Жанр: Электронное издание
ognem_i
..., - и мы вас живыми отпустим!"
В комнате стало невыносимо жарко и душно, стол, заваленный объедками
мяса, хлебными корками, залитый водкой и медом, являл собой омерзительную
картину. Наконец вошлиї вїоїрїоїжїиїхїи, то есть вещуньи, с которыми
гетман имел обыкновение пить до поздней ночи, слушая предсказанья:
страшные, сморщенные желтые старухи и молодицы в соку - преудивительные
созданья, умеющие ворожить на воске, на пшеничных зернах, на огне и
водяной кипени, на дне бутылки и человечьем жире. Вскоре полковники стали
пересмеиваться и забавляться с теми из них, кто был помоложе. Кисель едва
чувств не лишился.
- Спасибо тебе, гетман, за угощенье, и прощай, - произнес он слабым
голосом.
- Завтра я к тебе приеду обедать, - ответил Хмельницкий, - а теперь
ступайте. Донец с молодцами проводят вас до дому, чтобы чернь какой шутки
не сыграла.
Комиссары поклонились и вышли. Донец с молодцами и вправду уже ждал
их перед палатами.
- Боже! Боже! Боже! - тихо прошептал Кисель, пряча лицо в ладони.
Все в молчании двинулись к квартирам комиссаров.
Но оказалось, что разместили их друг от друга неблизко. Хмельницкий
умышленно отвел им жилье в разных концах города, чтобы труднее было
сходиться вместе и совещаться.
Воевода Кисель, усталый, измученный, едва держащийся на ногах,
немедля лег в постель и до следующего дня никого к себе не впускал, лишь
назавтра в полдень велел позвать Скшетуского.
- Что же ты натворил, сударь! - сказал он ему. - Экий выкинул номер!
Свою и нашу жизнь в опасность поставил.
- Mea culpa*, ясновельможный воевода! - ответил рыцарь. - Но меня
безумие охватило: лучше, подумал, сто раз погибнуть, нежели глядеть на
такое.
_______________
* Моя вина (лат.).
- Хмельницкий разгадал твои мысли. Я едва efferatum bestiam* утишил и
поступку твоему дал объясненье. Но он нынче должен у меня быть и, верно,
тебя самого спросит. Скажешь ему, что увел солдат по моему приказанью.
_______________
* дикого зверя (лат.).
- С сегодняшнего дня Брышовский принимает команду - ему полегчало.
- Оно и к лучшему, у вашей милости для нынешних времен нрав чересчур
гордый. Трудно нам за что-либо, кроме как за неосторожность, тебя
порицать, сразу видно, молод ты и боли душевной переносить не умеешь.
- К боли я привык, ясновельможный воевода, а вот позор сносить не
умею.
Кисель тихо застонал, как человек, которого ударили по больному
месту, но потом улыбнулся смиренно и печально и молвил:
- Подобные слова мне теперь не привыкать выслушивать, это прежде я
всякий раз горькими слезами обливался, а нынче уж и слез не стало.
Жалость переполнила сердце Скшетуского: тяжко было смотреть на этого
старца с лицом мученика, которому выпало на закате дней страдать вдвойне -
душою и телом.
- Ясновельможный воевода! - сказал рыцарь. - Господь мне свидетель: я
лишь об одном думал - о страшных временах, когда сенаторы и коронные
сановники вынуждены бить челом сброду, который единственно кола
заслуживает за свои преступленья.
- Да благословит тебя бог: ты молод и честен и, знаю, не из дурных
намерений поступил так. Но то же, что я от тебя услышал, говорит князь
твой, а за ним войско, шляхта, сеймы, половина Речи Посполитой - и все это
бремя презрения, вся ненависть на меня обрушивается.
- Всяк служит отчизне, как может, пусть всевышний судит каждого за
его деянья, что же касается князя Иеремии, он ради отечества не щадит ни
достояния, ни здоровья.
- И славой овеян, и купается в лучах этой славы, - отвечал воевода. -
А что ожидает меня? Ты верно сказал: пусть бог судит нас за наши деянья, и
да пошлет он хотя б после смерти покой тем, кто при жизни страдал сверх
меры.
