Жанр: Электронное издание
ognem_i
...-за слишком большой толчеи не
протиснусь.
Щечки Ануси и вовсе запылали, однако она мгновенно нашлась:
- Из других, ваша милость, рук, не из моих, желал бы ты что-нибудь на
память получить, да только напрасно: там хоть и не тесно, да слишком для
твоей милости высоковато.
Удар был точно рассчитанным и двойным. Во-первых, он намекал на
маленький рост рыцаря, а во-вторых - на его сердечную склонность к княжне
Барбаре Збаражской. Пан Володы„вский был спервоначалу влюблен в старшую,
Анну, но, когда ту засватали, отстрадал и потихоньку передоверил свое
сердце Барбаре, полагая, что никто об этом не догадывается. Так что
сейчас, слыша про это от Ануси, он, слывший непревзойденным в сабельных и
словесных поединках, сконфузился так, что слова молвить не мог и невпопад
промямлил:
- Ты, сударыня, тоже высоко метишь, приблизительно где голова пана...
Подбипятки...
- А он и впрямь превосходит вас мечом и обхождением, - бойко ответила
девушка. - Спасибо же, что напомнили о нем. Пускай оно так и будет.
Сказав это, она обратилась к литвину:
- Ваша милость, приблизьтесь же, сударь. Желаю тоже и я иметь своего
рыцаря и, право, не знаю, можно ли на более мужественной груди повязать
шарф.
Пан Подбипятка вытаращил глаза, словно ушам своим не поверил, а затем
грохнулся на колени, так что пол затрещал:
- Госпожа моя! Госпожа!
Ануся повязала шарф, и сразу крошечные ручки совершенно исчезли под
льняными усами пана Лонгина; раздавалось только чавканье и мурлыканье,
услыхав которое пан Володы„вский сказал поручику Мигурскому:
- Побожиться можно, что медведь улей портит и мед выедает.
После чего, несколько обозлившись, отошел, ибо все еще чувствовал
Анусино жало, а ведь он тоже в свое время был в нее влюблен.
Но вот уже князь стал прощаться с княгиней, и час спустя двор
направился в Туров, а войска к Припяти.
Ночью на переправе, когда строили плоты для перевоза орудий, а гусары
надзирали за работой, пан Лонгинус сказал Скшетускому:
- От, братушка, незадача!
- Что случилось? - спросил наместник.
- Да слухи с Украйны!
- Какие?
- Так ведь говорили запорожцы, что Тугай-бей в Крым с ордою ушел.
- Ну и ушел! Об этом, я думаю, ты сожалеть не станешь.
- Именно стану, братушка! Сам же ты сказал, - и прав был, - что
казацкие головы я не имею права засчитывать, а раз татары ушли, откуда же
я возьму три поганских головы? Где их искать? А мне они ой как нужны!
Скшетуский, хоть и сам был невесел, улыбнувшись, сказал:
- Догадываюсь я, в чем дело! Видал, как тебя сегодня в рыцари
посвящали.
Пан Лонгинус благоговейно руки сложил:
- Правда оно! Чего скрывать: полюбил и я, братушка, полюбил... От
горе!
- Не отчаивайся. Не верю я в то, что Тугай-бей ушел, а значит,
нехристей не меньше, чем этого комарья будет.
Действительно, целые тучи комаров стояли над лошадьми и людьми, ибо
вошли войска в край болот непроходимых, лесов топких, лугов размоклых,
рек, речек и ручьев, в край пустой и глухой, одною лишь пущей шумящий, про
жителей которого в те времена говаривали:
Выделил дочке
Шляхтич Голота
Дегтю две бочки,
Рыжиков низку,
Ершиков миску
Да клин болота
На болоте этом росли, правда, не только грибы, но, вопреки всем
стишкам, и немалые помещичьи состояния. Однако сейчас люди князя, в
большинстве своем воспитанные и выросшие в сухих и высоких заднепровских
степях, глазам своим просто не верили, и, хотя попадались в степях местами
трясины и леса, тут, однако, целый край представлялся сплошною трясиною.
