Жанр: Электронное издание
Potop-2
...жет, что это не вы сделали! - повторил
Рох.
- Точно так же я захвачу и этот костел, и да поможет мне бог, аминь!
- закончил Заглоба.
После чего он повернулся к своим челядинцам, уже стоявшим у пушек:
- Огонь!
Шведы, отчаянно оборонявшиеся в костеле, пришли в ужас, когда
внезапно затряслась вся боковая стена. На солдат, сидящих в окнах, у
пробитых в стенах бойниц, за карнизами, у лазков голубятен, сквозь которые
они стреляли по наступающим, посыпались кирпичи, мусор, щебень, известка.
Несчастные задыхались в густой, смешанной с дымом пыли, которая наполняла
весь храм божий. Стало так темно, что люди не видели друг друга, крики:
«Задыхаемся! воздуха! - еще увеличили всеобщее смятение. А тут весь костел
качается, трещат стены, валятся кирпичи, в окна с воем летят снаряды,
срываются и с грохотом падают на пол свинцовые решетки, раскаленный воздух
пропитан смрадом человеческих тел, - словом, божья обитель обратилась в ад
земной. Охваченные ужасом, солдаты бегут прочь от ворот, от окон, от
амбразур. Растерянность переходит в настоящее безумие. Снова отчаянные
крики: «Воздуха! воды! воздуха!» И внезапно сотни хриплых голосов
заревели:
- Белый флаг! белый флаг!
Командующий Эрскин хватает флаг, чтобы собственноручно вывесить его,
но тут рушатся ворота, в храм, точно тьмы разъяренных дьяволов, врываются
осаждающие - и пошла резня! Тихо становится вдруг в костеле, слышен лишь
звериный хрип дерущихся, да скрежет железа о кости, о каменный пол, да
стоны, да бульканье крови, - лишь порой чей-то голос, уже не похожий на
человеческий, вскрикнет: «Пощады! Пощады!» Так бились они в течение часа,
и вот на колокольне начинает гудеть колокол, и гудит долго, долго - для
Мазуров победным, для шведов похоронным звоном.
Дворец Казановских, монастырь и колокольня взяты. Сам Петр
Опалинский, подлясский воевода, верхом на коне появляется среди толпы
окровавленных воинов перед дворцом.
- Кто пришел нам на помощь из дворца? - кричит он, пытаясь перекрыть
шум и вопли.
- Тот же, кто взял дворец! - отвечает могучий муж, внезапно вырастая
перед воеводой. - Я.
- Как зовут тебя, рыцарь?
- Заглоба.
- Vivat Заглоба! - орут тысячи глоток.
Но неустрашимый Заглоба указывает обагренным кровью клинком своей
сабли на Краковские ворота.
- Еще не все! - восклицает он. - Туда, к воротам! Нацелить пушки на
ворота и стены! Вперед! За мной!
Толпы разъяренных людей устремляются к воротам, и вдруг - о, чудо -
огонь шведских орудий не только не усиливается, но, напротив, ослабевает.
Одновременно с самой макушки колокольни доносится чей-то
громоподобный голос:
- Пан Чарнецкий уже в городе! Я вижу наши хоругви!!!
А огонь шведских батарей все слабее, слабее.
- Стой! Стой! - кричит воевода.
Но толпа не слышит его и без памяти валит вперед. И тут на Краковских
воротах появляется белый флаг.
Действительно, Чарнецкий, пробив стену Гданьского дома, бурей
ворвался в крепость, а когда был захвачен и дворец Данилловичей, а минутой
позже и на стенах костела Святого духа замелькали литовские знамена,
Виттенберг понял, что дальнейшее сопротивление бесполезно. Правда, шведы
могли еще защищаться в господствующих над городом домах Старого и Нового
Мяста, но теперь уже и горожане схватились за оружие и на победу не было
ни малейшей надежды; шведов просто перебили бы всех до единого.