Скшетуский молчал, а Кисель поднял очи горе в бессловной молитве, а
потом сказал так:
- Я русин, кость от кости и плоть от плоти своего народа. Князья
Святольдичи в здешней земле лежат. Я любил и землю эту, и божий люд, что
грудью ее вскормлен. Видел я, какие обиды соседи чинили друг другу, видел
как дикие бесчинства запорожцев, так и нетерпимую гордыню тех, кто
воинственный этот народ захотел привязать к земле... Что же надлежало
делать мне, русину и притом сенатору и верному сыну Речи Посполитой? Вот я
и пристал к тем, которые говорили: "Pax vobiscum"* - ибо так повелели мне
кровь и сердце, ибо меж ними был покойный король, отец наш, и канцлер, и
примас, и многие-многие другие; а еще видел я, что раздоры равно гибельны
для обеих сторон. Хотелось до конца дней, до последнего вздоха трудиться
во имя согласья - когда же полилась кровь, я подумал про себя: буду
ангелом-миротворцем. И встал на путь сей, и шел по нему, и продолжаю идти,
невзирая на боль, позор и муки, несмотря на сомненья, которые всяких мук
страшнее. Видит бог, теперь я и сам не знаю, ваш ли князь слишком рано меч
поднял или я опоздал с оливковой ветвью, но зато понимаю: напрасны труды
мои, сил не хватает, тщетно бьюсь седой головой о стену. Что вижу я пред
собою, сходя в могилу? Только мрак и гибель, о милосердый боже, всеобщую
гибель!
_______________
* Мир вам! (лат.)
- Господь ниспошлет спасенье.
- О, да подарит он меня перед смертью такою надеждой, чтобы не
умирать в отчаянье!.. Я еще за все страдания его поблагодарю, за тот
крест, который несу, за то, что чернь требует мою голову, а на сеймах меня
изменником называют, за мое разорение, за покрывший меня позор, за горькую
ту награду, что я от обеих сторон получаю!
Умолкнув, воевода воздел исхудалые руки к небу, и две крупные слезы,
быть может последние в жизни, скатились из его очей.
Скшетуский, не в силах сдержаться, упал перед воеводой на колени,
схватил его руку и прерывающимся от глубокого волнения голосом молвил:
- Я солдат и иной избрал путь, но пред заслугами твоими и страданиями
низко склоняю голову.
С этими словами шляхтич и соратник Вишневецкого прильнул устами к
руке того самого русина, которого несколько месяцев назад вместе с другими
называл изменником.
А Кисель положил ладони ему на голову.
- Сын мой, - тихо проговорил он, - да пошлет тебе господь утешение,
да направит он тебя и благословит, как я благословляю.
Переговоры, не успев толком начаться, в тот же день зашли в тупик.
Хмельницкий приехал на обед к воеводе довольно поздно и в прескверном
настроении. Первым делом он заявил, что все сказанное вчера о перемирии, о
созыве комиссии на троицу и об освобождении перед началом комиссии пленных
говорилось им спьяну, теперь же он видит, что его хотели провести. Кисель
попытался его улестить, успокаивал, объяснял, доказывал, но было это - по
словам подкомория львовского - все равно что surdo tyranno fabula dicta*.
И вел себя гетман столь дерзко, что комиссары не могли не пожалеть о
вчерашнем Хмельницком. Пана Позовского он ударил булавой потому лишь, что
тот не вовремя на глаза попался, хотя изнуренный болезнью Позовский и без
того был на волосок от смерти.
_______________
* сказка, рассказанная глухому тирану (лат.).
Не помогали ни выказываемые комиссарами расположение и добрая воля,
ни уговоры воеводы. Только опохмелясь горелкой и отменным гущинским медом,
гетман повеселел, но ни о каких публичных делах не дал даже заикнуться,
твердя: "Пить так пить - рядиться завтра будем!" В три часа ночи он
потребовал, чтобы воевода отвел его в свою опочивальню, чему тот
противился под разными предлогами, поскольку умышленно запер там
Скшетуского, всерьез опасаясь, как бы при встрече гордого рыцаря с
Хмельницким не вышло какой-нибудь неожиданности, пагубной для молодого
человека. Но Хмельницкий настоял на своем и пошел в опочивальню. Кисель
последовал за ним. Каково же было его удивление, когда гетман, увидев
рыцаря, кивнул ему и крикнул:
- Скшетуский! Ты почему не пьешь с нами?
