страница №1
XXXIIIПереговоры - явные и тайные [1*]
На протяжении апреля-августа 1939 года Сталин, используя благоприятную для него международную политическую конъюнктуру, вел непрерывную двойную игру с лидерами Англии и Франции, с одной стороны, и с Гитлером - с другой.
Уже в работах первой половины 1939 года Троцкий подчеркивал, что "сложный и капризный флирт с западными демократиями" представляет лишь одну сторону двойственной политики Сталина. "Основная линия политики: соглашение с Гитлером и Микадо. Дополнительная линия политики - застраховать себя при помощи соглашения с демократиямии Москва тянет, не доводит дело до конца, не заключает соглашения и в то же время не прерывает переговоров. Словом, Москва стремится показать, что вопреки французской пословице, дверь может быть и открыта и закрыта" [2] .
Этот важнейший аспект сталинской внешней политики был замечен Гитлером, который с весны 1939 года проявлял особое нетерпение в подготовке к нападению на Польшу, для чего ему было необходимо обеспечить нейтралитет Советского Союза.
В начале апреля командование Вермахта завершило разработку операции "Вайс". Соответствующая директива, утвержденная Гитлером 11 апреля, предписывала "уничтожить польские вооруженные силы внезапным нападением", а это нападение произвести не позднее 1 сентября.
Уже в мае Сталин располагал достоверной информацией о плане "Вайс" [3] , что, по-видимому, повлияло на его выбор союза с агрессором.
Существенным сигналом для Сталина могло явиться и выступление Гитлера 28 апреля в рейхстаге, где фюрер заявил о денонсации англо-германского соглашения 1935 года, предусматривавшего ограничение немецких военно-морских сил, и о расторжении германо-польского пакта о ненападении 1934 года. На протяжении всей этой двухчасовой и весьма агрессивной речи Гитлер воздержался от нападок на Советский Союз и вообще не сказал о нем ни слова.
Можно полагать, что эти действия Гитлера были связаны с первыми зондажными усилиями советской дипломатии, направленными на советско-германское сближение. 17 апреля, т. е. в тот день, когда Англии и Франции были переданы советские предложения о заключении трехстороннего пакта, посол Мерекалов впервые после своего назначения на этот пост посетил статс-секретаря германского МИДа Вейцзекера для обсуждения вопроса о выполнении на заводах фирмы "Шкода" в аннексированной немцами Чехии ранее заключенных контрактов о поставке Советскому Союзу военного оборудования. Когда Вейцзекер заявил о неблагоприятной атмосфере для решения этого вопроса, Мерекалов воспользовался этими словами, чтобы перейти к чисто политическим вопросам, и прямо спросил Вейцзекера, что тот думает о будущем советско-германских отношений. Вейцзекер ответил, что "мы всегда искали взаимовыгодных торговых отношений с Россией", после чего Мерекалов сделал многозначительное заявление: "Идеологические различия во взглядах вовсе не повлияли на русско-итальянские отношения, и они не должны оказаться препятствием в отношении Германиии У России нет причин не поддерживать с Германией нормальных отношений. А из нормальных эти отношения могут становиться лучше и лучше" [4] . То был первый призыв к "деидеологизации" советско-германских отношений.
Следующие демарши были сделаны временным поверенным в делах СССР в Германии Астаховым (Мерекалов был в конце апреля отозван из Германии, и СССР до сентября 1939 года не имел посла в Берлине). 5 мая на встрече с Астаховым Шнурре сообщил, что германское правительство согласилось разрешить выполнение советских военных заказов на заводах "Шкода". Это был шаг, свидетельствующий о лояльности германских властей по отношению к Советскому Союзу. Поблагодарив Шнурре за это заявление, Астахов перевел разговор на другую тему, осторожно пытаясь узнать, не вызовет ли отставка Литвинова изменения в позиции Германии по отношению к СССР. Представляя спустя несколько дней нового представителя агентства ТАСС Филиппова чиновнику Германского МИДа, Астахов заявил: "Он счастлив, что господин Филиппов сможет начать работу в новых условиях, которые полностью отличаются от прежних (под этим Астахов, очевидно, имел в виду изменение тона немецкой прессы по отношению к СССР - В. Р. )" [5] .
