Жанр: Электронное издание
71_95
...ратиться, откуда и
в год долететь к нам не может / Быстрая птица, - столь страшно великой
пучины пространство"^. К ним прилегает пограничная область, место
обитания "последних" людей (eschatoi): эфиопов, гостем которых бывает
Посейдон, а также и Менелай; киммерийцев, теряющихся в туманных далях
Океана; феакийцев, обладателей волшебных кораблей, которых посетил
лишь Одиссей. Люди пограничных областей, конечно, тоже смертные,
но у них особый статус: они еще близки богам, и их образ жизни сохр
аняет некоторые черты золотого века.
Это пространство оказывается настоящей ловушкой. Высокая выступ
ающая скала мыса Малея острова Цитера на юге Пелопоннеса подстерег
ает путников. Этот пролив между скалой и островом решает все. Нестор,
человек богобоязненный, огибает его, даже не заметив и таким обр
азом без всяких блужданий возвращается из Трои в свой Пилос. Однако,
если проход закрыт, жди долгих скитаний по "бесчисленным волнам"; это
пришлось испытать Менелаю, флот которого, лишившись кормщика,
уносится к дальним берегам, к "иноязычным" (allothropoi), чужеземцам,
которые не связаны с греками никакими отношениями^. Более других
достается Одиссею, он отнесен от Малеи порывом бури, его носит по вол80
Образ "другого" в культуре
нам в течение девяти дней, пока он не пристает к стране логофагов, но
это уже совсем другое пространство. Оно не является местом обитания
людей-едоков хлеба. Именно в этом месте, заселенном не-людьми, о котором
говорится в "рассказах у Алкиноя", Одиссей столкнется с полной
инаковостью, которая ставит под вопрос границы и путает категории,
разделяющие людей, богов и животных.
В отличие от прежнего это пространство предстает невозделанным,
необитаемым и без четко обозначенных границ. Пересечь это пространство
- значит познакомиться с разными образами жизни, каждый из которых
характеризуется особыми формами питания, вплоть до антропофагии.
В самом деле, всякий раз, когда путешественники пересекают какуюто
часть повествовательного пространства, их ждет одно и то же разочаров
ание: здесь нет возделанной пашни (и даже если, как в золотом веке,
земля родит сама), и если существует скотоводство, как у циклопов и лестригонов,
то оно никогда не сочетается с земледелием. Они пастухи, но
(еще) не пахари. Нет ни зерна, ни хлеба, и, следовательно, трудно найти
человеческую пищу. И вместе с тем невозможно также оказывать почести
богам, принося угодные им жертвоприношения^.
Существа, которые населяют эти пространства, вкушают запретную
для детей человеческих пищу богов: таковы Цирцея и Калипсо, питающиеся
нектаром и амброзией. Или же они питаются цветами, как любезные,
но беспамятные лотофаги. А то и пожирают при случае людей, как
гиганты лестригоны, которые как тунцов поддевали на колья спутников
Одиссея; или Полифем, людоед, пьющий к тому же неразбавленное вино
(что является двойным отклонением от нормы), повседневная трапеза которого,
однако, состоит из молока и сыра^. Надо дождаться Феакии, чтобы
вновь найти возделанную пашню и хлеб людей (правда, здесь фруктовый
сад царя Алкиноя еще совсем близок золотому веку)^. Но к тому
времени Одиссей останется совсем один.
В этом пространстве никто ни с кем не общается. Калипсо живет одн
а в своем гроте, в стороне от других богов, и даже их гонец Гермес еще
ни разу ее не навестил. Волшебница Цирцея тоже одинока и превращает
в животных тех неосторожных, которые доверяются ее гостеприимству.
Повелитель ветров Эол не одинок, но он живет взаперти на своем бронзовом
острове, окруженный дочерьми и сыновьями, которые без всяких
угрызений совести предаются инцесту. У лестригонов существует некое
подобие общества - царь, его дворец, агора, однако этим гигантам незнакомо
земледелие. К тому же они еще и каннибалы. Что касается циклопов,
то, по Гомеру, они являются представителями примитивного образа
жизни, когда каждый живет в своей пещере сам по себе, по собственным
законам, невзирая на прочих^. Пастух Полифем - галактофаг, но он не
может устоять перед неразбавленным вином и свежим мясом.
