что русский чиновник на его месте.
Мальцов, оказалось, обладал недурным слогом. Он писал деловые бумаги.
Хотя слишком хитро он их писал. Мальцов полагал, что дипломатия - это сплошь
тонкая штука, что каждое слово должно быть закорючкой. Он не знал, что вся
сила дипломатии - это после ходов конем пойти прямым и размашистым ходом,
через всю доску ферзью. И все же он был дельный, очень дельный чиновник.
А доктор Аделунг успевал и еще более того. Его уже пригласили в
гарем-ханэ к Аббасу, и он прописывал горячительные любимым женам его. Кроме
того, он, бесплатно разумеется, лечил кого угодно, и больные персияне,
большей частью в лохмотьях, часами толпились у его комнаты в нижнем этаже.
Мехмендар, приставленный к миссии, Назар-Али-хан говорил учтиво
Грибоедову:
- Доктор Аделунг заставил позабыть дорогу к нашим хаким-баши, а дорога к
английской миссии начала уже зарастать.
Вечерами, засунув руки в широкие плебейские штаны, выдававшие немецкую
национальность, бродил доктор Аделунг по улицам Тебриза бог весть для каких
еще там научных наблюдений.
Двое феррашей с палками ходили перед ним и кричали на встречных, дорога
расчищалась.
Так, Бетховеном каким-то, бродил доктор Аделунг по Тебризу, и все
привыкли к нему, как будто он век жил в Тебризе.
Вечерами Нина уходила к Макдональдам, и ее сопровождал Мальцов.
И вдруг Грибоедов получил бумагу, вернее две, которые все перевернули
вверх дном.
Но началось с Сашки.
Он сох, изменился в лице, на вопросы Грибоедова он не отвечал. У него
начались столкновения с Ниной.
Он входил молчаливо и грубо в ту комнату, где сидела Нина, и начинал
метелкой отряхать пыль. Он водил метелкой, задевал что-нибудь, стакан или
карафин летел на пол, и Сашка словно добивался этого, кончал уборку и
начинал подметать пол. Он переколотил изрядную часть посуды.
Грибоедов сулил ему черта, обещался пройтись по его спине, но Сашка
скалил зубы, не улыбаясь, и шел вон.
Нину он ненавидел, по-видимому, медленно, методически. Он наступал на
ноги старой няне-грузинке Дареджане, которую Нина привезла с собой. Он вымел
щеткой Нинину фамильную брошь и бросил ее в помойное ведро.
Он вовсе отбился от рук, и когда Нина ему что-нибудь приказывала, шел и
звал старую грузинку. Сам он не исполнял ее приказаний. Он говорил казакам,
что Александр Сергеевич взял жену, потому что пожалел молодой возраст:
совсем забросили ихние родители.
- Молоды, - говорил он повару, - не знают петербургской жизни. Может,
привыкнет.
Он спал без просыпу или бродил по базарам. Раз его привели мертвецки
пьяного двое каких-то персиян.
Сашка погибал.
И вдруг, в одночасье, исчез Сашка.
Его поймали за городом. Он шел с котомкой, неведомо куда, болтаясь
головой, не смотря под ноги. Когда привели его к Грибоедову, Грибоедов
усмехнулся горько.
- Ты что ж, Сашка, - сказал он ему, - в тюрьму захотел?
- Как пожелаете, - ответил Сашка.
Они помолчали. Дело было в кабинете, Нины не было.
- Разве я тебя притесняю? - тихо спросил Грибоедов. Сашка стоял в комнате
обломом, каким-то обломком Москвы, грибоедовского студентства.
- Куда ты бежал? -спросил Грибоедов.
Он думал, что Сашка собрался бежать в Москву.
- Говорили мне, - сказал Сашка с усилием и глухо, - что за Тебризом
русские люди живут...
- Ты что же, - спросил Грибоедов и поднялся, - ты что ж, к беглецам, к
сволочи уходил?
Сашка жевал губами.
- Из-за барыниных притеснениев, - сказал он вдруг. Грибоедов смотрел на
Сашку, которого видел пятнадцать лет.
