Жанр: Электронное издание
Potop-2
...жея Заглоба, - доберись-ка
до него сначала, тогда и куражься, а теперь пусть рыцарь рассказывает
дальше.
- Не раз я стоял на страже у дверей его спальни, - продолжал
Гасслинг, - и слышал, как он ворочался в постели и все вздыхал, все
разговаривал сам с собой, все шипел, словно от боли, - так его, видно,
похоть донимала. Изменился он страшно, высох весь; может, тогда и
зародился в нем тот недуг, что овладел им позже. Меж тем по всему двору
разошелся слух, что князь совсем обезумел от любви - жениться хочет. Дошел
этот слух и до княгини, супруги князя Януша, которая жила с княжной в
Таурогах. Начались тут ссоры да раздоры, потому что, как вам известно,
Богуслав по уговору должен был взять в жены дочь Януша, ждали только,
когда она войдет в возраст Но любовь так завладела его сердцем, что он
позабыл обо всем на свете. Вне себя от гнева княгиня с дочерью уехала в
Курляндию, а князь в тот же самый вечер попросил руки панны Биллевич.
- Попросил руки?! - вскричали в изумлении Заглоба, Кмициц и
Володыёвский.
- Да! Сначала у мечника, который изумился не менее вас и собственным
ушам не верил, а когда наконец поверил, чуть с ума не сошел от радости, -
ведь породниться с Радзивиллами большая честь для Биллевичей. Правда,
Патерсон говорил, что между ними и так есть какое-то родство, но давнее и
забытое.
- Дальше, дальше! - торопил Кмициц, дрожа от нетерпения.
- Затем они оба со всей приличествующей случаю торжественностью
отправились к панне Александре. Весь двор трясло как в лихорадке. От князя
Януша пришли плохие вести, прочитал их один Сакович, впрочем, никто на них
не обращал внимания, да и на Саковича тоже, - он в это время попал в
немилость за то, что отговаривал от женитьбы. А у нас одни толковали,
что-де Радзивиллам не впервой жениться на шляхтянках, что в Речи
Посполитой все шляхтичи равны между собой, а род Биллевичей уходит корнями
еще в римские времена. Так говорили те, кто хотел заранее втереться в
милость к будущей госпоже. Другие же уверяли, что со стороны князя это
просто уловка, чтобы сблизиться с девушкой и при случае сорвать цветок
невинности, - жениху с невестой, как известно, многое дозволено.
- Вот, вот, так оно и было! Не иначе! - заметил пан Заглоба.
- Я тоже так думаю, - сказал Гасслинг, - но слушайте дальше. Итак,
двор гудит от пересудов, как вдруг гром с ясного неба: стало известно, что
девушка отказала наотрез, - и конец всем домыслам.
- Благослови ее господь! - вскричал Кмициц.
- Наотрез отказала, - продолжал Гасслинг. - Стоило посмотреть князю в
лицо, на нем так и написано было. Он, которому уступали принцессы, не
привык к сопротивлению и теперь чуть не обезумел. Опасно было попадаться
ему на глаза. Мы все понимали, что долго так продолжаться не может, и
раньше или позже князь применит силу. И в самом деле, назавтра схватили
мечника и отвезли во владения курфюрста, в Тильзит. В тот же день панна
Александра упросила офицера, стоявшего на страже у ее дверей, дать ей
заряженный пистолет Офицер не отказал ей, ибо, как дворянин и честный
человек, питал сострадание к несчастной даме и восхищался ее красотой и
твердостью
- Кто этот офицер? - воскликнул Кмициц.
- Я, - сухо ответил Гасслинг.
Пан Анджей так стиснул его в объятиях, что молодой шотландец, еще не
окрепший после болезни, охнул от боли.
- Нет! - воскликнул Кмициц. - Ты не пленник мой, ты мой брат, друг!
Проси, чего только хочешь! Ради бога, скажи, чего ты хочешь?