Приставая к новому берегу, Одиссей всякий раз задает себе вопрос,
прибыл ли он к "ужасным дикарям, не знающим справедливости / или к
людям гостеприимным и богобоязненным", и ответ всегда один и тот же:
в мире не-людей гостеприимство, как правило, не в обычае. Чужеземцу не
Ф.Артог. Возвращение Одиссея 81
оказывают радушного приема^. Цирцея притворяется радушной, чтобы
лучше достичь своих целей. А Полифем просто потешается над гостем и заявляет
Одиссею, что проявит свое гостеприимство и окажет честь Зевсугостелюбцу
тем, что, разделавшись вначале с другими, сожрет в последню
очередь того, кто назвал себя Никто^. Только у феакийцев гостеприимство
в обычае, только они - эти безупречные моряки, обитающие на границах
миров, - и могут возвратить Одиссея в пространство людей-едоков хлеба,
заставив его как бы обогнуть в нужном направлении мыс Малею, переместив
его с другого края света в самый его центр.
Представляющая по сути своей поэтическую антропологию, "Одиссея"
лежит в основе видения греками себя и других. Она создала - не в абстр
актном смысле, а в форме рассказа о приключениях - долгодействующую
парадигму, которую безусловно впоследствии развивали, перерабатыв
али, дополняли, пересматривали и критиковали, но которая позволял
а отныне познавать мир и рассказывать о нем, мысленно его представлять,
жить в нем и сделать из него мир людей, т.е. греков. И потому с полным
правом Страбон мог уже в 1 в. н.э. назвать Гомера "основоположником
географии' '", ибо он создал и сформировал греческое учение о простр
анстве. Подобно тому, как тот из греков, кто, высадившись на незнакомый
берег, закладывает новый город и затем после смерти погребается
на агоре и становится объектом поклонения, так и Гомер занимает
центральное место в греческой памяти.
3. Возвращение на Итаку
Там, где кончаются песчаные берега и плещется мелкая зыбь, начин
ается море, неизбежное и опасное. Это владения Посейдона. Именно он,
преградив Одиссею дорогу домой, делает его "невольником" волн. "Великий
потрясатель земли и пустынного моря, которому боги пожаловали
две привилегии: укрощать коней и спасать корабли"^. Но он также тот,
кто их губит. Вооруженный трезубцем, он обрушивает шквальные ветры
и вздымает валы или же успокаивает их, волнуя легким бризом. Он хочет,
чтобы ему оказывали почести, принося полагающиеся ему жертвоприношения
накануне отплытия в морское путешествие и перед заходом в гав
ань. Постоянно присутствующий в "Одиссее", он отец Полифема, хозяин
(апах) пилийцев и феакийцев, он с наслаждением посещает пиры эфиопов.
Он бог моря, но не моряк. Ни строительство кораблей, ни искусство
мореплавания его не интересуют и не заботят.
Эти знания находятся в ведении Афины, которая с их помощью вмешив
ается в происходящие на морских просторах события. Это она умеет
строить быстрые корабли и управлять этими "морскими конями". Она водит
рукой плотника, "чтобы он строгал ровно", руководит кормщиком,
чтобы он "правил прямо", ибо ключевое слово в греческой навигации
"ithunein" - держать прямо; хороший кормщик умеет идти строго по курсу,
несмотря на ветры, которые сбивают его и кружат. Он умеет идти верным
путем, когда сами ориентиры постоянно меняются; он умеет поддер-з^"'.й^...'