И дружески протянул руку.
- Болен я, - ответил, поклонясь, поручик.
- И вчера уехал. Без тебя и веселье было не веселье.
- Такой он получил приказ, - вмешался Кисель.
- А ты, воевода, помалкивай. Яї йїоїгїої знаю: непростая птица! Не
захотел глядеть, как вы мне почести воздаете. Но что другому бы не сошло,
этому сойдет: я его люблю, он мой друг сердечный.
Кисель от удивления широко раскрыл глаза, гетман же неожиданно
обратился к Скшетускому:
- А знаешь, за что я тебя люблю?
Скшетуский покачал головой.
- Думаешь оттого, что ты аркан на Омельнике перерезал, когда я никто
был и точно зверь затравлен? Нет, не за то! Я тебе тогда перстень дал с
прахом гроба господня, но ты, строптивец, не показал мне этого перстня,
когда попал в мои руки, а я тебя все же отпустил, - выходит, мы квиты. Не
потому я тебя люблю. Ты мне иную оказал услугу, за что я тебе навек
благодарен и почитаю другом.
Скшетуский в свой черед удивленно уставился на Хмельницкого.
- Видал, как дивятся, - словно обращаясь к кому-то четвертому, сказал
гетман. - Ладно, припомню тебе, что мне в Чигирине рассказали, когда мы с
Базавлука туда пришли с Тугай-беем. Расспрашиваю я всех о недруге своем
Чаплинском, которого найти не сумел, а мне и говорят, как ты с ним
обошелся после первой нашей встречи: мол, одной рукой за чуприну, другой
за шаровары схватил да дверь им вышиб, - ха! - и морду в кровь разбил
собаке!
- Верно, так я и сделал, - ответил Скшетуский.
- Ой, хорошо сделал, славно придумал! Я еще до него доберусь, иначе к
чему комиссии да переговоры? Непременно доберусь и по-своему позабавлюсь,
однако же и ты его хорошо отделал.
Затем, оборотившись к Киселю, гетман стал наново повторять рассказ:
- За чуприну его уцепил да за портки, слышь-ка, поднял, как слизняка,
двери вышиб и на двор...
И расхохотался так, что загудело в светелке и эхо докатилось до
соседней комнаты.
- Прикажи подать меду, любезный пан воевода, надобно выпить за
здоровье этого рыцаря, моего друга.
Кисель приоткрыл дверь и крикнул слугу, который тотчас принес три
кубка гущинского меда.
Гетман чокнулся с воеводой и со Скшетуским, выпил - хмель, видно,
сразу бросился ему в голову, лицо засмеялось и душа развеселилась;
обратившись к поручику, он крикнул:
- Проси, чего хочешь!
Румянец выступил на бледных щеках Скшетуского, на минуту воцарилось
молчанье.
- Не бойся, - сказал Хмельницкий. - Слово - олово: проси, чего
хочешь, только Киселевых дел не касайся.
Хмельницкий, даже нетрезвый, оставался себе верен.
- Коли мне позволено расположением твоим воспользоваться, любезный
гетман, я потребую от тебя правого суда. Один из твоих полковников меня
обидел...
- Шею емуї уїрїiїзїаїтїи! - гневно перебил рыцаря Хмельницкий.
- Не о том речь: вели только ему принять мой вызов.
- Шею емуї уїрїiїзїаїтїи! - повторил гетман. - Кто таков?
- Богун.
Хмельницкий заморгал глазами, потом хлопнул себя по лбу.
- Богун? - переспросил он. - Богун убит. Мїеїнїiї кїоїрїоїлїь
пїиїсїаїв, что он в поединке зарублен.
Скшетуский остолбенел. Заглоба говорил правду!
- А что тебе Богун сделал? - спросил Хмельницкий.