- Дух перевести, - ответил Гасслинг, задыхаясь.
И замолк, лишь пожимал протянутые к нему руки Володыёвского и
Заглобы; наконец, видя, что все горят нетерпением, он стал рассказывать
дальше:
- Кроме того, я предупредил ее, что княжеский медик - мы все об этом
знали - готовит какие-то одурманивающие декокты и настои. К снастью,
опасения наши оказались напрасными, ибо в дело вмешался промысл божий.
Коснувшись князя своим перстом, господь поверг его на одр недуга, с коего
князь не вставал целый месяц. Чудо, истинное чудо: князь свалился как
подкошенный в тот самый день, когда хотел покуситься на невинность панны
Биллевич. Никто как бог, говорю вам, никто как бог! Сам князь подумал так
же и устрашился, а может, недуг умерил его нечистые вожделения или он
ждал, когда к нему вернутся силы, - так или иначе, но, придя в себя, он
оставил девушку в покое и даже разрешил мечнику вернуться из Тильзита.
Князю стало лучше, но лихорадка треплет его и по сей день. К тому же он,
едва оправившись, вынужден был выступить под Тыкоцин, где потерпел
поражение. Вернулся все еще с лихорадкой, и еще более сильной, и тут же
его призвал к себе курфюрст... А тем временем в Таурогах произошли такие
перемены, прямо и смех и грех! Одно скажу, теперь князю нельзя положиться
на верность своих офицеров и придворных, разве что на самых старых,
которые и недовидят и недослышат, а от них толку мало.
- Что ж там такое случилось? - спросил Заглоба.
- Во время тыкоцинского похода, еще до поражения под Яновом, была
захвачена и прислана в Тауроги некая панна Анна Борзобогатая-Красенская.
- Вот те и на! - вскричал Заглоба.
А Володыёвский заморгал, грозно зашевелил усиками и наконец
проговорил:
- Только смотри, пан рыцарь, не смей говорить о ней ничего дурного,
не то, как выздоровеешь, будешь иметь дело со мной.
- Дурного я о ней сказать ничего не могу, даже если б и захотел, а
только если она твоя невеста, то плохо ты ее бережешь, ваша милость, если
же родственница, ты, должно быть, и сам хорошо ее знаешь и отрицать моих
слов не станешь. Так вот, за одну неделю эта девица влюбила в себя всех
поголовно, и старых и молодых, а чем она этого достигла, ей-богу, не знаю,
видно, чарами какими-то, лишь знай глазками постреливала.
- Она! Я ее и в аду признал бы по этим приметам! - проворчал
Володыёвский.
- Странное дело! - сказал Гасслинг. - Ведь панна Биллевич красотою ей
не уступит, но она так величава, так неприступна, точно игуменья какая, и
человек, благоговея и восхищаясь, не смеет глаз на нее поднять, а уж
надежду возыметь и подавно. Согласитесь сами, разные бывают девушки: одна
словно античная весталка, а другая - едва взглянул, и уже хотел бы...
- Милостивый государь! - грозно остановил его Володыёвский.
- Не кипятись, пан Михал, он правду говорит! - сказал Заглоба. - Сам
подле нее ногами перебираешь, точно молодой петушок, и глаза заводишь, а
что она любит головы кружить - это мы все знаем, ты и сам чуть не сто раз
повторял.
- Оставим этот предмет, - проговорил Гасслинг. - Я только хотел
объяснить вам, почему в панну Биллевич влюбились лишь некоторые, те, кто
сумел оценить ее поистине несравненные совершенства (тут он снова
вспыхнул), а в панну Борзобогатую почти все. Ей-богу, смех брал, люди
словно очумели. А уж ссор, поединков было - не счесть. И за что? Чего
ради? Ведь правду сказать, ни один не мог похвастаться взаимностью у
девушки, и каждый лишь слепо верил, что раньше или позже именно он
добьется успеха.
- Она, она вылитая! - снова проворчал Володыёвский.