82 Образ "другого" в культуре
живать неизменным путь корабля, когда внезапно налетают шквальные
порывы ветра и несут его, меняя направление, так как если и существуют
на море "водные пути", они никогда не прочерчиваются заранее и стираются
по мере того, как исчезает бегущий за кормой след. И каждый раз
их надо вновь и вновь воссоздавать, и они могут быть утрачены в любую
минуту. Хороший кормщик должен обладать умом быстрым, как само
море, гибким и изворотливым, быстро приспосабливающимся к меняющимся
обстоятельствам; он должен уметь воспользоваться случаем, который
поможет ему наметить дорогу и найти пролив, через который можно
проплыть (poros). "Кормщик таким же искусством по бурному черному
понту / Легкий правит корабль, игралище буйного ветра"^. Одиссей в
большей мере, чем другие герои, наделен этой способностью. Будучи изобрет
ательным, он находился в плену у моря и больше, чем кто-либо, испыт
ал невзгод в "поисках проливов".
Чтобы ходить по "туманному морю", держа правильный курс, у кормщик
а есть солнце, звезды и господствующие в данный момент ветры. Основные
ориентиры определяются по движению солнца. Если путешественник
перестает ориентироваться, где восход - cos, где закат - zophos, то
это признак того, что он заблудился. Но eos и zophos - это нечто значительно
большее, чем просто стороны света: они определяют разные простр
анства, его части и уровни. Eos есть точка, в которой солнце, выходя
каждое утро из океана, появляется на горизонте, но это также вся видим
ая зона восхода; eos - это еще и дневное время суток, т.е. вся часть простр
анства, ориентированная с востока на запад, проходящая через юг; обл
асть, освещаемая солнцем, мир свыше, мир живых, мир Зевса. Zophos,
наоборот, точка заката, но также и все пространство, которое ориентиров
ано с запада на восток, проходя через север; низ, мир мертвых, обиталище
Аида. И море может заставить вас заблудиться в этих пространствах,
в некотором роде за пределами самого себя, в невидимом мире^.
В самом мире людей-едоков хлеба есть места, все более и более отдаленные,
за пределами которых нет ни путешествий, ни рассказов о путешествиях.
Прежде всего это те края, которые отмечены путешествием
Телемаха с Итаки в Пилос, а также рассказом Нестора о его возвращении
из-под Трои в Пилос. Но там нет и следа путешествия Одиссея.
Вот почему Нестор отправляет Телемаха дальше, в Спарту. Ведь если
Спарта и принадлежит целиком и миру людей, то Менелай недавно
вернулся из краев, откуда "никто, занесенный однажды / К ним по широкому
морю стремительным ветром, не мог бы / Жив возвратиться, откуд
а и в год долететь к нам не может / Быстрая птица - столь страшно великой
пучины пространство"^. Но даже в этих далеких мирах никто не
видел Одиссея. И требуется вмешательство морского старца Протея, чтобы
Менелай узнал, что Одиссей жив, но в плену у моря. Об этих далеких
краях, по которым путешествовал Менелай, повествует по возвращении
на Итаку переодетый Одиссей в своих "критских сказаниях". Крит, находящийся
на достаточно близком и в то же время уже на далеком расстоянии
от Итаки, занимает важное место в этих рассказах. В разговоре со
^г
^У
Ф. Артог. Возвращение Одиссея 83
свинопасом Эвмеем Одиссей может вполне выдать себя за жителя Крита,
и ему верят, когда он рассказывает о себе в третьем лице, как, подняв парус
и держа путь к Трое, он был выброшен на Крит, пытаясь обогнуть
мыс Малею. То же самое произошло с кораблями Менелая, застигнутыми
бурей у Малеи и теперь гниющими на критском берегу.
Одиссей-критянин побывал в Трое, Египте, Финикии и, наконец, выс
адился у феспротов, которые должны были переправить его на Итаку^.
Менелаю также знакомы Финикия, Египет с его рекой, и Ливия, "где ягнят
а родятся рогатыми". Дальше за ними начинается пограничная зона -
зона "последних" люде^ (eschatoi), живущих на краю земли, эфиопов, которых
посетил один только Менелай, а также киммерийцев и феакийцев,
которых увидел один лишь Одиссей. Они как будто бы и люди, поскольку
смертны, но по своему положению, образу жизни и благодаря общению
с богами они выше людей. Как только Одиссей высадился на острове
Цирцеи, он взбирается на кручу в надежде увидеть обработанные поля,
но замечает лишь дым, поднимающийся вдали, посреди густого леса^.