Щеки поручика вспыхнули еще ярче. Он не мог решиться рассказать о
княжне полупьяному гетману, боясь услышать от него какое-нибудь
непростительное оскорбленье.
Его выручил Кисель.
- Это дело серьезное, - молвил он, - мне рассказывал каштелян
Бжозовский. Богун у этого рыцаря невесту умыкнул и неведомо где спрятал.
- Так ищи ее, - сказал Хмельницкий.
- Я искал на Днестре, где она укрыта, но не смог найти. Говорят, он
ее в Киев хотел отправить и сам туда собирался, чтобы там обвенчаться.
Дозволь же мне, любезный гетман, в Киев за ней поехать, ни о чем не прошу
больше.
- Ты мой друг, ты Чаплинского поколотил... Можешь ехать и искать ее
везде, где пожелаешь, - я тебе разрешаю, и тому, у кого она пребывает,
передашь мой приказ отдать ее в твои руки, а еще пернач получишь на проезд
и письмо к митрополиту, чтоб по монастырям у монахинь искать позволил. Мое
слово - олово!
Сказавши так, гетман крикнул в дверь, чтоб Выговский шел писать
письмо и приказ составил, а Чарноту, хотя был пятый час ночи, отправил за
печатью. Дедяла принес пернач, а Донцу было велено взять две сотни конных
и проводить Скшетуского до Киева и далее, до первых польских сторожевых
постов.
На следующий день Скшетуский покинул Переяслав.
Глава XIX
Если Заглоба томился в Збараже, то не менее его томился Володы„вский,
истосковавшись без ратных трудов и приключений. От времени до времени,
правда, выходили из Збаража хоругви для усмирения разбойных ватаг,
проливавших кровь и сжигавших села на берегах Збруча, но то была малая
война - одни только стычки - хотя оттого, что зима стояла долгая и
морозная, весьма обременительная, требующая многих усилий, а славы
приносящая мало. Поэтому пан Михал каждый божий день приставал к Заглобе,
уговаривая идти на выручку Скшетускому, от которого давно уже не было
никаких известий.
- Верно, он там в какую-нибудь передрягу попал, а то и голову сложил,
- говорил Володы„вский. - Непременно надо нам ехать. Погибать, так вместе.
Заглоба особенно не противился, поскольку - как утверждал - вконец
замшавел в Збараже и сам диву давался, как еще не оброс паутиной, однако с
отъездом медлил, рассчитывая вот-вот получить от Скшетуского хотя бы
записку.
- Пан Ян у нас не только отважен, но и смекалист, - отвечал он
Володы„вскому на его настоянья, - обождем еще несколько дней, вдруг придет
письмо и окажется, что в экспедиции нет нужды?
Володы„вский, признавая справедливость этого аргумента, вооружался
терпением, хотя время все медленнее для него тянулось. В конце декабря
ударили такие морозы, что даже разбои прекратились. В окрестностях стало
спокойно. Единственным развлечением сделалось обсуждение общественных
новостей, как из рога изобилия сыпавшихся на серые збаражские стены.
Толковали о коронации и о сейме и о том, получит ли булаву князь
Иеремия, имевший на то больше оснований, чем любой другой полководец.
Возмущались теми, кто утверждал, что благодаря возобновлению переговоров с
Хмельницким один лишь Кисель будет возвышен. Володы„вский по этому поводу
несколько раз дрался на поединках, а Заглоба напивался пьян - появилась
опасность, что он совсем сопьется, поскольку не только с офицерами и
шляхтой водил компанию, но и не гнушался гулять у мещан на крестинах, на
свадьбах - особенно пришлись ему по вкусу их меды, которыми славился
Збараж.
Володы„вский всячески ему за это выговаривал, внушая, что не пристало
шляхтичу якшаться с особами низкого рода, ибо тем самым умаляется
достоинство всего сословия, но Заглоба отвечал, что тому виной законы,
дозволяющие мещанам скоропалительно богатеть и такие наживать состояния,
какими достойна владеть только шляхта; он пророчил, что наделение
простолюдинов чересчур большими правами к добру не приведет, но от своего
не отступался. И трудно было его за то винить в унылую зимнюю пору, когда
всяк терзался неуверенностью, скукой и ожиданьем.