Ночь была погожая, ясная, и при свете луны, куда ни глянь, невозможно было
увидеть даже сажени сухой земли. Заросли чернели над водой, леса,
казалось, вырастали из воды, вода хлюпала под конскими копытами, воду
выжимали колеса повозок и пушек. Вурцель впал в отчаяние. "Поразительный
поход, - говорил он. - Под Черниговом от огня пропадали, а тут вода
заливает". И в самом деле, земля, вопреки назначению своему, не была ноге
твердой опорой, но пружинила, сотрясалась, словно бы хотела рассесться и
поглотить тех, кто по ней шел.
Войска переправлялись через Припять четыре дня, затем каждый почти
день приходилось преодолевать реки и речонки, текущие в раскисшем грунте.
И нигде ни одного моста. Народ тут передвигался с помощью лодок да
шухалей. Через несколько суток начались туманы и дожди. Люди выбивались из
последних сил, стремясь в конце концов выбраться из проклятых этих мест. А
князь спешил, торопил. Он приказывал валить целые леса, гатить гати из
кругляков и шел вперед. Солдаты, видя, как не щадит он собственных сил,
как с утра до ночи не слезает с седла, делая смотр войскам, доглядывая за
походом, всем лично руководя, не отваживались роптать, хотя мытарства их
были выше сил человеческих. С утра до ночи вязнуть и мокнуть - вот каков
был общий удел. У лошадей с копыт начал слезать рог, много их в артиллерии
пало, так что пехота и драгуны Володы„вского сами тянули пушки.
Привилегированные полки, такие, как гусары Скшетуского, Зацвилиховского и
панцирные, брались за топоры, дабы прокладывать гати. Славный это был
поход с хладом, гладом и хлябями, в котором воля полководца и рвение
солдат преодолевали все преграды. Никто в краях тех до сей поры не
отваживался весною, во время половодья, пройти с войском. По счастью, люди
князя ни разу не подверглись нападению. Здешний народ, тихий и спокойный,
о бунте не помышлял и даже потом, подстрекаемый казаками и поощряемый их
примером, под знамена к ним идти не захотел. Вот и теперь поглядывал он
сонным взором на проходившие рыцарские рати, которые целые и невредимые
выныривали, точно заговоренные, из лесов и болот и исчезали, как сон; он
же только поставлял проводников, тихо и послушно исполняя все, что от него
требовали.
Видя такое, князь строго наказывал всяческое солдатское своеволие, и
не летели вослед войску стенания людские, проклятия да нарекания, а когда
после прохода войск узнавали в какой-нибудь продымленной деревеньке, что
проходил князь Иеремия, люди качали головами, потихоньку говоря друг
другу: "Вїжїеї вїiїнї дїоїбїрїиїй!"
Наконец, после двадцати дней нечеловеческих трудов и напряжения,
княжеское войско вступило в мятежный край. "Яїрїеїмїаї iїдїе! Яїрїеїмїа
iїдїе!" - полетело по всей Украйне аж до Дикого Поля, до Чигирина и
Ягорлыка. "Яїрїеїмїаї iїдїе!" - разнеслось по городам, деревням, хуторам и
пчельникам, и от вести этой косы, вилы и ножи выпадали из мужичьих рук,
лица бледнели, разгульные толпы, точно стаи волков от звука охотничьего
рога, уходили по ночам к югу; татарин, забредший грабежа ради, спрыгивал с
коня и то и дело прикладывал ухо к земле, а в уцелевших еще замках и
крепостцах били в колокола и пели: "Te Deum laudeamus!"*
_______________
* "Тебе бога хвалим!" (лат.)
Но сей грозный лев улегся на рубеже взбунтовавшегося края,
намереваясь отдышаться.
Он собирался с силами.
