XXIX
Деградация Коминтерна
В обстановке жестокого кризиса, охватившего все капиталистические страны, СССР продолжал оставаться надеждой левых сил во всем мире. Об этом свидетельствовал, в частности, растущий приток в Советский Союз эмигрантов - не только из фашистских, но и из буржуазно-демократических государств. Десятки тысяч людей со всех концов мира влекла сюда не надежда на "пышные пироги", а желание принять участие в историческом эксперименте, направленном на социалистическое переустройство общества. Судьба этих людей оказалась глубоко трагичной: они не только были глубоко обмануты в своих ожиданиях, но и в большинстве своем стали жертвами сталинских репрессий.
До 1935 года любой политэмигрант, прибывший в СССР, свободно получал советское гражданство. Л. Копелев вспоминает, что осенью 1934 года в Харьковский горсовет были избраны несколько австрийских коммунистов и социалистов, эмигрировавших после поражения австрийского восстания; "но уже год спустя приобретение советского гражданства стало очень сложным делом, требовавшим усилий, времени и особых правительственных постановлений в каждом отдельном случае. Иностранных коммунистов перестали допускать на наши закрытые собрания. Им приходилось подолгу оформлять через Коминтерн перевод из своей партии в ВКП либо оставаться в особых эмигрантских парторганизациях" [1] .
Особенно большое число эмигрантов находилось в Москве, где были размещены центральные органы Коминтерна, КИМа (Коммунистического Интернационала Молодежи), Крестьянского Интернационала, Профинтерна, МОПРа (Международного общества помощи борцам революции) и других международных организаций, а также несколько коммунистических вузов для иностранцев. В этих кругах до 1937 года духовная атмосфера была более свободной, чем среди советских людей. А. Лондон, посланный в Москву компартией Чехословакии, впоследствии вспоминал, что он и его товарищи "подолгу спорилии по поводу убийства Кирова, арестов, процессов Зиновьева и Каменева, бесконечных проверок, которые за этим последовали, чисток в Коминтерне и КИМе" [2] . О тогдашних жарких дискуссиях среди эмигрантов по поводу событий в СССР вспоминал и Л. Треппер: "Резкость и вольный тон этих споров напоминали мне собрания в Париже, где мы до хрипоты и в общем-то довольно бесплодно спорили с представителями социалистов и троцкистови Отрезанные от социальной жизни советских людей в период 1932-1935 гг., мы все-таки еще не попали под влияние бюрократической машины, непрерывно расширявшей свою власть над страной. Наши политические дискуссии сплошь и рядом касались тем, которые в самой (советской - В. Р. ) партии уже никто не обсуждал. От представителей нашей национальной секции в Коминтерне мы больше, чем советские люди, узнавали обо всем, что творилось в их стране, а если были с чем-либо не согласны, то без колебаний высказывали свое мнение" [3] .
С начала 30-х годов эмигранты все более ограничивались в контактах с советскими людьми и в доступе к "враждебным" источникам информации. Как вспоминала О. Блейк, представлявшая в то время Австралию в Коммунистическом Интернационале Молодежи, "троцкистские источники были для нас анафемой и знакомство с ними сурово каралось". Инструкторы Коминтерна рекомендовали эмигрантам "держаться своего круга" и не сближаться с советскими людьми, так как они могут оказаться шпионами [4] . В свою очередь и советские люди все более остерегались контактов с эмигрантами как возможными агентами иностранных разведок.
Жившие замкнутым мирком и лишенные права свободного передвижения по Советскому Союзу, зарубежные коммунисты соприкасались с советской действительностью лишь в ходе демонстрационных вояжей по стране, призванных подчеркнуть их "интернациональную солидарность" с советскими людьми. Так, в августе-сентябре 1935 года И. Б. Тито по поручению Политбюро своей партии возглавил югославскую коммунистическую делегацию, посетившую несколько приволжских и уральских городов. Впоследствии он рассказывал, что в этой поездке ему пришлось стать "свидетелем многих и многих несправедливостейи Люди сторонились друг друга, опасались разговаривать, все время происходили аресты, арестовывались те, кто вчера еще проводил аресты, люди исчезали в течение ночи, и никто не осмеливался спросить, куда их уводят" [5] .
Тревожная обстановка с каждым годом все более сгущалась и внутри, эмигрантской среды. Вспоминая "Москву 1935-1937 годов с ее давящей атмосферой", А. Лондон писал: "Люди, исчезавшие внезапно и бесследнои В наших интернациональных кругах не принято было задавать вопросы. Исчезновение могло означать возвращение на родину для подпольной работы. Запретная тема" [6] .
Особо жестокими были расправы с зарубежными коммунистами, близкими к левой оппозиции или не согласными с политикой руководства своих партий. В этой связи приведем ряд фактов, относящихся к первой половине 30-х годов. В Ярославском политизоляторе содержались три члена Политбюро ЦК компартии Венгрии, которые были приглашены в СССР для обсуждения спорных вопросов внутри своей партии и сразу же после приезда в Москву были арестованы. Югославским оппозиционерам, требовавшим возвращения на родину после отбытия трехлетнего заключения, были прибавлены без всякого нового дела еще два года изолятора, замененного позднее ссылкой. Китайские коммунисты-оппозиционеры, обучавшиеся в университете имени Сун Ят-сена в Москве, после его закрытия были отправлены в ссылки и концлагеря или выданы на расправу Чан Кай-ши (для этого их насильственно привезли на пароходе из Владивостока в Шанхай). Пятьдесят видных польских коммунистов были расстреляны без всякого суда по огульным обвинениям в шпионаже и провокаторстве [7] .