- Зато обе девушки душевно полюбили друг друга, - продолжал
шотландец, - одна без другой ни шагу, а поскольку панна Борзобогатая
распоряжается в Таурогах, как у себя дома...
- Это почему же? - прервал его маленький рыцарь.
- А потому, что все у нее под каблуком. Сакович даже в поход не
пошел, так влюбился, а Сакович в княжеских владениях полновластный хозяин.
Через него панна Анна и правит.
- Вот как? До того влюблен?
- И более всех надеется на взаимность, ибо он и сам по себе весьма
важная персона.
- Как, говоришь, его зовут? Сакович?
- А ты, сударь, хочешь, видно, его получше запомнить?
- Ну... разумеется! - бросил Володыёвский небрежно, но при этом так
зловеще шевельнул усиками, что у Заглобы мурашки побежали по спине.
- Так вот, одно лишь скажу вам: если бы панна Борзобогатая
потребовала от Саковича, чтобы он изменил князю и помог ей с подругой
бежать, тот наверняка согласился бы без колебаний; но она, насколько мне
известно, предпочитает обойтись без помощи Саковича, может, назло ему, как
знать... Во всяком случае, один офицер, мой земляк (только не католик),
открыл мне, что отъезд пана мечника с девушками дело решенное, в заговоре
участвуют все офицеры, все уже устроено, и скоро они должны бежать.
Тут Гасслинг начал ловить воздух ртом, он очень устал и терял
последние силы.
- Это и есть главное, что я должен был вам сообщить! - прибавил он
торопливо.
Володыёвский и Кмициц за головы схватились.
- Куда они собираются бежать?
- В леса и лесами пробираться в Беловежскую пущу. Ох, дышать печем!..
Дальнейший разговор был прерван появлением адъютанта Сапеги, который
вручил Володыёвскому и Кмицицу по листочку сложенной вчетверо бумаги. Едва
Володыёвский развернул свою, он тут же воскликнул:
- Завтра в дело! Приказ занимать позиции!
- Слышите, как ревут орудия? - закричал Заглоба.
- Наконец-то! Завтра! Завтра!
- Уф! Жарко! - сказал пан Заглоба. - Плохо идти на приступ в такую
погоду... Чертова жарища! Матерь божья... Многие остынут завтра, хоть бы и
в невесть какую жару, но только не те, не те, кто отдается под твое
покровительство! Заступница наша... Ну, и гремят же проклятые. Стар я,
стар крепости штурмовать... то ли дело бой в открытом поле.
В это время в дверях появился еще один офицер.
- Есть ли тут пан Заглоба? - спросил он.
- Я здесь!
- По приказу короля вы завтра должны оставаться при его величестве.
- Ха! Хотят меня от штурма уберечь, знают ведь, что старый боевой
конь, едва заслышит трубу, первый рванется вперед... Добрый у нас
государь, памятливый, не хотелось бы мне его огорчать, а только не знаю,
выдержу ли, - ведь я как разойдусь, обо всем забываю, иду напролом...
Таков уж я от природы!.. Добрый у нас государь!.. Слышите, уже и трубы
трубят, пора по местам. Ну, завтра, завтра! Придется завтра и святому
Петру потрудиться, уже, должно быть, готовит свои списки... А в аду котлы
со свежей смолой на огонь поставили, шведов смолить... Уф! Уф! Завтра!..
ГЛАВА XIV
Первого июля между Повонзками и предместьем, получившим впоследствии
название Маримонта, отслужили большую полевую службу для десятитысячного
королевского войска, которое выслушало ее в торжественном молчании. Король
дал обет построить в случае победы костел пречистой деве Марии. Его
примеру последовали все, каждый сообразно своим возможностям: знать,
гетманы, рыцари, даже простые солдаты, - каждый давал какое-нибудь
обещание, ибо в этот день они шли на решающий приступ.
По окончании молебна военачальники развели свои войска по местам.