Глава XXVI
Между тем Хмельницкий, побывши какое-то время в Корсуне, к Белой
Церкви отошел и сделал ее своею столицей. Орда расположилась кошем по
другую сторону реки, учиняя набеги по всему Киевскому воеводству. Так что
пан Лонгинус Подбипятка напрасно сокрушался насчет нехватки татарских
голов. Скшетуский предположил справедливо, что запорожцы, схваченные
Понятовским под Каневом, сообщили сведения ложные - Тугай-бей не только не
ушел, но даже и не направился к Чигирину. Более того - отовсюду подходили
новые чамбулы. Пришли с четырьмя тысячами воинов царьки азовский и
астраханский, никогда до этого в Польшу не заявлявшиеся, пришло двенадцать
тысяч орды ногайской, двадцать тысяч белгородской и буджакской - все
некогда заклятые Запорожья и казачества враги, а сейчас побратимы и жадные
до крови христианской союзники. Наконец, явился и сам хан Ислан-Гирей с
двенадцатью тысячами перекопцев. Страдала от друзей этих вся Украина,
страдало не только шляхетское состояние, но и народ русский, у которого
сжигали деревеньки, отбирали скарб, а самих мужиков, баб и ребятишек
угоняли в неволю. В эту годину злодеяний, пожоги и кровопролития для
мужика только и было спасения, что убежать в лагерь Хмельницкого. Там он
из жертвы превращался в разбойника и сам разорял собственную землю, не
опасаясь зато за собственную жизнь. Несчастный край!.. Когда разгорелась
смута, сперва покарал и опустошил его Миколай Потоцкий, затем запорожцы и
татары, явившиеся под видом освободителей, а теперь навис над ним Иеремия
Вишневецкий.
Поэтому каждый, кто мог, убегал к Хмельницкому, убегала даже шляхта,
когда иного пути к спасению не было. Так что Хмельницкий умножал и умножал
свои силы, и если не сразу двинулся в самое Речь Посполитую, если долго
отсиживался в Белой Церкви, то главным образом затем, чтобы приучить
повиноваться разгулявшиеся и непокорные стихии.
И в самом деле, в железных его руках они быстро преображались в
боевую силу. Командиры из обученных запорожцев имелись, чернь делилась на
полки, из прежних кошевых атаманов назначались полковники, отдельные
отряды, дабы приучить их к военной обстановке, посылались для штурма
замков. А народ здешний по натуре своей был боевой, к ратному делу как
никакой другой способный, к оружию привычный, с огнем и кровавым обличьем
войны благодаря татарским набегам освоившийся.
Так что пошли два полковника Ханджа и Остап на Нестервар, который и
взяли, а население, еврейское да шляхетское, вырезали поголовно. Князю
Четвертинскому собственный его слуга на пороге замка голову отрубил, а
княгиню Остап сделал своею невольницей. Другие ходили в другие стороны, и
успех сопутствовал их знаменам, ибо страх обескуражил сердца ляхов, страх
"народу тому несвойственный", выбивающий из рук оружие и лишающий сил.
Случалось, бывало, полковники пеняли Хмельницкому: "Чего же ты на
Варшаву не идешь, чего ты все бездействуешь, с ворожеями судьбу пытаешь,
горелкой наливаешься, а ляхам опомниться от страха и войско собрать
позволяешь?" Не раз тоже и пьяная чернь, воя по ночам, обкладывала
квартиру Хмельницкого, требуя, чтобы он их наї лїяїхїiївї вел. Хмельницкий
породил бунт и сделал его страшной силой, но сейчас стал он понимать, что
сила эта его самого толкает к неведомому будущему, так что частенько
угрюмым взором в будущность оную заглядывал, пытался ее испытать и сердцем
по поводу нее устрашался.
Нужно сказать, из всех полковников и атаманов он один только и знал,
сколько страшной мощи сокрыто в кажущемся бессилии Речи Посполитой. Поднял
бунт, побил у Желтых Вод, побил под Корсунем, сокрушил коронные войска - а
что дальше?