Мало-помалу, однако, все больше княжьих хоругвей стягивалось к
Збаражу, что предвещало по весне начало военных действий. У многих на душе
повеселело. Среди прочих приехал пан Подбипятка с гусарской хоругвью
Скшетуского. Он привез известия о немилости, в каковой пребывает при дворе
князь, о смерти Януша Тышкевича, киевского воеводы, на место которого - по
всеобщему мнению - будет назначен Кисель, и, наконец, о тяжкой болезни,
приковавшей к постели в Кракове коронного стражника Лаща. Что касалось
войны, пан Лонгинус слыхал от самого князя, будто возобновится она разве
что в случае крайних обстоятельств, ибо комиссары отправлены были к
казакам с наказом идти на всяческие уступки. Рассказ Подбипятки соратники
Вишневецкого встретили с возмущеньем, а Заглоба предложил отправить в суд
протест и основать конфедерацию, поскольку, заявил, не хочет видеть, как
пропадают плоды его трудов под Староконстантиновом.
Так, за обсуждением новостей, в тревогах и сомненьях, прошли февраль
и половина марта, а от Скшетуского по-прежнему не было ни слуху ни духу.
Тем упорнее стал Володы„вский настаивать на отъезде.
- Не княжну теперь, - говорил он, - а Скшетуского искать настало
время.
Время, однако, показало, что Заглоба был прав, откладывая отъезд со
дня на день: под конец марта с письмом, адресованным Володы„вскому, прибыл
из Киева казак Захар. Пан Михал тотчас вызвал к себе Заглобу; они
заперлись с посланцем в отдельной комнате, и Володы„вский, сломав печать,
прочитал нижеследующее:
- "По всему Днестру, до Ягорлыка пройдя, не обнаружил я никаких
следов. Полагая, что княжна спрятана в Киеве, присоединился к комиссарам,
с которыми проследовал до Переяслава. Оттуда, получив нежданно позволение
Хмельницкого, прибыл в Киев и ищу ее везде и всюду, в чем мне
споспешествует сам митрополит. Наших здесь не счесть - у мещан хоронятся и
в монастырях, однако, опасаясь черни, знаков о себе не подают, чрезвычайно
тем поиски затрудняя. Господь меня на всем пути направлял и не только
охранил, но и расположил ко мне Хмельницкого, посему, смею надеяться, и
впредь помогать будет и милостью своей не оставит. Ксендза Муховецкого
нижайше прошу отслужить молебен, и вы за меня помолитесь. Скшетуский".
- Слава господу-вседержителю! - воскликнул Володы„вский.
- Тут еще post scriptum, - заметил Заглоба, заглядывая через плечо
друга.
- И верно! - сказал маленький рыцарь и стал читать дальше: -
"Податель сего письма, есаул миргородского куреня, сердечно обо мне пекся,
когда я в Сечи пребывал в плену, и ныне в Киеве помогал всемерно, и письмо
доставить взялся, не убоявшись риска; будь любезен, Михал, позаботься,
дабы он ни в чем не нуждался".
- Ну, хоть один порядочный казак нашелся! - сказал Заглоба, подавая
Захару руку.
Старик пожал ее без тени подобострастия.
- Получишь вознагражденье! - добавил маленький рыцарь.
- Вїiїнї сїоїкїiїл, - ответил казак, - яї йїоїгїої лїюїбїлїю, яї нїе
дїлїяї гїрїоїшїеїйї тїуїтїкїиї пїрїиїйїшїоїв.
- И гордости, гляжу, тебе не занимать, многим бы шляхтичам не грех
поучиться, - продолжал Заглоба. - Не все среди вас скоты, не все! Ну да
ладно, суть не в этом! Стало быть, в Киеве пан Скшетуский?
- Точно так.
- А в безопасности? Я слыхал, чернь там крепко озорничает.
- Он у Донца живет, у полковника. Ничего ему не случится: сам
бїаїтїьїкїої Хмельницкий Донцу под страхом смерти приказал его беречь пуще
глаза.
- Чудеса в решете! С чего это Хмельницкий так возлюбил нашего друга?