И тогда на стенах затрубили трубачи и стали размахивать белыми
флагами. Видя это, польские военачальники приостановили штурм, а затем из
Новомейских ворот, в сопровождении нескольких полковников, выехал генерал
Левенгаупт и во весь опор поскакал к королю.
Город уже был в руках у Яна Казимира, но добрый государь жаждал
прекратить пролитие христианской крови и потому выставил Виттенбергу те же
условия, которые предлагал ранее. Город надлежало сдать со всей свезенной
туда добычей. Каждому шведу разрешалось взять только то, что он привез с
собою из Швеции. Гарнизон со всеми генералами имел право с оружием в руках
покинуть город, забрав больных и раненых, а также шведских дам, которых в
Варшаве было около сотни. Тем полякам, что еще дрались на стороне шведов,
король объявил амнистию, полагая, что теперь уже никто из них не служил
врагу по доброй воле. Амнистия не касалась одного Богуслава Радзивилла, с
чем Виттенберг согласился тем охотнее, что князь в это время стоял с
Дугласом у Буга.
Немедленно были подписаны условия сдачи. Во всех костелах зазвонили
колокола, возвещая urbi et orbi*, что столица вновь переходит в руки
законного монарха. Не прошло и часу, как из-за крепостных стен повалили
толпы бедняков, ищущих сострадания и хлеба в польских обозах, ибо в городе
ни у кого, кроме шведов, не было пищи. Король велел отдать им все, что
можно, а сам поехал наблюдать, как уходят из города шведские войска.
_______________
* Городу и миру (лат.).
Ян Казимир стоял в окружении именитейших духовных и светских лиц,
пышная его свита блистала великолепием. Почти все войска: коронные с
гетманами, дивизия Чарнецкого, литвины Сапеги и бесчисленные толпы
ополченцев вместе с лагерной прислугой собрались подле короля; всем
любопытно было взглянуть на шведов, тех самых, с которыми они только что
дрались так жестоко и неистово. Едва лишь подписали договор, ко всем
воротам приставлены были польские комиссары, - им поручено было следить,
чтобы шведы не вывезли ничего из награбленного. Особая комиссия занималась
приемом добычи в самом городе.
Первой двинулась шведская кавалерия, и было ее немного, так как
коннице Богуслава запретили покидать город. Следом шла легкая полевая
артиллерия; тяжелые пушки должны были быть переданы полякам. Рядом с
пушками шли канониры с зажженными фитилями в руках. Над ними колыхались
развернутые знамена, почтительно склоняясь перед тем, кто еще недавно
скитался в изгнании. Артиллеристы выступали гордо, глядя польским рыцарям
прямо в глаза, словно хотели сказать: «Мы еще встретимся!» - а поляки
дивились их надменной осанке и несгибаемой твердости духа. Затем
показались повозки с офицерами и ранеными. В первой лежал канцлер Бенедикт
Оксеншерна, и король приказал пехоте взять «на караул», желая показать,
что уважает воинскую доблесть даже в противнике.
За повозками, также с развернутыми знаменами, двигались под грохот
барабанов стройные квадраты несравненной шведской пехоты, походившие, по
выражению Субагази-бея, на ходячие замки. Затем показался великолепный
кортеж рейтар, с ног до головы закованных в броню, с голубым стягом, на
котором был вышит золотой лев. С этим кортежем ехал главный штаб.
- Виттенберг! Виттенберг едет! - зашумела толпа.
Действительно, здесь был сам фельдмаршал, а с ним Врангель-младший,
Горн, Эрскин, Левенгаупт, Форгель. Взоры польских рыцарей с жадностью
устремились на них, и в особенности на Виттенберга. Однако обликом своим
он ничуть не походил на того наводящего ужас воителя, каким был на самом
деле У него было старое, бледное, изможденное болезнью лицо с
заострившимися чертами, с небольшими редкими усиками, закрученными на
концах кверху. Сжатые губы и длинный острый нос придавали ему вид старого
алчного скупца. Одетый в черный бархатный кафтан, с черной шляпой на
голове, он походил скорее на астролога или медика, и лишь золотая цепь на
шее, алмазная звезда на груди да фельдмаршальская булава указывали на его
высокий чин.