Вот и собирал он на рады полковников и, водя по ним налитыми кровью
очами, отчего все дрожали, хмуро спрашивал одно и то же: "Что дальше! Чего
вы хотите?"
- Идти на Варшаву? Так сюда князь Вишневецкий придет, жен и детей
ваших как гром поразит, землю и воду только оставит, а потом за нами же к
Варшаве со всеми силами шляхетскими, какие к нему присоединятся, пойдет -
и мы, меж двух огней оказавшись, пропадем если не в битвах, то на колах...
- На дружбу татарскую рассчитывать нечего. Сегодня они с нами, завтра
повернут против и в Крым умчатся или панам головы наши продадут.
- Ну говорите же, что дальше? Идти на Вишневецкого? Так он все силы,
и наши, и татарские, на себе сосредоточит, а за это время в самой Речи
Посполитой войско соберется и на помощь ему подойдет. Выбирайте...
И встревоженные полковники молчали, а Хмельницкий говорил:
- Что же вы хвосты поджали? Что же не пристаете, чтобы на Варшаву
шел? Уж если не знаете, что делать, предоставьте это мне, а я, бог даст,
свою и ваши головы спасу, а для Войска Запорожского и всех казаков
удовлетворения добьюсь.
И в самом деле, оставался лишь один выход: переговоры. Хмельницкий
отлично знал, сколь многого этим путем можно добиться от Речи Посполитой,
знал, что сеймы скорее пойдут на значительное удовлетворение для казаков,
чем на налоги, наборы и войну, которая обещала быть долгой и тяжкой. Знал
он, наконец, что в Варшаве существует могучая партия, а возглавляет ее сам
король, о смерти которого весть еще не дошла*; к ней принадлежат и
канцлер, и многие вельможи, которым очень хотелось сдержать рост огромных
магнатских богатств на Украине, из казаков силу для королевских
надобностей создать, заключить с ними вечный мир и для заграничной войны
тысячи и тысячи эти использовать. В подобных условиях Хмельницкий мог и
для себя добиться выдающегося положения, получить по королевскому
произволению гетманскую булаву, и для казаков уступок бессчетных добиться.
_______________
* 12 июня под Белой Церковью о смерти короля еще не знали.
(Примеч. автора.)
Вот почему так долго отсиживался он под Белой Церковью. Он
вооружался, рассылал во все стороны универсалы, собирал народ, создавал
целые армии, прибирал к рукам замки, зная, что переговоры будут вести
только с сильным. В самое же Речь Посполитую он не шел.
О, если б с помощью переговоров он мог заключить мир!.. Тогда этим
самым он бы или оружие из рук Вишневецкого выбил, или - если князь не
уймется - не он, Хмельницкий, но князь стал бы мятежником, не сложившим
оружие вопреки воле короля и сеймов.
Тогда-то он и пошел бы на Вишневецкого, но уже с королевского и Речи
Посполитой согласия, и пробил бы последний час не только для князя, но и
для всех украинных королят с их несметными богатствами и латифундиями.
Так думал самозваный гетман запорожский, такое здание воздвигал он на
будущее. Однако на лесах, для этого здания приуготованных, частенько
сиживали черные птицы озабоченности, сомнений, опасений и зловеще каркали.
Достаточно ли сильна мирная партия в Варшаве? Начнут ли с ним
переговоры? Что скажут сейм и сенат? Останутся ли там глухи к стонам и
призывам украинным? Закроют ли глаза на зарева пожаров?
Не победит ли влияние магнатов, необъятными латифундиями владеющих,
спасением которых будут они обеспокоены? И так ли напугана эта самая Речь
Посполитая, чтобы простить ему союз с татарами?