По-видимому, к тому времени Гитлер все больше утверждался в мысли о необходимости нацелить свою стратегию на противоборство с Англией и Францией, заручившись благожелательным нейтралитетом со стороны Советского Союза. В конце апреля он заявил Риббентропу, что "за беспощадным очищением Востока (Польши - В. Р. ) последует "западный этап", который закончится поражением Франции и Англии, достигаемым политическим или военным путем. Лишь после этого станет возможным великое и решающее столкновение с Советским Союзом и будет осуществим разгром Советов" [6] .
6-7 мая состоялись переговоры Риббентропа с министром иностранных дел Италии Чиано. В официальном сообщении о переговорах говорилось, что министры "решили тесную сплоченность обоих народов закрепить в виде широкого политического и военного пакта" [7] .
Очевидно, это сообщение побудило Сталина дать Гитлеру еще один сигнал о своем намерении открыть новый этап в советско-германских отношениях. Таким сигналом стала передовая статья "Известий" под названием "К международному положению", написанная Сталиным.
Авторство этой статьи вплоть до нашего времени оставалось неизвестным. В последние годы жизни Сталина она была включена в макет 14 тома его собрания сочинений [8*] . Работа над этим томом продолжалась и после смерти Сталина - вплоть до XX съезда КПСС, после которого издание сталинского собрания сочинений было прекращено. По-видимому, на последних этапах работы над томом в кремлевских верхах пришли к выводу, что обнародование авторства этой давно забытой статьи может вновь приковать внимание западной историографии к неблагоприятным страницам предвоенной внешней политики СССР. Этим, на мой взгляд, объясняется исключение статьи из макета 14 тома в конце 1955 года. В находящейся в бывшем Центральном партийном архиве папке с неопубликованными работами Сталина, первоначально предназначавшимися к публикации в данном томе, эта статья отнесена к тем, относительно которых наложена резолюция: "По указанию тов. Поспелова (в то время - секретарь ЦК КПСС - В. Р. ) в 14 том не включать. 6.Х.55 г." [9] .
В статье "К международному положению", опубликованной 11 мая, т. е. через несколько дней после отставки Литвинова, указывалось, что за последние недели произошли политические события, в корне ухудшившие положение в Европе: аннулирование Германией договоров с Англией и Польшей и заключение военно-политического союза между Германией и Италией. Эти события, направленные, как утверждалось в статье, своим острием против Англии и Франции, побудили демократические государства к усилению поисков "путей и средств, необходимых для того, чтобы создать единый фронт мира против развертывающейся агрессии". На этой почве возникли переговоры между Англией и Францией, с одной стороны, и СССР - с другой стороны.
Казалось бы, такая постановка вопроса должна означать прежде всего критику политики Германии и выражение готовности Советского правительства к скорейшему заключению тройственного соглашения о совместном отпоре агрессии. Однако вторая часть статьи была выражена в совершенно ином духе. В ней делался акцент на том, что "оборонительная и миролюбивая позиция СССР, основанная к тому же на принципе взаимности и равных обязанностей, не встретила сочувствия со стороны Англии и Франциии Там где нет взаимности, нет возможности наладить настоящее сотрудничество".
В статье содержалось утверждение, что Советский Союз не имеет пактов взаимопомощи с Англией и Францией. Между тем франке-советский договор о взаимной помощи, заключенный в 1935 году, к тому времени сохранял свое действие. Когда сотрудник НКИД Рощин обратил внимание Молотова на эту очевидную неувязку, Молотов воспринял данное замечание с явным недовольством [10] .
В день выхода статьи временный поверенный в делах Франции Пайяр посетил Молотова и выразил ему недоумение по поводу этой фразы "Известий". В ответ Молотов заявил, что данная фраза "является формально неточной". Когда же Пайяр спросил, отражает ли статья "Известий" мнение советского правительства, Молотов стал фарисействовать, утверждая, что в ней выражено "мнение газетыи Прежде "Известия" являлись органом ЦИК СССР, теперь же в заголовке указано, что это орган Советов депутатов трудящихся, которые являются местными органамии тем самым "Известия" нельзя считать официозом" [11] .