Он то и дело тревожно поглядывал на короля, на королевский штаб, на
хоругви, стоявшие в боевом порядке, затем окидывал взором безбрежное море
народных ополченцев, и бледные губы его кривились в иронической усмешке.
А в толпе все нарастал шум и гомон, одно имя - «Виттенберг!
Виттенберг!» - было у всех на устах.
Вскоре этот шум перешел в рокот, глухой, но грозный, точно рокот моря
перед бурей. Временами он стихал, и тогда где-то вдали, в последних рядах,
слышался громкий голос, с жаром выкрикивавший что-то. Этому голосу
отвечали другие, их было все больше, они звучали все громче, разносились
вокруг, словно раскаты зловещего эха. Они надвигались, как отдаленная
буря, готовая вот-вот разразиться в полную силу.
Недоумевающие сановники стали с беспокойством поглядывать на короля.
- В чем дело? Что это значит? - спросил Ян Казимир.
Тут рокот перешел в такой страшный гул, точно сотня громов и молний
разом сшиблись в небесах. Необозримое море ополченцев всколыхнулось,
подобно спелой ниве, задетой могучим крылом урагана. И вдруг десятки тысяч
сабель заблистали в лучах солнца.
- В чем дело? Что это значит? - снова спросил король.
Никто не смог ему ответить.
Внезапно Володыёвский, стоявший неподалеку от Сапеги, крикнул:
- Это Заглоба!
Володыёвский не ошибся. Как только условия капитуляции были оглашены
и дошли до ушей Заглобы, старого шляхтича охватил столь страшный гнев, что
на время он даже потерял дар речи. Но едва он пришел в себя, как немедля
ринулся в самую гущу ополченцев и стал громко выражать свое возмущение.
Его слушали охотно: все считали, что своим ратным мужеством, своими
подвигами, своею кровью, щедро пролитой под стенами Варшавы, они заслужили
право отомстить врагу по иному. Кипя негодованием, своевольная шляхта
тесным кольцом окружила Заглобу, а он все подливал и подливал масла в
огонь и своим красноречием все пуще разжигал эти бесшабашные головы, и без
того гудевшие от обильных возлияний в честь победы.
- Братья! - восклицал Заглоба. - Вот уже пять-десять лет, как эти
старые руки трудятся на благо отчизны; пятьдесят лет проливают они вражью
кровь под стенами всех крепостей Речи Посполитой, а теперь они же -
очевидцы подтвердят! - захватили дворец Казановских и Бернардинский
костел! А когда, скажите на милость, шведы потеряли последнюю надежду? Чем
заставили мы их согласиться на капитуляцию? Пушками, которые я навел на
Старое Място из Бернардинского костела. Крови нашей, братья, никто там не
жалел, щедро поили ею землю, а кого пожалели? Врага нашего! Мы с вами,
братья, все побросали, оставили дома свои без надзора, челядь без хозяев,
жен без мужей, малых деток без отцов... - о мои деточки, что-то с вами
теперь! - и пошли сюда, подставляя грудь под пушечные ядра, а что получаем
в награду? А вот что: Виттенберг уходит от нас свободным, да еще воинские
почести собирает по дороге! Уходит супостат отчизны нашей, богохульник,
заклятый враг пречистой девы, уходит поджигатель наших домов, уходит
лихоимец, снявший с нас последнюю рубашку, погубитель жен и детей наших...