Своим чередом снедала душу Хмельницкого мысль, не чересчур ли
распалился и разгулялся бунт. Дадут ли эти озверевшие массы хоть как-то
себя обуздать? Ладно, допустим, он, Хмельницкий, мир заключит, а
головорезы - от его имени - дальше смерть и пожар сеять станут или же с
ним самим расплатятся за свои обманутые надежды. Ведь это же вздутая река,
море, буря! Страшное положение. Будь вспышка послабее, тогда бы с ним, как
со слабым, переговоры вести не стали, но, поскольку бунт непомерен,
переговоры по воле событий могут провалиться.
Что же будет?
Когда подобные мысли отягощали усталую голову гетмана, тогда
запирался он на своей квартире и пил день и ночь напролет. Незамедлительно
меж полковников и черни разносился слух: "Гетман пьет!" - и примеру его
следовали все. Дисциплина ослабевала, начинали убивать пленных, учинять
побоища между своими, грабить друг у друга награбленное - происходил
форменный судный день, разгул ужасов и мерзостей. Белая Церковь
превращалась в сущий ад.
В один из таких дней к пьяному гетману вошел шляхтич Выговский,
взятый в плен под Корсунем и сделанный гетманским секретарем. Вошед, он
стал бесцеремонно трясти пропойцу, потом схватил его за плечи, усадил на
ложе и привел в чувство.
- Аї цїеї щїої тїаїкїе, яїкїеї лїиїхїо? - спрашивал Хмельницкий.
- Ваша милость гетман, вставай, приди в себя! - отвечал Выговский. -
Посольство приехало!
Хмельницкий вскочил и во мгновение протрезвел.
- Гей! - крикнул он казачку, сидевшему у порога. - Делию, колпак и
булаву!
А потом сказал Выговскому:
- Кто приехал? От кого?
- Ксендз Патроний Лашко из Гущи от пана воеводы брацлавского.
- От Киселя?
- Так точно.
- Слава отцу и сыну, слава святому духу и святой-пречистой! -
говорил, крестясь, Хмельницкий.
Лицо его просветлело, подобрело - с ним начинали вести переговоры.
Однако в тот же день стало известно о событиях прямо противоположных
мирному посольству пана Киселя.
Донесли, что князь, давши отдохнуть войску, утомленному походом через
леса и болота, вступил в мятежный край, что он побивает, палит, рубит
головы, что отряд под командой Скшетуского разбил двухтысячную ватагу
казаков и черни, всех поголовно перебив, что сам князь взял штурмом
Погребище, имение князей Збаражских, и камня на камне не оставил. О штурме
и взятии Погребища рассказывали страшные вещи, ибо было оно логовом самых
отъявленных живорезов. Князь якобы сказал солдатам: "Убивайте их так,
чтобы чувствовали, что умирают"*.
_______________
* Рудавский утверждает, что слова эти были сказаны в Немирове.
(Примеч. автора.)
Поэтому солдатня самые дикие зверства себе позволяла. Изо всего
города не уцелел никто. Семьсот человек увели в плен, двести посажали на
колы. Рассказывали еще о просверливании глаз буравами, о поджаривании на
медленном огне. Бунт по всей округе унялся тотчас. Народ либо бежал к
Хмельницкому, либо встречал лубенского господина хлебом-солью, на коленях
взывая о милосердии. Шайки помельче были уничтожены, а в лесах, как
сообщали беглые из Самгородка, Спичина, Плискова и Вахновки, не было ни
одного дерева, на котором бы не висел казак.
И все это происходило неподалеку от Белой Церкви, рядом с несметным
войском Хмельницкого.
Узнав об этом, он принялся реветь, как раненый тур. С одной стороны -
переговоры, с другой - меч. Если он пойдет на князя, это будет расценено
как отказ от переговоров, предлагаемых воеводой из Брусилова.
Единственная надежда была на татар. Хмельницкий бросился на
Тугай-бееву квартиру.
- Тугай-бей, друг мой! - сказал он после церемонии положенных
салямов, - как ты меня у Желтых Вод и Корсуня спасал, так и теперь спаси.