Сапега стал напротив костела Святого духа, который в то время находился
вне стен города, но представлял собою выгодную военную позицию, а потому
шведы основательно укрепили храм и поставили на его защиту крупный
воинский отряд. Пану Чарнецкому предстояло захватить Гданьский дом, задняя
стена которого составляла часть крепостных стен, так что, пробив ее, можно
было попасть в город. Петр Опалинский, подлясский воевода, с
великополянами и мазурами должен был ударить со стороны Краковского
предместья и Вислы. Королевские полки стояли напротив Новомейских ворот.
Народу было едва ли не больше, чем места на подступах к стенам; все
пространство вокруг, все окрестные деревушки, поля и луга затоплены были
морем людей; в тылу за войсками белели шатры, за шатрами тянулись повозки
- и так до самого горизонта, где взгляд терялся в синей дымке, не в силах
охватить берегов этого моря.
Все ратники стояли в полном боевом порядке, держа оружие наперевес и
выдвинув вперед ногу, готовые в любую минуту броситься к проломам, которые
сделают в стенах крупнокалиберные пушки и особенно тяжелые орудия
Замойского. Орудия гремели не переставая, и штурм откладывался лишь
потому, что ждали окончательного ответа Виттенберга на письмо, посланное
великим канцлером Корыцинским. Но вот около полудня приехал офицер с
ответом. Виттенберг отказался. Тотчас вокруг города грозно затрубили
трубы, и штурм начался.
Коронные войска во главе с гетманами, ратники Чарнецкого, королевские
полки, пехота Замойского, литвины Сапеги и сонмища ополченцев хлынули на
стены, точно волны разлившейся реки. А со стен их встретили струями белого
дыма и огненного дождя: большие пушки, аркебузы, картечницы, мушкеты
загремели все разом; земля содрогнулась до самых основ. Ядра молотили по
толпе, пропахивали в ней длинные борозды, но она катилась вперед и рвалась
к твердыне, не боясь огня и смерти. Облака порохового дыма скрыли солнце.
И каждый с бешеной яростью ударил туда, где ему было ближе всего -
гетманы от Новомейских ворот, Чарнецкий по Гданьскому дому, Сапега с
литвинами по костелу Святого духа, а мазуры и великополяне со стороны
Краковского предместья и Вислы.
Последним выпала на долю самая трудная работа, ибо все дворцы и дома
Краковского предместья были обращены в крепости. Но в тот день мазуры
дрались с таким неистовством, что их натиску ничто не могло противостоять.
И они захватывали дом за домом, дворец за дворцом, рубились в окнах, в
дверях, на ступенях, не оставляли в живых ни единого человека.
Не успевали они отбить один дом, не успевала высохнуть кровь на руках
и лицах, как они уже кидались к другому, и снова разгорался рукопашный
бой, и снова они кидались вперед. Рыцарство, ополченцы и пехота дрались,
стремясь превзойти друг друга. Приказано было всем, идя на штурм, держать
перед собой для защиты от пуль снопы недозревших колосьев, но в
самозабвении боя воины побросали все заслоны и с открытой грудью рвались
на врага. С бою взяли часовню царей Шуйских {Прим. стр.443} и
великолепный дворец Конецпольских. Шведов, которые засели в пристройках, в
дворцовых конюшнях, в садах, сбегавших к Висле, перебили всех до единого.
Неподалеку от дворца Казановских, на улице, шведская пехота попыталась
сопротивляться и, поддержанная огнем из-за дворцовых стен, из
Бернардинского костела и с колокольни, превращенных в мощные крепости,
принялась яростно обстреливать наступающих.
Но град пуль ни на мгновенье не остановил поляков. С воплем: «Наша
взяла!» - мазурская шляхта врубилась прямо в середину шведского квадрата;
за ними налетели полевая пехота и челядинцы, вооруженные кирками, ломами и
секирами. Квадрат распался в мгновение ока, началась сеча. Все
перемешалось: между дворцом Казановских, домом Радзеёвского и Краковскими
воротами перекатывался, содрогался и истекал кровью один огромный, плотно
сбитый ком человеческих тел.