- о мои деточки, где-то вы теперь?! - уходит тот, кто предавал поруганию
служителей божьих и Христовых невест... Горе тебе, отчизна! Позор тебе,
шляхта! Новая напасть на тебя, святая наша вера! Скорбите, несчастные наши
храмы, плачь и рыдай, Ченстохова! Виттенберг уходит свободным и вскоре
вернется, дабы источать новые потоки слез и крови, добивать тех, кого не
добил, сжигать то, чего не успел сжечь, осквернить то, что еще не
осквернил. Плачь, великая Польша, плачь, Литва, плачьте, рыцари и смерды,
как плачу я, старый солдат, который, сходя в могилу, должен смотреть на
ваши страдания... Горе тебе, Илион, город старого Приама! Горе! Горе!
Горе!
Так витийствовал пан Заглоба, и тысячи людей слушали его, и от гнева
волосы дыбом вставали у шляхты, а он все говорил, все сетовал и раздирал
на себе одежды, обнажая грудь.
Он успел взбудоражить и регулярных солдат, которые сочувственно
внимали его речам, ибо все сердца и впрямь пылали страшной ненавистью к
Виттенбергу. Мятеж готов был вспыхнуть сразу, но его сдержал сам Заглоба,
опасаясь, что сейчас еще слишком рано и Виттенберг сможет еще как-нибудь
спастись. Если же, как он полагал, всеобщее возмущение прорвется в ту
минуту, когда фельдмаршал выедет из города и покажется на глаза
ополченцам, то никто и оглянуться не успеет, как они изрубят его на части.
И расчеты его полностью оправдались. При виде старого палача дикая
ярость охватила неуемную и уже захмелевшую шляхту, и в мгновение ока
разразилась страшная буря. Сорок тысяч сабель сверкнуло в лучах солнца,
сорок тысяч глоток взревело: «Смерть Виттенбергу!» - «Давай его сюда!» -
«Изрубить его в капусту! В капусту!» К шляхте присоединились толпы
челядинцев, обезумевших от недавнего кровопролития и не слушавших ничьих
приказов; даже регулярные хоругви, более дисциплинированные, грозно
возроптали против тирана; и буря с бешеной скоростью понеслась прямо на
шведский штаб.
В первую минуту все были в полной растерянности, хоть и поняли сразу,
к чему идет дело.
- Как быть? - восклицали стоявшие вокруг короля.
- Иисусе милосердный!
- Спасать! защищать!
- Позор нам, если не сдержим слова!
Разъяренная толпа налетает на хоругви, теснит их, ломает ряды,
увлекает за собой. Куда ни глянь - везде сабли, сабли, сабли, под ними
воспаленные лица, вытаращенные глаза, орущие рты; шум, гам, дикие вопли
нарастают с чудовищной быстротой; впереди мчатся оруженосцы, вестовые,
конюхи и всякая армейская голытьба, смахивающая больше на зверей или
дьяволов, чем на людей.
Виттенберг также понял, что происходит. Лицо его побелело как
полотно, на лбу выступил обильный холодный пот, и - о, чудо! - этот
фельдмаршал, который только что готов был угрожать всему свету, старый
солдат, разгромивший на своем веку столько армий, завоевавший столько
городов, сейчас был так перепуган воплями разъяренной черни, что потерял
всякое самообладание. Он дрожал всем телом, он стонал, руки его бессильно
повисли, изо рта на золотую цепь потекла слюна, а фельдмаршальская булава
выпала из рук. Меж тем грозная толпа была все ближе, ближе; страшные
фигуры уже теснились вокруг несчастных генералов, еще минута - и все они
будут сметены с лица земли.
Кое-кто из генералов выхватил шпагу из ножен, решив умереть с оружием
в руках, как подобает рыцарям, но старый палач ослабел совершенно и закрыл
глаза.
И тут Володыёвский бросился на помощь шведскому штабу. Его хоругвь на
всем скаку вклинилась в толпу и рассекла ее, как корабль, идущий на всех
парусах, рассекает вздымающиеся морские валы. Крики мятежников, падающих
под копыта коней, смешались с криками лауданцев, но всадники подскакали к
штабу первыми и в мгновение ока окружили его, прикрывая шведов
собственными телами и частоколом обнаженных сабель.
- К королю! - крикнул маленький рыцарь.