В Берлине статья "К международному положению" в совокупности с известием об отставке Литвинова была воспринята как приглашение к "сближению" СССР и Германии, на что последовала незамедлительная реакция нацистских верхов. 12 мая Астахов докладывал в Москву, что "немцы стремятся создать впечатление о наступающем или даже уже наступившем улучшении германо-советских отношенийи Можно пока констатировать как несомненный факт лишь одно - это заметное изменение тона германской прессы в отношении нас. Исчезла грубая ругань, советские деятели называются их настоящими именами и по официальным должностям без оскорбительных эпитетов" [12] . 15 мая глава восточноевропейского отдела германского МИДа Шнурре, затрагивая в беседе с Астаховым тему улучшения советско-германских отношений, заверял об отсутствии у Германии каких бы то ни было агрессивных намерений в отношении СССР и спрашивал, что нужно сделать для того, чтобы рассеять недоверие советского правительства к Германии [13] . В ответ на это Астахов, согласно записи Шнурре, "стал подробно объяснять, что между Германией и Советской Россией нет конфликтов во внешней политике и, следовательно, нет оснований для враждебности между обеими странами. Правда, в Советском Союзе есть четкое ощущение угрозы со стороны Германии. Несомненно, это ощущение угрозы и чувство недоверия Москвы можно было бы устранить". На вопрос Шнурре о ходе англо-советских переговоров, Астахов заявил, что "при теперешних обстоятельствах вряд ли будут достигнуты те результаты, которых так добивается Англия" [14] .
20 мая Молотов впервые в своем новом качестве наркома иностранных дел имел длительную беседу с Шуленбургом. В ответ на предложение германского посла ускорить заключение торгово-кредитного соглашения, он заявил, что для успеха экономических переговоров должна быть создана соответствующая политическая база. "На вопрос Шуленбурга о том, что следует понимать под политической базой, - писал Молотов в отчете о беседе, направленном Сталину, - я ответил, что об этом надо подумать и нам и германскому правительствуи Посол весьма стремился получить более конкретные разъяснения о том, какая именно политическая база имеется в виду в моем заявлении, но от конкретизации этого вопроса я уклонился" [15] .
Шуленбург, немало озадаченный этой фразой Молотова, сообщил в германский МИД, что все его "настоятельные попытки заставить господина Молотова высказать свои пожелания более определенно и конкретно, остались тщетными. Как видно, господин Молотов решил сказать ровно столько, сколько он сказал и ни слова больше. Он известен своим упрямством". Получив это сообщение, Вейцзекер на следующий день отправил Шуленбургу телеграмму: "На основании нынешних результатов Ваших обсуждений с Молотовым мы теперь должны твердо стоять на своем и выжидать, не собираются ли русские заговорить более открыто" [16] .
Загадочная фраза Молотова на протяжении нескольких недель была предметом размышлений Шуленбурга и деятелей германского МИДа. Это нашло отражение в дипломатической переписке между немецким посольством и берлинскими дипломатами. 22 мая Шуленбург в очередном послании в МИД писал, что слова Молотова могут свидетельствовать о том, что он "желал бы получить от нас более обширные предложения политического характера" [17] . В ответ на это Вейцзекер телеграфировал Шуленбургу, что ради предотвращения союза между Англией и СССР "даже сегодня можно найти довольно широкий круг вопросов для переговоров, в которые мы могли бы включиться, выбрав более верный тон и таким путем внести раздор и затруднения (в отношениях между Советским Союзом и Англией - В. Р. )" [18] .
30 мая Астахов вновь посетил Вейцзекера - на этот раз для обсуждения вопроса о продлении аккредитации торгового представительства СССР в Праге (уже сама по себе соответствующая просьба советского правительства свидетельствовала, что оно признает де факто захват Германией Чехословакии). Вейцзекер заявил, что для Германии непросто согласиться на эту просьбу, поскольку "Москва, может быть, уже поддалась соблазнам Лондона"; поэтому данный сравнительно частный вопрос передан на рассмотрение самого Гитлера. Вслед за этим сообщением Вейцзекер перенес разговор на политическую тему, напомнив слова Мерекалова о возможности нормализации и даже улучшения советско-германских отношений. Указав на то, что на этом пути "действительно, лежит груда камней", Вейцзекер заявил, что к ухудшению отношений между Германией и СССР, в частности, "приложил руку" польский министр иностранных дел Бек. В этой связи Вейцзекер сослался на кампанию по поводу "Великой Украины" как на пример лояльной политики Германии по отношению к СССР, сказав, что "интерпретация Беком немецкой политики по отношению к Украине оказалась опровергнутой поведением Германии в случае с Прикарпатской Украиной" [19] .