А от Краковского предместья вспененным потоком все текли и текли сюда
сонмы алчущих крови бойцов. И вот уже с пехотой покончено; тогда-то и
начался штурм дворца Казановских и Бернардинского костела, штурм, который
в значительной мере решил судьбу всей битвы.
Принял в том штурме участие и пан Заглоба; он ошибался накануне,
полагая, что призван королем единственно для того, чтобы состоять при
монаршей особе. Как раз наоборот: король поручил ему, прославленному и
опытному воину, командовать челядинцами, которые добровольно вызвались
идти на приступ вместе с регулярными войсками и ополченцами. Правда,
Заглоба намеревался идти со своими людьми в арьергарде и удовольствоваться
захватом уже занятых ранее дворцов, но когда все, мешая ряды и обгоняя
друг друга, ринулись вперед, людской поток захватил и его. И Заглоба
поддался ему, как ни сильна была в нем врожденная осторожность и
стремление, где только можно, уберечь себя от опасности, но за долгие годы
он так привык к сражениям, побывал в стольких кровавых побоищах, что,
поставленный перед необходимостью, дрался не хуже, а то и лучше других,
ибо в груди его горел огонь ненависти и отваги.
Вот так и вышло, что теперь он очутился у ворот дворца Казановских, а
вернее сказать, в аду, который кипел перед теми воротами, в ужасающей
давке, толчее и жаре, под градом пуль, среди огня, дыма, человеческих
стонов и воплей. Сотни топоров и ломов грохотали по воротам, сотни тяжелых
мужских рук толкали и трясли их изо всех сил; люди падали как подкошенные,
а на их место, топча убитых, лезли другие и ломились внутрь, словно
нарочно искали смерти. Свет не видел доселе ни столь отчаянной обороны, ни
столь отчаянного приступа. Сверху на атакующих сыпались пули, лилась
смола, но те, что были внизу, не могли бы отступить при всем желании, так
сильно напирали на них сзади. Иной, с черным от пороха лицом и безумными
глазами, обливаясь потом и стиснув зубы, колотил в ворота огромным
бревном, поднять которое в обычное время едва ли было бы под силу и троим
здоровым молодцам. Воодушевление утраивало силы. Люди лезли по всем
лестницам, во все окна, карабкались на верхние этажи, вырубали из стен
решетки. А меж тем из-за всех решеток, из всех окон, из всех амбразур
торчали, непрерывно плюясь огнем, мушкетные дула. Наконец дым и пыль
настолько сгустились, что затмили яркое солнце, и штурмующие едва
различали друг друга. Но это их не останавливало, напротив, они еще
упорнее карабкались по лестницам, еще яростнее колотили в ворота; к тому
же их подгоняли крики со стороны Бернардинского костела, - там с такою же
яростью штурмовали храм другие дружины.
Вдруг Заглоба, перекрывая своим зычным басом всеобщий шум и грохот
выстрелов, закричал:
- Заложить под ворота бочонок пороху!
Порох подали в то же мгновение, и Заглоба приказал прорубить под
самым засовом дыру такого размера, чтобы только-только вошел бочонок.
Когда бочонок стал на место, Заглоба собственноручно поджег запальный шнур
и скомандовал:
- Прочь от ворот! Под стены!
Все, кто стоял под воротами, кинулись к стенам дворца, туда, где их
товарищи приставляли лестницы к окнам верхних этажей, и замерли в
ожидании.
И вот воздух содрогнулся от страшного грохота и к небу взвились новые
клубы дыма. Подбежал Заглоба со своими людьми, смотрят: ворота, правда, на
месте, в щепки их взрывом не разнесло, но с правой стороны сорвана петля,
вышибло несколько толстых брусьев, уже подрубленных ранее, свернуло засов,
а весь нижний край правой створки сильно отогнут внутрь, в сени, так что в
образовавшуюся щель вполне мог пролезть даже тучный человек.