И они двинулись вперед. Толпа теснила их со всех сторон, народ бежал
по бокам, сзади, размахивая саблями, кольями и дико завывая, но они перли
напролом, раздавая направо и налево сабельные удары, точно могучий
кабан-одинец, что ломится сквозь чащу, отбиваясь клыками от волчьей стаи.
На помощь Володыёвскому бросился Войниллович, за ним Вильчковский с
королевским полком, за ним князь Полубинский, и они все вместе,
беспрерывно отгоняя толпу, препроводили штаб к Яну Казимиру.
Меж тем волнение в толпе не утихало, напротив, росло все более.
Какую-то минуту казалось, что рассвирепевшая чернь, не смущаясь
присутствием государя, попытается завладеть шведскими генералами.
Виттенберг несколько оправился, но страх отнюдь не оставил его; он
спрыгнул с коня и точно заяц, который, спасаясь от волков или собак,
кидается прямо под колеса возов, так и он, забыв о своей подагре, кинулся
прямо под ноги королю.
Упав на колени, он схватился за стремя и возопил:
- Спаси, государь, спаси! Ты дал свое королевское слово, договор
подписан, спаси, спаси! Смилуйся над нами! Не отдавай меня на растерзание!
Король с отвращением отвел глаза от этого жалкого и позорного зрелища
и сказал:
- Успокойтесь, господин фельдмаршал!
Но и на его лице отразилась тревога, ибо он сам не знал, что делать.
Толпа вокруг росла и напирала все настойчивее. Правда, регулярные хоругви
уже изготовились как бы для боя, а пехота Замойского стала вокруг короля
грозным квадратом, но нельзя было сказать, чем все это кончится.
Король взглянул на Чарнецкого, но тот лишь ожесточенно теребил
бороду, в такую ярость привело его самовольство ополченцев.
Тут раздался голос канцлера Корыцинского:
- Государь, надо сдержать слово.
- Да, надо, - ответил король.
Виттенберг, который жадно ловил каждый их взгляд, вздохнул с
облегчением.
- Пресветлейший государь! - вскричал он. - Я верил в твое слово, как
в бога!
А старый коронный гетман Потоцкий сказал ему на это:
- Почему же тогда ты сам, ваша милость, столько раз нарушал клятвы,
условия и договоры? Что посеешь, то и пожнешь... Разве не ты, вопреки
условиям капитуляции, захватил королевский полк Вольфа?
- Это не я! Это Миллер, Миллер! - воскликнул Виттенберг.
Гетман посмотрел на него с презрением, а затем обратился к королю:
- Я, государь, не затем это сказал, дабы и ваше королевское
величество также побудить к нарушению договора, - нет уж, пусть
вероломство останется их привилегией!
- Так что же делать? - спросил король.
- Если мы сейчас отошлем его в Пруссию, то следом за ним двинутся не
менее пятидесяти тысяч шляхты и разнесут его в клочья прежде, чем он
доберется до Пултуска... Разве что послать с ним целый полк солдат - а
этого мы сделать не можем... Слышишь, государь, как они там ревут?
Revera...* {Прим. стр.457} ненависть к нему - праведная ненависть... Надо
бы сперва спрятать его в безопасное место, а всех отослать уже тогда,
когда пожар поутихнет.
_______________
* Поистине... (лат.).
- Да, видимо, только так, - промолвил канцлер Корыцинский.
- Но где он будет в безопасности? Держать его здесь мы не можем, того
и гляди междоусобная война из-за него, проклятого, начнется, - отозвался
пан воевода русский.
Тут выступил вперед пан Себепан, староста калушский, и, важно выпятив
губы, произнес с обычной своей самонадеянностью:
- А чего тут судить да рядить, государь! Давайте их ко мне в
Замостье, пускай посидят, покуда не уляжется смута. Уж я его там сумею от
шляхты оборонить! Ого! Пусть только попробуют его отнять! Ого-го!