В тот же день Вейцзекер отправил Шуленбургу две телеграммы, в которых излагал содержание своей беседы с Астаховым и заявлял, что политический аспект этой беседы был вызван тем, что "в противоположность ранее запланированной политике мы решили сейчас вступить в окончательные переговоры с Советским Союзом" [20] .
В телеграмме Вейцзекеру от 5 июня Шуленбург писал, что, еще раз продумав свою беседу с Молотовым 20 мая, он пришел к такому выводу: "На самом деле, фактически господин Молотов почти сделал приглашение к политической дискуссии. Наше предложение о том, чтобы вести только экономические переговоры, показалось ему недостаточными Для меня представляется ясным, что дверь не была захлопнута перед нами и что путь открыт для дальнейших переговоров" [21] .
Видимо, даже уклончивого заявления Молотова было достаточно, чтобы в Берлине пришли к выводу о возможности отрыва Советского Союза от блока с Англией и Францией. Об этом свидетельствует речь Гитлера 23 мая на совещании с военачальниками, где он изложил свою "принципиальную установку": "Столкновение с Польшей, начиная с нападения на нее, может увенчаться успехом только в том случае, если Запад будет исключен из игры. Если это невозможно, то тогда лучше напасть на Запад и одновременно покончить с Польшей" [22] .
Это заявление было сделано на следующий день после подписания Риббентропом и Чиано "Пакта о союзе и дружбе между Италией и Германией", получившего в западной прессе название "Стальной пакт" или "Ось Берлин-Рим". Это был открытый военный союз, участники которого брали на себя обязательство помогать друг другу "всеми своими военными силами на суше, море и в воздухе" в случае, если одна из сторон "будет вовлечена в военные действия с третьей державой" [23] . Этот новый шаг, ускорявший наступление мировой войны, требовал быстрого решения вопроса о позиции, которую займет в предстоящих событиях СССР.
26 мая Риббентроп подготовил проект указаний Шуленбургу, излагавший линию на "оздоровление и нормализацию германо-советских отношений", которую послу следовало обсудить с Молотовым. Шуленбург должен был заявить, что "при решении германо-польского вопроса - в какой бы форме это ни произошло - мы учтем русские интересы, насколько это возможно". Однако Гитлер в данный момент счел, что проект Риббентропа, впервые ставивший вопрос об улучшении советско-германских отношений в связь с удовлетворением "русских интересов" в Польше, идет слишком далеко, и приказал задержать его [24] .
Тем временем в Москве проходили переговоры Молотова с послами Англии и Франции, которые 27 мая представили новый вариант проекта трехстороннего соглашения, в котором более детально оговаривалась взаимность обязательств сторон. Однако Молотов, не утруждая себя внимательным изучением этого документа, заговорил с послами грубым и надменным языком. Он заявил, что "англо-французские предложения наводят на мысль, что правительства Англии и Франции не столько интересуются самим пактом, сколько разговорами о нем. Возможно, что эти разговоры и нужны Англии и Франции для каких-то целей. Советскому правительству эти цели неизвестныи Участвовать только в разговорах о пакте, целей которых СССР не знает, Советское правительство не намеренои Если правительства Франции и Англии видят в таких разговорах какой-либо интерес для себя, то они могут вести их с другими партнерами" [25] .