- Он его давно любит.
- А сказывал тебе пан Скшетуский, что он в Киеве ищет?
- Ясное дело, он же знает, что я ему друг! Мы и вместе с ним, и
поврозь искали, как не сказать было?
- Однако же не нашли по сю пору?
- Не нашли. Лїяїхїiївї там еще тьма, и все прячутся, а друг про
дружку никто ничего не знает - отыщи попробуй. Вы слыхали, что там
зверствует черный люд, а я своими глазами видел: не толької лїяїхїiїв
режут, но и тех, что их укрывают, даже черниц и монахов. В монастыре
Миколы Доброго двенадцать полячек было, так их вместе с черницами в келье
удушили дымом; каждый второй день кликнут клич на улице и бегут искать,
изловят и в Днепр. Ой! Скольких уже поутопили...
- Так, может, и ее убили?
- Может, и убили.
- Нет, нет! - перебил его Володы„вский. - Ежели Богун ее туда
отправил, значит, приискал безопасное место.
- Где, как не в монастыре, безопасней, а и там находят.
- Уф! - воскликнул Заглоба. - Думаешь, она могла погибнуть?
- Не знаю.
- Видно, Скшетуский все же не теряет надежды, - продолжал Заглоба. -
Господь тяжкие ему послал испытанья, но когда-нибудь и утешить должен. А
ты сам давно из Киева?
- Ой, давно, пїаїнїе. Я ушел, когда комиссары через Киев ехали
обратно. Бїаїгїаїцїьїкїої лїяїхїiївї с ними бежать хотело и бежали,
нїеїсїщїаїсїнїi, кто как мог, по снегу, по бездорожью, лесом, к
Белогрудке, а казаки за ними, кого ни догонят, всех убивали. Бїаїгїаїтїо
вїтїеїкїлїо, бїаїгїаїтїої зїаїбїиїлїи, а иных пан Кисель выкупил, пока
имелї гїрїоїшїi.
- О, собачьи души! Выходит, ты с комиссарами ехал?
- С комиссарами до Гущи, потом до Острога. А дальше уж сам шел.
- Пану Скшетускому ты давно знаком, значит?
- В Сечи повстречались; он раненый лежал, а я за ним ходил и полюбил,
какї дїиїтїиїнїуї рїiїдїнїуїю. Стар я, некого мне любить больше.
Заглоба крикнул слугу и велел подать меду и мясного. Сели ужинать.
Захар с дороги был утомлен и голоден и поел с охотой, потом выпил меду,
омочив в темной влаге седые усы, и молвил, причмокнув:
- Добрый мед.
- Получше, чем кровь, которую вы пьете, - сказал Заглоба. - Впрочем,
полагаю, тебе, как человеку честному и Скшетускому преданному, к смутьянам
нечего возвращаться. Оставайся с нами! Здесь тебе хорошо будет.
Захар поднял голову.
- Яї пїиїсїьїмїої вїiїдїдїаївї и пойду, казаку середь казаков место,
негоже мне с ляхами брататься.
- И бить нас будешь?
- А буду. Я сечевой казак. Мыї бїаїтїьїкїаї Хмельницкого гетманом
выбрали, а теперь король ему прислал булаву и знамя.
- Вот тебе, пан Михал! - сказал Заглоба. - Говорил я, протестовать
нужно?
- А из какого ты куреня?
- Из миргородского, только его уже нету.
- А что с ним сталось?
- Гусары Чарнецкого под Желтыми Водами в прах разбили. Кто жив
остался, теперь у Донца, и я с ними. Чарнецкий добрыйї жїоїлїнїiїр, он у
нас в плену, за него комиссары просили.
- И у нас ваши пленные есть.
- Так оно и должно быть. В Киеве говорили, первейший наш молодец у
лїяїхїiївї в неволе, хотя иные сказывают, он погибнул.
- Кто таков?
- Ой, лихой атаман: Богун.
- Богун в поединке зарублен насмерть.
- Кто ж его зарубил?
- Вон тот рыцарь, - ответил Заглоба, указывая на Володы„вского.