- Ты выдумываешь, - сказал он, беспомощно разводя руками, и вдруг
покраснел. - Пошел вон, дурак, - сказал он тихо.
И, когда Сашка вышел, он приложил руку ко лбу.
Ночью, проходя зачем-то мимо Сашкиной каморки, он приложился ухом к
двери.
В каморке было темно, черно, но ему показалось, что Сашка ворочается,
мается, и он услышал как бы глухое бормотанье:
- Мамынька... Померли давно.
Грибоедов долго прислушивался.
Бумаги ж, полученные им, были неприятного свойства. Паскевич потерпел
неудачу и требовал немедля уплаты куруров и немедленного же вывода корпуса
из Хоя. Может быть, он даже рад был неудаче, так как теперь мог с честью
присоединиться к мнению Нессельрода. Размеры неудачи были неопределенны и
издали казались велики.
Приходилось разом менять весь план действий.
Аббас был задумчив, Аббас был весел, портрет Николая висел у него на
груди, наряд его был совсем прост, и только кинжал за поясом играл камнями.
Ложь его имела все достоинство искренности и под конец оказывалась
правдой.
- Надобно много времени, чтобы каждый народ образовать для войны, -
говорил он Грибоедову с необыкновенным достоинством. - Мы только начали, вы
также имели свое время испытания, пока не дошли до нынешней степени.
Только в Риме, вероятно, были такие смугло-бледные лица и живые ноздри.
- И я ничего не потерял за эту войну, если приобрел ваше доверие.
Он сидел неподвижно - ходить по комнате, разговаривая, - обычай
европейцев и сумасшедших. Но пальцы его двигались, глаза танцевали.
- Я рад, что со мной говорите вы, счастливый человек. Ваши глаза теперь
любят счастье. К моему огорчению, до сих пор я не знаю, что нравится вашей
супруге. Может быть, она любит шелк, может быть, конфеты? Так трудно
разгадать женские вкусы. А я не хотел бы, чтобы ваша супруга скучала. Если
она будет скучать - она будет бранить меня. Таковы женщины.
- Ваше высочество, мы довольны всем, и моя жена просит передать вам
благодарность за ваши заботы.
Нужно сейчас что-нибудь похвалить. Но что именно?
Похвалить детей - неприлично, это сглазит их, а о женах и совсем не
полагается говорить.
- Плоды из сада вашего высочества необыкновенно ароматны.
- Я достал этот сорт из Франции, но сад мой сохнет. - И Аббас говорит
просто, так же как о конфетах:
- И страна моя сохнет. Mon cher ami (1), вы уже достаточно осмотрелись
кругом, вы говорили со мною, я говорил с вами - сложите с меня эти два
курура, parce que dans ma poche il n'y a qu'un sou, monsieur (2).
И ведь действительно, сохнет страна. Грибоедов сидел прямой как палка.
Голос его был сухой:
- Ваше высочество, разрешите мне быть откровенным, я как раз собирался
вам сказать: уплатите немедленно два курура. Ибо дальнейшая оттяжка может
повести к несчастью.
Пальцы прекращают свой плавный танец, и Аббас смотрит с недоумением:
наконец-то, наконец-то он заговорил. И как заговорил!
- Да, но ведь шеф, великий шеф мне это обещал.
Паскевич этого вовсе не обещал.
- Боюсь, ваше высочество, что я все же буду поставлен в необходимость
потребовать немедленной уплаты. Мы ждали довольно, ваше высочество. Я вижу
сам положение вашего округа. Но его величество?
Аббас играет кинжалом.
- Ах, - пальцы ползут по алмазам, как по клавиатуре, с рукояти до конца,
- ах, его величество ничего не хочет слышать. Я оставлен на самого себя. И
на вас.
- Слушайте, - говорит он и вдруг успокаивается, - слушайте, я нашел
средство. Я буду вполне откровенным. Я поеду к императору, моему другу, в
Петербург. У меня столько забот. Я хочу отдохнуть. В вашем отечестве столько
прекрасного. Я повидаю великого визиря Нессельрода. Правда ли, что Деревня
царя прекрасна? Мне говорили об этом.