Такой наглый тон не предвещал ничего благоприятного для дальнейших переговоров. Не слишком обнадеживающим было и первое публичное выступление Молотова в качестве наркома иностранных дел - доклад о международном положении и внешней политике СССР на сессии Верховного Совета 31 мая. В этом докладе Молотов, с одной стороны, подчеркивал, что "наши задачи в современной международной политикеи идут по линии интересов других неагрессивных стран. Они заключаются в том, чтобы остановить дальнейшее развитие агрессии и для этого создать надежный и эффективный оборонительный фронт неагрессивных держав". С другой стороны, как бы протягивая руку Гитлеру и Муссолини, Молотов утверждал: "Ведя переговоры с Англией и Францией, мы вовсе не считаем необходимым отказываться от деловых связей с такими странами, как Германия и Италия".
В своем докладе Молотов обвинил Англию и Францию в нарушении "принципа взаимности и равных обязанностей" на том основании, что эти страны не хотят распространять свои гарантии на Эстонию, Латвию и Финляндию, если последние "могут оказаться не в силах отстоять свой нейтралитет в случае нападения агрессоров" [26] .
В западной печати доклад Молотова вызвал разноречивые отклики. Английские и французские газеты отмечали, что этот доклад порождает разочарование. В то время как в Лондоне и Париже ждали, что Молотов возвестит о заключении в скором времени тройственного военного союза, он сделал основной упор на разногласиях в позициях сторон. Английская "Манчестер Гардиан" писала, что "западные государства все более и более приближались к русской точке зрения, тогда как русские со своей стороны мало делали для того, чтобы пойти навстречу западным державам". Особое недоумение и тревогу на Западе вызывало то обстоятельство, что советская сторона требовала вступления трех стран (СССР, Англии и Франции) в войну, даже если Прибалтийские страны откажутся обратиться с просьбой о помощи к Советскому Союзу. В отклике французской газеты "Бюлтен Котидьен" указывалось, что гарантии Прибалтийским государствам "могли бы стать по сути дела простым разрешением на вступление советских войск в Прибалтику" [27] .
Иной характер носили отклики на доклад в фашистских и полуфашистских странах. Болгарская реакционная печать с удовлетворением отмечала, что "в последнее время Россия - это государство, которого ищут и которое ставит свои условияи Россия молчала, но стоило ей только чихнуть, и это почувствовал весь мир" [28] . Итальянский официоз "Джорнале Италия", усматривая в речи Молотова недоброжелательное отношение к демократическим державам, писал: "Какова бы ни была политика альянса западных держав с Советской Россией, она никогда не будет базироваться на внутреннем родстве интересов. И этого англичанам не изменить, сколько бы они с шапкой в руках ни стояли в прихожей у Молотова" [29] .
После доклада Молотова советская печать продолжала нагнетать истерию вокруг вопроса о гарантиях прибалтийским государствам [30] . Поскольку сами эти государства отказывались от гарантий со стороны СССР, советское руководство выдвинуло формулу "косвенной агрессии", допускавшую весьма расширительное толкование. Эта формула предполагала вступление советских войск на территорию сопредельного государства в случае, если эта территория будет использована агрессором как плацдарм для вторжения в Советский Союз "при попустительстве или бессилии правительства данного государства". Еще более двусмысленным было выдвинутое на переговорах предложение Молотова, чтобы понятие "косвенная агрессия" охватывало "случаи внутренних переворотов или политических перемен, выгодных агрессору" [31] . Таким образом, советское руководство требовало себе права на непрошенное вмешательство в судьбу суверенных государств в тех случаях, когда оно истолкует деятельность тамошних правительств как "выгодную" агрессору.
После того, как 1 июля английское и французское правительства дали согласие распространить гарантии трех держав на прибалтийские государства, советская сторона стала еще упорней настаивать на выполнении второго пункта, вызывавшего затруднения на переговорах: получении согласия Польши на вступление советских войск на ее территорию в случае войны, развязанной Германией.
