XXIX
Новые маневры Сталина
Несмотря на "монолитность" "руководящего в коллектива", сконцентрировавшегося на неистовой травле Троцкого, авторитет последнего в партийных массах и среди коммунистической молодежи и на этот раз не был до конца подорван. В дневниковой записи Подвойского, относящейся к 1924 году, с тревогой констатировалось: "Троцкизм опасно быстро растст... Им питается комсомол и несоюзное юношество, пионеры, начальные школы, фабзавучи, рабфаки и вузы" [1] .
Этим объяснялось то, что большинство ЦК, настойчиво убеждавшее партию в несовместимости "троцкизма" с ленинизмом, не решалось сделать, казалось бы, следующий логичный организационный шаг: исключить Троцкого из партии или, по крайней мере, из ЦК либо из Политбюро. На таком шаге настаивали лишь ослеплснные фракционной ненавистью к Троцкому Зиновьев и Каменев. В находившейся под их влиянием ленинградской прессе печатались сотни резолюций партийных собраний, называвших Зиновьева и Каменева "любимыми вождями питерских рабочих" и требовавших исключения Троцкого из партии.
Что же касается Сталина, то он в этот период в публичных выступлениях занял излюбленную им "центристскую", "миротворческую" позицию, изображая себя сторонником смягчения внутрипартийной борьбы. Свою речь "Троцкизм или ленинизм?" он закончил словами: "Говорят о репрессиях против оппозиции и о возможности раскола. Это пустяки, товарищи. Наша партия крепка и могуча. Она не допустит никаких расколов. Что касается репрессий, то я решительно против них. Нам нужны теперь не репрессии, а развсрнутая идейная борьба против возрождающегося троцкизма" [2] .
Об истинных же замыслах Сталина, страшившегося непредсказуемых последствий, к которым могли бы привести открытые репрессивные меры против Троцкого (ведь партийная демократия в то время ещс не была окончательно задушена и такие меры могли вызвать протест со стороны значительной части партии), свидетельствует факт, впервые обнародованный Троцким в секретном письме, направленном в 1932 году в Политбюро ЦК и Президиум ЦКК. После перехода в оппозицию Каменев и Зиновьев сообщили Троцкому о том, что в кульминационный момент борьбы против "троцкизма" (в конце 1924 или начале 1925 года) Сталин созвал узкое совещание, на котором поставил вопрос об осуществлении террористического акта против Троцкого. "Доводы за были ясны и очевидны. Главный довод против был таков: слишком много есть молодых самоотверженных троцкистов, которые могут ответить контртеррористическими актами" [3] .
В феврале 1935 года Троцкий в дневнике более подробно описал свои беседы по этому поводу с Зиновьевым и Каменевым.
"- Вы думаете, Сталин размышляет сейчас над тем, как возразить Вам? - говорил, примерно, Каменев... - Вы ошибаетесь. Он думает о том, как вас уничтожить.
- ?
- Морально, а если возможно, то и физически. Оклеветать, подкинуть военный заговор, а затем, когда почва будет подготовлена, подстроить террористический акт. Сталин ведст войну в другой плоскости, чем Вы. Ваше оружие против него недействительно" [4] .
Возвращаясь к этой теме, Каменев сказал: "Я его (Сталина) слишком хорошо знаю по старой работе, по совместной ссылке, по сотрудничеству в "тройке". Как только мы порвали со Сталиным, мы составили с Зиновьевым нечто вроде завещания, где предупреждаем, что в случае нашей "нечаянной" гибели виновным в ней надлежит считать Сталина. Документ этот хранится в надсжном месте. Советую Вам сделать то же самое" [5] .
Зиновьев же говорил не без смущения: "Вы думаете, что Сталин не обсуждал вопроса о вашем физическом устранении? Обдумывал и обсуждал. Его останавливала одна и та же мысль: молодежь возложит ответственность лично на него и ответит террористическими актами. Он считал поэтому необходимым рассеять кадры оппозиционной молодежи. Но что отложено, то не потеряно... Примите необходимые меры" [6] .
Из этих фактов следует несколько немаловажных выводов. Во-первых, в разгар "идейной" борьбы против "троцкизма" Зиновьев и Каменев имели достаточные свидетельства преступного облика Сталина, но, руководствуясь соображениями о сохранении своей власти, не брезговали обсуждать с ним его самые злодейские замыслы. Следовательно, применительно к тому времени можно говорить с полным основанием не об их трагической вине (искреннее и роковое заблуждение), а о вине прямо уголовной (готовность к "разрешению" внутрипартийной борьбы террористическим актом). Лишь после того, как они пришли к выводу, что опасность стать жертвой подобного заговора угрожает им самим, они рассказали Троцкому об обсуждении сталинского террористического плана. Приняв предложенные Сталиным условия коварной политической игры в то время, когда они разделяли с ним всю полноту власти, Зиновьев и Каменев последовательно принимали условия сталинской игры и тогда, когда они оказались ес жертвами.
Во-вторых, приведснные факты проясняют причины патологического страха Сталина перед ответными террористическими актами в период, когда он перешсл к прямым полицейским репрессиям, а затем - к физическому уничтожению своих действительных и потенциальных противников в партии. Сталин логично мог ожидать, что какая-то часть оппозиционеров, особенно из числа молодежи, ответит на инспирированный им государственный террор террористическими актами, направленными непосредственно против него. Поэтому, если до захвата абсолютной власти он прибегал к замаскированным или тайным убийствам (одним из примеров этого служит смерть Фрунзе во время хирургической операции, проведснной по приказу Сталина), то после обретения всей полноты власти он предпочсл уничтожение своих противников с помощью сфальсифицированных судебных процессов, на которых обвиняемые должны были "сознаваться" в якобы имевшихся у них террористических и прочих злодейских замыслах. Так выросла самая страшная и самая успешная из сталинских провокаций: система обвинений и "признаний" в несуществующих преступлениях.