Зайчики бегают по коврам, синие, желтые, зеленые и фиолетовые. Оживает то
индийская завитушка, то персиянский квадратик.
- Я хочу наконец изъясниться с императором, как человек с человеком.
- Я полагаю, и император будет счастлив увидеть ваше высочество, несмотря
на неусыпные военные труды свои. ---------------------------------------(1)
Дорогой друг (фр.).
(2) Потому что у меня нет ни гроша в кармане (фр.).
- Именно вследствие их, - говорит твердо Аббас. - Я сказал бы дяде
своему, императору: пусть вспомнит он решительный день своей династии. У
меня теперь решительный день, и он поймет меня, как наследник наследника.
Колесо идет вверх и вниз. И здесь нечему радоваться. Удача, как женщина, - у
нее закрыто лицо.
Ровная, беспрерывная улыбка у него на лице, зубы белы, а кто поймет его
глаза?
- Ваше высочество намекает на слухи о якобы свершившемся поражении
генерала Паскевича?
И Грибоедов смеется, как будто перед ним Фаддей. Аббас тоже смеется.
Сейчас он скажет что-нибудь о плодах, о женщинах, о...
- Именно на это я и намекаю, - он любуется переменою в лице
Вазир-Мухтара. - Дело в том, что его величество султан Оттоманский шлет ко
мне посла и просит присоединиться противу вас.
Все это он говорит так именно, как сказал бы о плодах, о шелке, о табаке.
- Как жаль, что я не видел ваших столиц, дорогой Грибоедов, - ведь их у
вас тоже две, как и у нас?
- Ваше высочество, наших столиц скоро будет три.
- Hein?
Аббас не понимает.
- Стамбул.
Аббас говорит быстро:
- Вы великая сила. Я не сомневаюсь в этом. Я предлагаю императору союз.
Его величество султан не исполняет договоров. Я возьму командование на себя.
Грибоедов вздыхает:
- Боюсь, что ваше высочество опоздали. Баязет в наших руках, Муш и Ван
вскоре падут. Не затруднили бы действия вашего высочества операции наши?
- Зачем мне Ван, - откидывается назад Аббас, - так не воюют, дорогой
Грибоедов. Я обойду Ван, я пойду на Багдад. Кербелайский шейх ждет меня, и,
если я появлюсь, бунт испепелит оттоманов.
План выработан. "Я появлюсь" - он сказал это, как Вася Каратыгин на
Большом театре. Но Вася Каратыгин не улыбается при этом. Если б Аббас был
серьезен и ноздри его раздувались, - это значило бы, что он обманывает. Но
он улыбается, следственно, верит в себя, следственно, не лжет.
Грибоедов низко, медленно склоняет голову перед улыбкой, перед
легкомысленным, нерешительным и внезапным юношей с черной бородой. Да, он из
того... теста, из которого испечен был Наполеон и... Карл XII. У него есть
лишние черты. Он еще двинет свой Иран, свою старую колымагу на гору и еще,
может быть, слетит с горы. И поэтому Грибоедов склоняет голову - нельзя
любоваться им, нельзя этого показать.
Аббас говорит на прощанье, как будто это вовсе не он говорил "я
появлюсь":
- Мой почитаемый брат Гуссейн-Али-Мирза пишет мне: принять дары его
величества султана, ибо страна нищает. А что я могу ответить ему? Я ведь
только человек. Страна моя нищает. Вы простите мне два курура.
Дождь размывает улицы Тебриза, нищие, голые, желтые.
Грибоедов едет домой, и ферраши бьют мокрыми палками по мокрым привычным
спинам прохожих.
А дела прибывали, дела кучею русских пленных, прошениями армянских семей,
которые стремились перекочевать в Россию, алмазами Аббасовых жен, слухами о
поражениях Паскевича, туманами, тысячами туманов ложились на стол.
Аббас был нищ, Адербиджан был гол.
Его мухессили сдавали все податные деньги в цитадель при русской миссии,
а персиянским чиновникам и гарему была задержана выдача жалованья. Были
срезаны бриллиантовые пуговицы у любимых жен Аббаса.
В Хорасане кипело возмущение.