Тотчас на уже поврежденные ворота обрушились колья, топоры и секиры,
сотни плеч с силой уперлись в них, раздался оглушительный треск, и правое
полотно ворот рухнуло целиком, открывая проход в обширные темные сени.
В темноте сразу засверкали мушкетные выстрелы, но в пролом
неудержимым потоком уже хлынули осаждающие. Дворец был взят.
Одновременно поляки ворвались во дворец и через окна, и внутри
закипела ожесточенная рукопашная схватка. Каждую комнату, каждый коридор,
каждый этаж приходилось брать с боем. Стены дворца, пострадавшие еще от
прежних обстрелов, теперь едва держались, и в нескольких комнатах с
грохотом обрушились потолки, заваливая обломками поляков и шведов. Но
мазуры шли, подобно пожару, проникая всюду, работая своими кривыми
кинжалами, рубя и коля направо и налево. Никто не просил пощады, да и это
был бы напрасный труд. В иных переходах и галереях трупов было столько,
что шведы устраивали из них баррикады, но наступающие выволакивали убитых
за ноги, за волосы и выбрасывали в окна. Кровь ручьями текла по лестницам.
Кое-где еще сопротивлялись горстки шведов, немеющими руками отражая
яростные удары штурмующих. Кровь заливала их лица, глаза застилало тьмой,
многих уже не держали ноги, но и на коленях они все еще продолжали
сражаться. Теснимые со всех сторон, смятые неприятелем, скандинавы умирали
молча, не посрамляя своей славы, как подобает воинам. Каменные статуи
богов и древних героев, забрызганные кровью, мертвыми глазами взирали на
их смерть.
Рох Ковальский свирепствовал наверху, а Заглоба со своим отрядом
бросился на террасы и, перебив защищавшихся там пехотинцев, ворвался в
сады, чудной своей красотою прославленные на всю Европу. Деревья в них
были уже вырублены, редкие растения уничтожены польскими снарядами,
фонтаны разрушены, земля изрыта гранатами, - словом, везде руины и
запустение, хотя алчные шведы ничего здесь не тронули, поскольку дворец
принадлежал Радзеёвскому. Теперь и в садах закипел жестокий бой, но тут же
и кончился, ибо сопротивление шведов уже ослабело. Заглоба лично
командовал этой последней схваткой, а когда со шведами было покончено,
солдаты разбежались по садам и всему дворцу в поисках добычи.
А Заглоба отправился в самый конец сада, туда, где стены сходились
глубоким углом и куда не заглядывало солнце. Грозному рыцарю хотелось
перевести дух и отереть со лба жаркий ратный пот. И вдруг он заметил, что
из-за прутьев железной клетки на него злобно смотрят какие-то диковинные
уродцы.
Клетка была вмурована в стену в самом углу, так что ядра до нее не
долетали. Дверца клетки была широко раскрыта, но тощие, безобразные
существа даже и не думали воспользоваться этим: напуганные шумом, свистом
пуль и жестокой резней, которая только что происходила перед ними, они
забились в дальний угол клетки, спрятались в солому и лишь тихо ворчали от
ужаса.
- Simiae* или черти? - спросил сам себя Заглоба.
_______________
* Обезьяны (лат.).
И вдруг отважная душа его восстала, он занес меч и, объятый гневом,
ворвался в клетку.
Первый же взмах его сабли вызвал среди обезьян отчаянный переполох.