- А по дороге, ваша милость? Кто его по дороге охранит от шляхты? -
спросил канцлер.
- Ха! За охраной дело не станет. Да разве нет у меня больше ни
пехоты, ни пушек? Пусть попробуют отнять его у Замойского! Посмотрим!
И староста принялся подбочениваться, хлопать себя по ляжкам и
раскачиваться из стороны в сторону в седле.
- Другого выхода нет! - сказал канцлер.
- И я другого не вижу! - поддержал его пан Ланцкоронский.
- Ну что ж, тогда и берите их, пан староста! - заключил король,
обращаясь к Замойскому.
Но Виттенберг, видя, что его жизнь в безопасности, счел необходимым
возмутиться.
- Того ли мы ожидали! - сказал он.
Потоцкий в ответ указал рукою вдаль:
- А не угодно - мы не держим, скатертью дорога!
Виттенберг замолчал.
Тем временем канцлер разослал несколько десятков офицеров, чтобы они
объявили возмущенной шляхте, что Виттенберга не отпустят на волю, а вышлют
под конвоем в Замостье. Правда, мятеж утих не сразу, но весть эта
подействовала успокаивающе. Не успел еще наступить вечер, как все помыслы
обратились в иную сторону. Войска начали входить в город, и вид вновь
обретенной столицы наполнил все сердца радостью победы.
Радовался и король, однако мысль, что он не смог выполнить полностью
всех условий договора, сильно огорчала его, равно как и вечное
непослушание ополченцев.
Чарнецкий был сердит донельзя.
- Что это за войско, на него никогда нельзя положиться, - говорил он
королю. - То оно дерется плохо, то проявляет чудеса отваги, как в голову
взбредет, а чуть что - вот и бунт готов.
- Дай бог, чтобы не вздумали разъехаться по домам, - отвечал король,
- они ведь еще нужны, а им кажется, будто дело уже сделано.
- А зачинщика должно четвертовать, каковы бы ни были его заслуги, -
упорствовал Чарнецкий.
И был отдан строжайший приказ разыскать Заглобу, ибо ни для кого не
было тайной, что это он подстрекал к мятежу, но Заглоба точно в воду
канул. Его искали в городе, в шатрах, среди обозных телег, даже у татар -
все напрасно. Впрочем, Тизенгауз говорил, что король, добрый и милостивый,
как всегда, желал от всей души, чтобы его не нашли, и даже молился об
этом.
И вот однажды, спустя неделю, после трапезы, когда сердце Яна
Казимира исполнилось веселья, люди услышали, как монаршьи уста произнесли:
- Эй, там, объявите, чтобы пан Заглоба долее не скрывался, а то нам
уже скучно без него и его потешных выходок!
Видя, как возмутился этим киевский каштелян, король прибавил:
- Тому, кто пожелал бы в нашей Речи Посполитой, забыв о милосердии,
поступать всегда строго по закону, пришлось бы вместо сердца топор носить
на груди. Повиниться здесь легче, чем где бы то ни было, но зато нигде так
быстро и вину свою не искупают, как у нас.
Говоря это, государь думал скорее о Бабиниче, чем о Заглобе, о
Бабиниче же думал потому, что молодой храбрец как раз накануне поклонился
ему в ноги, прося отпустить на Литву. Он говорил, что хочет расшевелить
тамошних повстанцев и ходить в набеги на шведов, как некогда ходил на
Хованского. А поскольку король и сам собирался послать туда кого-нибудь,
знающего толк в партизанской войне, он тут же дал Бабиничу свое
позволение, снарядил его, благословил и еще шепнул ему на ухо некое тайное
напутствие, после которого молодой рыцарь как стоял, так и рухнул к ногам
государя.