В городе Иезде и округе был открытый мятеж.
В Луристане боролись друг с другом Махмуд и Махмед-Таги, двое шах-заде.
Там резались.
Керман восстал против шах-заде Хасана-Али-Мирзы, губернатора. Шефи-хан
командовал мятежниками.
Сам старый Фетх-Али выехал в Ферахан, чтобы собирать деньги и войска у
сыновей - губернаторов тех провинций, которые еще пока не восстали.
Грибоедов писал донесение за донесением. Он писал их, торопясь, стиснув
зубы и с выражением решительным.
Страна разорена, и Аббас истощил до конца свои средства. Позволить ему
ехать в Петербург? Может быть, заключить союз с ним против турок? Намерения
его чисты, ибо положение безвыходно.
Ответы приходили как бы с того света. Финик писал ему, что крайне
недоволен его действиями. Пусть Аббас сидит в Тебризе, куруров не прощать,
все знают, что Персия страна богатая, и он изумлен, что куруры идут так
медленно, когда они нужны и Канкрину, и Волконскому. Он удивлен, что
Грибоедов не едет к шаху.
Нессельрод писал, что крайне недоволен его действиями. Если Персия
вступит в союз с Россией, Ла-Ферроне и лорд Веллингтон прервут с ним
отношения и европейское равновесие подвергнется серьезной угрозе. Пусть он
достанет эти... куруры... и поскорее выведет войска из Хоя.
Паскевич требовал, чтобы он беглецов всех без остатка вывел, не то срам и
срам.
Компас плясал на русском корабле. Как в 1814 году, лебедь, щука и рак
двигали им, но лебедь подох давно, щука была безграмотна, рак звался
вице-канцлером. Однако подохший давно лебедь, щука и рак сходились в одном:
деньги нужны. Денег у Аббаса не было, дело было за шахом.
Макдональд предложил отправить доктора Макниля в Тегеран настаивать перед
шахом на участии его в платежах.
Грибоедов подумал и согласился.
Это было еще нужнее Макдональду, чем Грибоедову.
Грибоедову казалось, что он пишет в несуществующее пространство, что
письма его не доходят. Он справлялся о них. Письма доходили исправно. Стало
быть, их не читали.
Была какая-то ошибка в адресе, вряд ли существовал адресат.
- Свиньи, свиньи, - бормотал он.
Он начинал сомневаться в своих обязаностях. Он переставал понимать
звание: полномочный министр.
Персиянское слово Вазир-Мухтар казалось ему понятнее.
- Во-первых, вы скажете ясно шаху о желании кабинета видеть его в союзе с
султаном.
- Но...
- Не беря на себя обязательств.
-... Не беря на себя обязательств. Но намекнете, что таковые возможны.
Затем вы поднесете ему прибывший сегодня хрусталь.
- Разумеется.
- Только из-за хрусталя я задержал вас до завтра. Это имеет свое
значение. Прошу обставить пышно поднесение. Далее, вы сообщите, что в скором
времени выплата туманов нами прекращается сполна.
Макниль щурился. Макдональд был бледнее обыкновенного. Он трогал пальцем
ус.
- Не опасно ли это, сэр? Я полагаю, что именно сейчас...
- Я прошу вас исполнить приказание буквально. Именно сейчас это
необходимо. Далее, вы в настойчивых выражениях от имени русского посла
потребуете выплаты ста тысяч туманов.
- Он ответит мне отказом, сэр.
- Я надеюсь, даже грубым.
Макниль начинал понимать. Он улыбнулся.
- Ваши переговоры с шахом будут продолжаться возможно долее. Вы поднесете
также приношения - перстни, зеркала и все, что там есть в пяти ящиках,
Манучехр-хану, Алаяр-хану и Ходже-Якубу. Вы с ними переговорите. Говорил ли
вам Грибоедов о русских гренадерах?
- Нет, сэр.
- Очень жаль. Вы увидите Самсон-хана и поднесете ему подарки для его
дочери. По моим сведениям, дочь его выходит замуж.
- Нужно ли с ним говорить, сэр?
...Поділитися у соцмережах