Прибыл к нам посол от воеводы брацлавского с посланием, в котором воевода
обещает мне удовлетворение, а Войску Запорожскому возвращение давних
привилегий, полагая, что я прекращу военные действия, и я это вынужден
сделать, если хочу доказать искренность и добрую волю. А между тем есть
сведения о недруге моем, князе Вишневецком, что он Погребище вырезал, и
никого не пожалел, и добрых молодцев моих приканчивает, на колы сажает,
буравами глаза буравит. Не имея возможности пойти на него, пришел я к тебе
просить, чтобы на означенного моего и твоего недруга пошел бы ты с
татарами, иначе он скоро к нам, обозы отбивать, пожалует.
Мурза, сидя на груде ковров, захваченных им под Корсунем и
награбленных по шляхетским усадьбам, какое-то время покачивался
взад-вперед, зажмурившись, словно бы для лучшего размышления, и наконец
сказал:
- Алла! Этого я сделать не могу.
- Почему? - спросил Хмельницкий.
- Потому что и так достаточно ради тебя беев и чаушей у Желтых Вод и
под Корсунем потерял, зачем их еще терять? Ярема - воин знатный! Я на него
пойду, ежели ты пойдешь, а сам - нет. Не такой я дурак, чтобы в одной
битве все, что уже получил, пропало, мне выгодней посылать чамбулы за
добычей и ясырями. Довольно я уже для вас, псов неверных, сделал. И сам не
пойду, и хану отсоветую. Я сказал.
- Ты мне помогать поклялся!
- Верно! Но клялся я рядом с тобой, а не за тебя воевать. Ступай же
вон!
- Я тебе ясырей из моего народа брать позволил, добычу отдал,
гетманов отдал.
- И правильно сделал, иначе я бы им отдал тебя.
- Я к хану пойду.
- Ступай вон, козел, сказано тебе.
И острые зубы мурзы уже начали посверкивать. Хмельницкий понял, что
тут ничего не добьешься, что долее настаивать небезопасно, поэтому встал и
на самом деле отправился к хану.
Но у хана получил он ответ такой же. У татар был свой интерес, и
выгоды они искали только для себя. Вместо того чтобы решиться на
генеральное сражение с полководцем, считавшимся непобедимым, они
предпочитали ходить в набеги и обогащаться без кровопролития.
Хмельницкий в бешенстве вернулся на свою квартиру и с горя потянулся
было к штофу, но Выговский вырвал бутыль у него из рук.
- Пить ты не будешь, ваша милость гетман, - сказал он. - Приехал
посол, сперва надо посла принять.
Хмельницкий пришел в страшную ярость.
- Я и тебя, и посла твоего на кол посадить велю!
- А я тебе горелки не дам. Не стыдно ли, когда счастье столь высоко
вознесло тебя, водкой, как простому казаку, наливаться? Тьфу, негоже так,
ваша милость гетман! О прибытии посла все уже знают. Войско и полковники
требуют раду созвать. Тебе не пить сейчас, а ковать железо, пока оно
горячее, надо, ибо сейчас ты можешь заключить мир и все, что пожелаешь,
получить, потом будет поздно, и в том твоя и моя судьба. Тебе бы
следовало, не мешкая, послать посольство в Варшаву и короля о милости
просить...
- Умная ты голова, - сказал Хмельницкий. - Вели ударить в колокол,
собирать раду и скажи на майдане полковникам, что я сейчас буду.
Выговский вышел, и спустя мгновение послышался созывавший на раду
колокол. На голос его тотчас стали сходиться казацкие отряды. И вот
уселись старшины и полковники: страшный Кривонос, правая рука
Хмельницкого; Кречовский, меч казацкий; старый и опытный Филон Дедяла,
полковник кропивницкий; Федор Лобода переяславский; жестокий Федоренко
кальницкий; дикий Пушкаренко полтавский, сплошь чабанами командовавший;
Шумейко нежинский; пламенный Чарнота гадячский; Якубович чигиринский;
затем Носач, Гладкий, Адамович, Глух, Полуян, Панич, но не все, ибо
кое-кто был в деле, а кое-кто на том свете, причем не без помощи князя
Иеремии.