В начале "молотовского" этапа советской дипломатии продолжались начатые Литвиновым непосредственные переговоры с Польшей по этому вопросу. 8 мая польский посол в беседе с Молотовым заявил, что Польша не решается вступить в соглашение о коллективной безопасности, потому что не хочет делать таких шагов, которые могли бы быть истолкованы как провоцирование ею агрессии со стороны Германии [32] . 10 мая заместитель наркома иностранных дел Потемкин посетил Варшаву, где встретился с польским министром иностранных дел Беком. "Путем подробного анализа соотношения сил в Европе и возможностей эффективной франко-английской помощи Польше, - сообщал Потемкин об этой встрече, - я привел Бека к прямому признанию, что без поддержки СССР полякам себя не отстоятьи Я подчеркнул, что СССР не отказал бы в помощи Польше, если бы она того пожелала" [33] . Бек со своей стороны "констатировал необходимость для Польши опереться на СССР в случае нападения на нее Германии". 11 мая Молотов принял посла Польши и пригрозил ему, что Польша может согласиться на советские условия "слишком поздно" [34] .
Это были последние попытки советской дипломатии напрямую договориться с Польшей. В дальнейшем советская сторона выбрала путь давления на Англию и Францию с тем, чтобы они склонили Польшу к согласию на советское предложение.
Тем временем Англия и Франция продолжали искать пути к скорейшему заключению трехстороннего союза. К этому их подталкивали сообщения о том, что германскими военными кругами решительно отвергается перспектива войны на два фронта. 1 июня французский посол в Германии Кулондр сообщил своему министру иностранных дел, что Гитлер "рискнет начать войну, если ему не надо будет сражаться с Россией. Если же он будет знать, что ему придется воевать также с Россией, он отступит, чтобы не подвергать гибели страну, партию и себя" [35] .
За соглашение с СССР все активнее выступала общественность Англии и Франции, о чем свидетельствовали опросы общественного мнения в этих странах. Заключения эффективного договора о взаимопомощи с Советским Союзом требовали такие видные английские политические деятели, как Черчилль, Иден, Ллойд-Джордж, лидеры лейбористской партии и др.
С аналогичными пожеланиями выступал и Рузвельт, который в мае 1939 года в беседе с Бенешем заявил, что аннексией чешских земель Гитлер "проглотил динамит", восстановив против себя честных людей во всем мире, и выразил надежду, что народы Англии и Франции заставят Чемберлена и Даладье заключить соглашение с СССР [36] .
8 мая Сидс передал Молотову новое предложение Великобритании и сообщил о мнении министра иностранных дел Галифакса, согласно которому между данным предложением и предложениями советского правительства существует не принципиальная, а чисто формальная разница [37] . Уточнению формулировок будущего договора были посвящены дальнейшие встречи Молотова с английским и французским послами, к которым подключился прибывший в Москву для участия в этих переговорах директор центрально-европейского департамента английского МИДа Стрэнг. С 15 июня по 2 августа было проведено около двадцати таких встреч, что само по себе должно было свидетельствовать о заинтересованности советского правительства в заключении англо-франко-советского соглашения.
Ход трехсторонних переговоров был омрачен появившейся 29 июня в "Правде" статьей под многозначительным названием "Английское и французское правительства не хотят равного договора с СССР". В этой статье, скромно подписанной: "депутат Верховного Совета СССР А. Жданов", сталинский клеврет писал, что хочет высказать свое "личное мнение" по поводу затяжки трехсторонних переговоров, "хотя мои друзья и не согласны с ним. Они продолжают считать, что английское и французское правительства, начиная переговоры с СССР о пакте взаимопомощи, имели серьезное намерение создать мощный барьер против агрессии в Европе. Я думаю и попытаюсь доказать фактами, что английское и французское правительства не хотят равного договора с СССР". Эти высказывания содержали элементы блефа - стремление доказать, что в советском руководстве могут быть и действительно имеются серьезные разногласия и даже попытки давления на Сталина по коренным внешнеполитическим вопросам. Как известно, к подобному блефу прибегал во время войны сам Сталин, уверяя Черчилля и Рузвельта, что на выдвижение экстремальных требований к союзникам его всякий раз упорно толкают другие члены Политбюро - и сталинские партнеры охотно попадались на эту удочку.
В неуважительном и даже враждебном тоне по отношению к партнерам Советского Союза на переговорах Жданов утверждал, что "англичане и французы хотяти такого договора, в котором СССР выступал бы в роли батрака, несущего на своих плечах всю тяжесть обязательств. Но ни одна уважающая себя страна на такой договор не пойдет, если не хочет быть игрушкой в руках людей, любящих загребать жар чужими руками" [3...