И вслед за тем без промедления двинулся на восток, веселый и
довольный. Субагази-бей, задобренный щедрым подарком, позволил Бабиничу
взять с собою пятьсот свежих добруджских ордынцев, а всего он вел за собой
полторы тысячи добрых воинов, - с такой силой можно было немало дел
наделать. И горела душа молодецкая жаждой боя и ратных подвигов, улыбалась
ему будущая слава; он уже слышал, как имя его с гордостью и восхищением
повторяет вся Литва... Когда же он представлял себе, как его имя повторяют
чьи-то милые уста, за спиной у него вырастали крылья.
А еще и потому так славно и весело ему ехалось, что повсюду он первый
приносил радостную весть о разгроме шведов и о взятии Варшавы. Варшава
взята! Куда бы ни ступил копытом его конь - везде по полям и селам, словно
эхо, разносились эти слова, на всех дорогах приветствовал его плачущий от
счастья народ, во всех костелах звонили колокола и звучало «Те Deum
laudamus». Ехал ли он по лесу, ехал ли полем - темные сосны в лесу и
золотые колосья на нивах, колеблемые ветром, казалось, повторяли, радостно
шумя: «Швед разбит! Варшава взята! Варшава взята!»
ГЛАВА XV
Хотя Кетлинг и состоял в свите князя Богуслава, однако знал он не все
и не обо всем, что происходило в Таурогах, мог рассказать Кмицицу, ибо сам
был влюблен в панну Биллевич и ходил словно во сне. Был у Богуслава другой
наперсник, а именно Сакович, ошмянский староста, он один лишь знал, как
сильно князь был увлечен страстью к прелестной полонянке и к каким
способам прибегал, стремясь завоевать ее сердце и овладеть ею самой.
Любовь князя была попросту жгучим вожделением, ни на какое другое
чувство он был не способен, но вожделение это терзало его с такой силой,
что даже сей искушенный в амурных делах кавалер терял голову. Нередко,
оставшись вечером один на один с ошмянским старостой, он хватался за
волосы, восклицая:
- Горю, Сакович, горю!
Сакович быстро находил средство.
- Кто хочет медом полакомиться, - говорил он, - тот пусть сперва пчел
одурманит. Мало ли у медика твоей милости всяких дурманных снадобий?
Сказать ему нынче слово - завтра же и делу конец.
Но на это князь не соглашался, и причин тому было несколько.
Во-первых, явился ему как-то раз во сне старый полковник Биллевич, дед
Оленьки, и, став у княжеского изголовья, до самых петухов вглядывался в
него грозным взором. Богуслав запомнил сон, а был он, этот бесстрашный
рыцарь, так суеверен, так боялся колдовства, сонных знамений и нечистой
силы, что дрожь пронизывала его при мысли, сколь ужасным предстанет ему
призрак вторично, если он последует совету Саковича. Да и ошмянский
староста, который хоть не очень-то верил в бога, но чар и привидений
боялся так же, сам несколько усомнился в своем совете.
Во-вторых, Богуслава заставляло сдерживаться присутствие Валашки,
которая вместе с падчерицей находилась в Таурогах. Валашкой называли
супругу князя Януша Радзивилла. Дама эта, уроженка тех краев, где женщины
пользуются немалой свободой, была, правда, не слишком строга, напротив,
она, быть может, даже слишком снисходительно смотрела на шашни своих
придворных и фрейлин, однако же не потерпела бы, чтобы человек, который
должен стать мужем ее падчерицы, у нее на глазах совершил столь мерзкое
злодеяние.
Но и позже, когда, стараниями Саковича и по воле князя воеводы
виленского, Валашка с княжной уехала в Курляндию, Богуслав не отважился на
преступление. Он боялся шума на всю Литву, который непременно подняли бы
Биллевичи. Люди богатые и влиятельные, они не преминули бы затеять против
него тяжбу, а за подобные дела закон карал лишением имущества, чести и
жизни.
Правда, Радзивиллы были столь могущественны, что могли без страха
попирать закон, однако в случае, если бы победа в войне склонилась на
сторону Яна Казимира, молодому князю пришлось бы туго, ибо тогда он
потерял бы всю свою власть, всех
...Закладка в соц.сетях