Татары на сей раз на раду позваны не были. Товарищество собралось на
майдане. Напиравшую чернь отгоняли палками и даже кистенями, при этом не
обошлось без смертоубийства.
В конце концов появился Хмельницкий, весь в алом, в гетманской шапке
и с булавою в руке. Рядом с ним шел белый, как голубь,
бїлїаїгїоїчїеїсїтїиївїыїйї ксендз Патроний Лашко, по другую сторону -
Выговский с бумагами.
Хмель, расположившись между полковников, восседал какое-то время в
молчании, затем обнажил голову, давая этим знак, что совет начинается,
встал и так заговорил:
- Судари полковники и благодетели атаманы! Ведомо вам, что из-за
великих и невинно понесенных обид наших вынуждены были мы взяться за
оружие и, с помощью наисветлейшего царя крымского, за старинные вольности
и привилегии, отнятые у нас без согласия его милости короля, с магнатов
спросить, каковое предприятие господь благословил и, напустивши на
коварных угнетателей наших страх, преступления и утеснения их покарал, а
нам небывалыми воздал викториями, за что от сердца признательного следует
нам его возблагодарить. Когда гордыня таково наказана, надлежит нам
подумать, как пролитие крови христианской остановить, что и господь
милосердный, и наша вера благочестивая от нас требуют, но саблю до тех пор
из рук не выпускать, пока по произволению наисветлейшего короля-государя
наши старинные вольности и привилегии не будут возвращены. Вот и пишет мне
пан воевода брацлавский, что такое возможно, а я тож это возможным
полагаю, ибо не мы, но магнаты Потоцкие, Калиновские, Вишневецкие и
Конецпольские из послушания его величеству и Речи Посполитой вышли,
каковых мы же и покарали, а посему следует нам надлежащее удовлетворение и
вознаграждение от его величества и сословий. Так что прошу я вас, господа
благодетели и милостивцы мои, послание воеводы брацлавского, шляхтича веры
благочестивой, мне через отца Патрония Лашко посланное, прочитать и мудро
рассудить, дабы пролитие крови христианской было прекращено, нам
произведено удовлетворение, а за послушание и верность Речи Посполитой
воздана награда.
Хмельницкий не спрашивал, следует ли прекратить войну, но требовал от
нее отказаться, поэтому несогласные сразу же стали перешептываться, что
спустя короткое время переросло в грозные крики, заводилой которых был в
основном Чарнота гадячский.
Хмельницкий молчал, внимательно поглядывая, откуда исходят протесты,
и строптивых про себя отмечая.
Между тем с письмом Киселя встал Выговский. Копию унес Зорко, дабы
прочитать ее товариществу, поэтому и там и здесь установилась полная
тишина.
Воевода начинал письмо такими словами:
- "Ваша милость пан Старшой Запорожского Войска Речи Посполитой,
старинный и любезный мне господин и друг!
Поскольку множество есть таких, каковые о вашей милости, как о
недруге Речи Посполитой, понимают, я не только остаюся сам целиком
уверенный в Вашей неизменной к Речи Посполитой склонности, но и прочих их
милостей господ сенаторов, сподвижников моих в том уверяю. Три разумения
убеждают меня в этом. Первое: что, хотя Войско Днепровское от века славу и
вольности свои отстаивает, однако преданность королям, вельможам и Речи
Посполитой никогда не нарушало. Второе: что народ наш русский в вере своей
правоверной столь неколебим, что предпочтет здравием каждый из нас
пожертвовать, чем веру оную чем-нито нарушить. Третье: что хоть и бывают
разные (как и теперь вот случилось, прости господи!) внутренние
кровопролития, но, однако, отчизна для всех нас есть единая, в каковой
рождаемся, дабы вольности наши вкушать, и нету, пожалуй, в
...Закладка в соц.сетях