У Захара, который в ту минуту допивал уже вторую кварту меду, глаза
на лоб полезли и лицо побагровело; наконец он прыснул, пустив из носу
фонтан, и переспросил, давясь от смеха:
- Этотї лїиїцїаїрї Богуна убил?
- Тысяча чертей! - вскричал, насупя бровь, Володы„вский. - Посланец
сей чересчур много себе дозволяет.
- Не сердись, пан Михал, - вмешался Заглоба. - Человек он, видать,
честный, а что обходительности не научен, так на то и казак. И опять же:
для вашей милости это честь большая - кто еще при такой неказистой
наружности столько великих побед одержал в жизни? Сложенья ты хилого, зато
духом крепок. Я сам... Помнишь, как после поединка таращился на тебя, хотя
собственными глазами от начала до конца весь бой видел? Верить не
хотелось, что этакий фертик...
- Довольно, может? - буркнул Володы„вский.
- Не я твой родитель, понапрасну ты на меня злишься. Изволь знать:
мне бы хотелось, чтобы у меня такой сын был; дашь согласие, усыновлю и
отпишу все, чем владею! Гордиться нужно, великий дух в малом теле имея...
И князь не много тебя осанистей, а сам Александр Македонский едва ли ему в
оруженосцы годится.
- Другое меня печалит, - сказал, смягчившись, Володы„вский, - ничего
обнадеживающего из письма Скшетуского мы не узнали. Что сам он на Днестре
головы не сложил, это слава богу, но княжны-то до сих пор не нашел и кто
поручится, найдет ли?
- Что правда, то правда! Но коли господь нашими стараньями его от
Богуна избавил и премногих опасностей и ловушек помог избежать, да еще в
очерствелое сердце Хмельницкого заронил искру странного чувства к нашему
другу, то не для того, верно, чтобы он от тоски и страданий, как свеча,
истаял. Ежели ты, пан Михал, руки провидения во всем этом не видишь, ум
твой тупее сабли; впрочем, справедливо считается, что нельзя обладать
всеми достоинствами сразу.
- Я лишь одно вижу, - ответил, гневно шевеля усиками Володы„вский, -
нам с тобою там нечего делать, остается здесь сидеть, покуда совсем не
заплесневеем.
- Скорее уж мне плесневеть, поскольку я тебя много старше; известно
ведь - и репа мякнет, и сало от старости горкнет. Возблагодарим лучше
господа за то, что всем нашим бедам счастливый конец обещан. Немало я за
княжну истерзался, ей-ей, куда больше, чем ты, и Скшетуского немногим
менее; она мне как дочь все равно, я и родную бы не любил сильнее. Говорят
даже, она вылитый мой портрет, но и без того я к ней всем сердцем
привязан, и не видать бы тебе меня веселым и спокойным, не верь я в скорое
окончание ее злоключений. Завтра же epitalamium* сочинять начну, я ведь
прекрасно вирши слагаю, только в последнее время Аполлону изменил ради
Марса.
_______________
* эпиталаму (лат.).
- Что сейчас говорить о Марсе! - ответил Володы„вский. - Черт бы
побрал этого изменника Киселя с комиссарами и с их переговорами вместе!
Весной как пить дать заключат мир. Подбипятка со слов князя то же самое
утверждает.
- Подбипятка столько же смыслит в политике, сколько я в сапожном
ремесле. Он при дворе, кроме красотки своей, ничего не видел, ни на шаг
небось не отходил от юбки. Даст бог, кто-нибудь уведет ее у него из-под
носу; впрочем, довольно об этом. Кисель изменник, не спорю, в Речи
Посполитой всяк это знает, а вот насчет переговоров, думается мне, еще
бабушка надвое ворожила.
Тут Заглоба обратился к казаку:
- А у вас, Захар, что говорят: войны ждать или мира?
- До первой травы тихо будет, а весной либо нам погибель, либо
лїяїхїiївїчїиїкїаїм.
- Радуйся, пан Михал, я тоже слыхал, будто чернь везде готовится к
войне.
- Бїуїдїеї тїаїкїаї вїiїйїнїа, яїкїої…ї нїеї бїуївїаїлїо, - с
...Закладка в соц.сетях