Эти и другие аналогичные сообщения содержались в письмах из СССР, публиковавшихся в "Бюллетене оппозиции". В одном из них говорилось, что в Соловецком лагере, наряду с советскими политзаключенными, находилось много венгерских, болгарских, румынских, польских и других зарубежных коммунистов, осужденных за "шпионаж". "Это одна из форм расправы с оппозиционерами-иностранцами" [8] . Перед такими расправами оказывались беззащитными прежде всего коммунисты тех стран, где господствовали фашистские или полуфашистские режимы и деятельность компартий была запрещена. (В 1935 году из 76 партий, входивших в Коминтерн, 50 вели работу в нелегальных условиях).
Суммируя сообщения такого рода, Троцкий в статье "Революционные пленники Сталина и мировой рабочий класс" раскрывал механику репрессий против зарубежных коммунистов: "Та часть национального ЦК, которая в данный момент выполняет поручения московской клики, обращается к последней с ходатайством избавить ее от оппозиции. Сталин вызывает оппозиционеров в Москву, где их после короткой попытки "убеждения" подвергают аресту, заключению в изоляторы и другим видам расправы. Среди сотен убитых "в связи" с делом Кирова, т. е. в подавляющем большинстве своем без всякой связи с этим делом, расстрелян был ряд болгарских и других иностранных оппозиционерови Вызов в Москву "на совещание" означает сплошь да рядом предательскую ловушкуи В этих случаях агенты Сталина действуют методами, достойными самых квалифицированных американских гангстеров" [9] .
Раскрывая истинный смысл настойчивых упоминаний в советской печати о многочисленных шпионах, проникших в зарубежные компартии, Троцкий писал: "В СССР расстреляно за годы сталинского самодержавия не малое число иностранных коммунистов-оппозиционерови Не будет ничего удивительного, если агенты Коминтерна объявят всех расстрелянных и арестованных в СССР иностранных коммунистов "шпионами иностранных разведок" [10] . В этих условиях выживали и тем более продвигались на высокие посты в своих партиях и в аппарате Коминтерна лишь те, кто усваивал беспрекословный конформизм, безоговорочно оправдывая и прославляя все, что происходило в СССР. По словам А. Лондона, "годы борьбы, привычка к партийной дисциплине, все наше прошлое воспитание приучили нас к мысли, что партия никогда не ошибается, что СССР всегда прав" [11] .
Такое же отношение к СССР эмиссары Коминтерна пытались внушить и зарубежным коммунистам, действовавшим у себя на родине, О методах, которыми это достигалось, выразительно рассказывается А. Кестлером в романе "Слепящая тьма" [12*] . Одна из сюжетных линий романа связана с изображением событий в бельгийской компартии. После ее призыва к экономическому бойкоту поспешно вооружавшихся фашистских государств коммунистически настроенные докеры отказались обслуживать корабли, везущие стратегическое сырье в Германию. В разгар забастовки в порт прибыла флотилия советских кораблей. Прервав забастовку, докеры принялись с энтузиазмом разгружать суда, следовавшие под красным флагом. Однако в процессе этой разгрузки обнаружилось, что флотилия привезла руду, предназначенную для германской военной промышленности. Буржуазная печать издевалась над коммунистами, нарушившими собственный призыв. Несмотря ни на что, ЦК компартии дал приказ о продолжении разгрузки. После этого большинство коммунистов порвало с партией.
Новый экономический спад пополнил ряды фактически распавшейся партии, позволил ей вновь обрести силу. Спустя некоторое время партия вновь призвала к бойкоту - на этот раз Италии, развязавшей колониальную войну в Абиссинии. В эти дни, когда престиж компартии опять высоко поднялся, в порт прибыла новая советская флотилия - она везла Италии нефть.
Для разъяснения "новой ситуации" в Бельгию был направлен известный советский коммунист Рубашов, который заявил партийному комитету докеров, что их "романтические жесты" неуместны, поскольку они помогают буржуазным государствам вытеснить страну Победившей Революции с мирового рынка. Помощь Советскому Союзу представляет "святой долг" рабочих всего мира, и поэтому бойкот следует отменить. Члены комитета и их руководитель по кличке Малютка Леви ответили: "Слова такие уже слышали. Ваша страна должна быть честной. Вы толкуете о солидарности рабочих и о разных там жертвах и железной дисциплине, а сами посылаете штрейкбрехерский флот".
Дальнейшие события развивались по разработанному в Москве плану: спустя несколько дней члены комитета были исключены из партии, а в партийной печати появилась статья, "разоблачающая" их руководителя как провокатора. Еще через три дня Малютка Леви повесился [13] .
Имея в виду подобные сталинские внешнеполитические акции, в которых тугим узлом были завязаны советская дипломатия и Коминтерн, Троцкий в 1936 году писал о необходимости борьбы против сделок правящей советской касты "с империализмом за счет интересов СССР и международной революции" [14] .