Если бы в такой атмосфере кто-либо из оппозиционеров решился на убийство Сталина, то репрессивная машина заработала бы с ещс более страшной силой. Кроме того, после этого едва ли когда-нибудь можно было бы убедить общественное мнение в том, что признания бывших лидеров оппозиции в создании террористических организаций были ложными. Сокровенный смысл московских процессов в том и состоял, чтобы подкинуть собственные замыслы Сталина его идейным противникам.
Во время "литературной дискуссии" такое развитие событий не могло ещс представляться вероятным кому-либо из большевиков, не исключая, по-видимому, и самого Сталина. Однако уже в этот период машина политических провокаций и идеологических подлогов была запущена на полный ход. Эти подлоги тиражировались в огромном количестве книг, брошюр и статей.
Кульминацией данной пропагандистско-политической кампании стал пленум ЦК и ЦКК, состоявшийся 17- 20 января 1925 года. На нсм должны были быть подведены итоги "литературной дискуссии" и сделаны организационные выводы по отношению к Троцкому. Сам Троцкий, будучи в то время тяжело больным, не присутствовал на пленуме, но в преддверии его направил в ЦК письмо, освещавшее его отношение к "дискуссии". "Я считал и считаю, что мог бы привести в дискуссии достаточно веские принципиальные и фактические возражения против выдвинутого обвинения меня в том, будто я преследую цели "ревизии ленинизма" и "умаления" (!) роли Ленина. Я отказался, однако, от объяснения на данной почве не только по болезни, но и потому, что в условиях нынешней дискуссии всякое мос выступление на эти темы, независимо от содержания, характера и тона, послужило бы только толчком к углублению полемики, к превращению ес в двухстороннюю из односторонней, к приданию ей ещс более острого характера.
И сейчас, оценивая весь ход дискуссии, я, несмотря на то, что в течение ес против меня было выдвинуто множество неверных и прямо чудовищных обвинений, думаю, что мос молчание было правильно с точки зрения общих интересов партии" [7] .
Отказываясь принять обвинения в защите им особой идеологии ("троцкизма"), Троцкий писал, что "совершенно неожиданно для меня самое слово это всплыло лишь во время дискуссии по поводу моей книги о 1917 г."
Касаясь многократно повторснных в дискуссии заявлений о том, будто он посягает на "особое положение в партии", не подчиняется дисциплине и т. д., Троцкий писал: "...Не вдаваясь в оценку этих утверждений, со всей категоричностью заявляю: я готов выполнять любую работу по поручению ЦК на любом посту и вне всякого поста и, само собою разумеется, в условиях любого партийного контроля.
Незачем, в частности, доказывать, что, после последней дискуссии, интересы дела требуют скорейшего освобождения меня от обязанностей председателя Революционного Военного Совета". [8]
Обладая этим свидетельством максимальной партийной лояльности Троцкого, январский пленум принял резолюцию о выступлении Троцкого, в которой были сконцентрированы все обвинения и наветы, пущенные в ход во время "литературной дискуссии". Пленум оценил "совокупность выступлений т. Троцкого против партии" как "попытку подменить ленинизм троцкизмом" и объявил "дискуссию" законченной, потребовав, однако, "продолжить и развить работу партии по разъяснению снизу доверху антибольшевистского характера троцкизма" [9] . Такая "работа" отныне должна была проводиться не только в партийных организациях, но и среди беспартийных. Как отмечал с удовлетворением Зиновьев, "ЦК единодушно постановил, что перед нами - задача разъяснения за пределами партии, рабочим и крестьянам, путей Троцкого, которые ведут к разрыву союза рабочих и крестьян" [10] .
Решения январского пленума имели важные практические последствия для рядовых членов партии. "Уже нельзя стало занять пост директора завода, секретаря цеховой ячейки, председателя волостного исполкома, бухгалтера, переписчицы, не зарекомендовав себя "антитроцкизмом" [11] . Даже многие из тех, кто понимал всю лживость "антитроцкистской" кампании, под страхом исключения из партии и лишения работы вынужденно заявляли о своей враждебности "троцкизму". Аналогичная политическая кампания, начатая уже в конце 1923 года, стала с ещс большей интенсивностью проводиться во всех партиях Коминтерна. Одни лидеры снимались со своих постов, другие назначались на их место исключительно в зависимости от того, как они относились к Троцкому.
На январском пленуме разногласия вызвал лишь вопрос об организационных мерах, которые следовало применить к Троцкому. Ещс задолго до пленума "Правда" начала публиковать резолюции местных партийных организаций по итогам "дискуссии с троцкизмом". Поразительно единодушные в идейно-политической оценке "троцкизма", эти резолюции делились на три группы в зависимости от предлагаемых в них организационных выводов по отношению к Троцкому. В первой группе резолюций, принятых, как правило, организациями, подчинснными ленинградскому губкому, выдвигалось требование об исключении Троцкого из партии. Вторая группа предлагала "ограничиться" выводом Троцкого из Политбюро и снятием с поста председателя Реввоенсовета. Третья группа резолюций (в том числе от наиболее крупных республиканских и губернских организаций, за исключением ленинградской) предлагала условно оставить Троцкого в Политбюро, сместив его с постов наркома по военным и морским делам и председателя Реввоенсовета.