Избалованные шведскими солдатами, которые любили их за потешные проделки и
подкармливали из своих скудных пайков, они попросту обезумели от страха и
неожиданности, а поскольку Заглоба загородил собой выход, обезьяны начали
дико скакать по клетке, цепляться за прутья, за потолок, завизжали,
заскрежетали зубами, в конце концов одна, совсем ошалев, прыгнула Заглобе
на спину, вцепилась в волосы и прижалась к нему, что было сил. Вторая
впилась в правое плечо, третья обхватила за шею спереди, четвертая повисла
на завязанных сзади откидных рукавах, а Заглоба, задыхаясь, обливаясь
потом, тщетно кидался из стороны в сторону, тщетно отмахивался вслепую
саблей; вскоре он уже еле дышал, глаза у него вылезли из орбит, и он
завопил истошным голосом:
- Люди! Друзья! Спасите!
Услышав эти вопли и не сразу разобравшись, в чем дело, несколько
рыцарей с окровавленными саблями в руках бросились ему на помощь; вдруг
они остановились, переглянулись в изумлении и все разом, как по команде,
разразились громовым хохотом. Подбегало все больше бойцов, собралась целая
толпа, и каждый немедленно заражался всеобщим весельем. Солдаты шатались,
как пьяные, хватались за бока; перемазанные кровью лица судорожно
кривились от смеха, и чем сильней метался пан Заглоба, тем громче они
хохотали. Лишь Рох Ковальский, прибежав сверху, растолкал толпу и вызволил
дядю из обезьяньих объятий.
- Негодяи! - крикнул, задыхаясь, Заглоба. - Провалиться вам всем на
месте! Смеетесь, глядя, как чудища африканские терзают честного католика?
Чтоб вам сдохнуть! Да если б не я, вы бы до сих пор толклись башкой об
ворота, этим только вам и заниматься! Чтоб вам сдохнуть, обезьяны и те
лучше, чем вы!
- Сам сдохни, обезьяний король! - крикнул ратник, стоявший ближе всех
к Заглобе.
- Simiarum destructor*, - подхватил другой.
_______________
* Истребитель обезьян (лат.).
- Victor! - добавил третий.
- Какой он там victor, скорей уж victus*!
_______________
* Побежденный (лат.).
Тут Рох снова пришел дяде на помощь. Он ударил первого с ряду крикуна
кулаком в грудь, и тот упал, отплевываясь кровью. Иные попятились,
испугавшись Рохова гнева, иные схватились за сабли, но тут со стороны
Бернардинского монастыря донеслись крики и выстрелы, и распря была забыта.
Там, видимо, бой был в полном разгаре, и шведы, судя по лихорадочной
мушкетной пальбе, отнюдь не собирались сдаваться.
- Поможем им! К костелу! К костелу! - крикнул Заглоба.
А сам побежал наверх, в правое крыло дворца, откуда виден был костел,
который, казалось, объят был огнем. Толпы штурмующих клубились внизу, у
стен, безуспешно стараясь прорваться внутрь, и без пользы гибли под
перекрестным огнем, ибо пули градом сыпались на них не только из костела,
но и от Краковских ворот.
- Пушки к окнам! - скомандовал Заглоба.
Во дворце Казановских было достаточно пушек, и не только малых, их
живо подтащили к окнам; из обломков драгоценной утвари, из постаментов
статуй соорудили лафеты, и через полчаса пустые оконные проемы ощетинились
двумя десятками пушечных жерл, нацеленных на костел.
- Рох! - говорил страшно раздосадованный Заглоба. - Я должен
совершить какой-нибудь подвиг, иначе прощай моя слава! Из-за этих обезьян
- зараза на них! - все войско станет обо мне судачить, и хоть я и сам за
словом в карман не полезу, однако же всех мне не переговорить. Я должен
смыть этот позор, а иначе меня по всей Речи Посполитой ославят обезьяньим
королем!
- Верно, дядя, вы должны смыть этот позор! - громоподобно откликнулся
Рох.
- А вернейшее к тому средство будет вот какое: точно так же, как я
захватил дворец Казановских... пусть кто-нибудь скажет, что это не я
сделал...
- Пусть, дядя, кто-нибудь ска
...Закладка в соц.сетях