Однако дым не является признаком человеческого мира, как в этом имели
возможность убедиться Одиссей и его спутники, побывав у циклопов
или лестригонов, и как скоро им предстоит узнать это у Цирцеи. Кроме
того, в этом краю невозможно отыскать человеческую пищу, и когда
припасы на борту истощились и голод начал мучить путешественников,
им остается лишь охота и рыбная ловля. Но охота ради пропитания не
приносит чести и может быть даже опасной. Ведь иногда принимают за
дичь животных, которые на самом деле не являются дикими; или еще хуже,
когда, пренебрегая запретом, убивают животных, принадлежащих бог
ам: быки Гелиоса, по виду пригодные в пищу, на самом деле священны^.
Этот мир, в котором нет истинного общения, неподвижен. У него нет
прошлого, нет памяти: это мир забвения, который не посетит ни один
бродячий аэд, а тот, кто туда попадает, пропадает из памяти живущих; лотос
оказывается цветком забвения, а дурманящее зелье Цирцеи лишает
воспоминаний об отчизне. И Цирцея, и Калипсо поют, занимаясь ткачеством,
но никто не слышит их песен. Эол со своими домашними проводит
в застольях все дни напролет, но их бесконечные пиры лишены того главного,
что приносит радость и украшает их - пения аэда. И тогда Одиссею
самому приходится рассказывать о взятии Илиона во всех подробностях.
Более того, эти пространства недоступны взору аэдов - таких, как Фемий
и Демодок. Вдохновленный музой слепой Демодок поет о лишениях, которые
ахеяне претерпели под Троей, как если бы он сам там лично присутствов
ал; но о страданиях Одиссея в далях туманного моря и у дикарей
он не "соткал" ни одного сказания. Воспевая подвиги героев, аэд создает
kleos, т.е. славу и память, однако пространство, в котором обитают
не-люди, по сути своей akiees, т.е. лишено славы: герой, имевший несчастье
попасть в него, ничего не выигрывает, он лишь все утрачивает, даже
свое имя. Единственным аэдом этого пространства в конце концов оказыв
ается только все помнящий Одиссей. Алкиной сравнивает рассказ о его
приключениях (mithus) с истинной поэмой аэда^,
84 Образ "другого" в культуре
И все же Одиссей не аэд, так как не муза его вдохновляет: он испыт
ал на самом себе и увидел собственными глазами все то, о чем повествует^.
Он говорит от первого лица, являясь единственным свидетелем своих
рассказов (что порождает сомнения в их подлинности), в то время как
аэды рассказывают от третьего лица, прикрываясь авторитетом непременно
присутствующих при этом муз. Но музы - дочери Зевса и богини
памяти Мнемозины - "отсутствуют" в пространстве "сказаний" или, точнее
говоря, единственные музы, которых там можно встретить - Сирены,
но они своего рода антимузы - музы смерти и забвения^.
В этом лишенном опор пространстве искусство кормщика мало что значит,
да и плавание здесь не настоящее. Здесь скорее нужен провожатый, который
был бы чем-то большим, чем человек. Одиссей утверждает, что выс
адился на острове Цирцеи, ведомый богом. Таким же образом он причалив
ает к берегу Циклопа, где к тому же еще и царит полная тьма: "В эту мы
пристань вошли с кораблями; в ночной темноте нам / Путь указал благодетельный
демон; был остров невидим; / Влажный туман окружал корабли... /
Острова было нельзя различить нам глазами во мраке"^. И на берег Калипсо
Одиссей заброшен богом. А чтобы ему удалось, наконец, ступить на берег
Схерии, понадобилось и влияние Афины на ветры, которые вообще вне
сферы ее влияния, и парус-талисман, которые вручила ему морская богиня
Ино. Столь большое число повествовательных деталей подчеркивает недоступный
характер этих мест - сюда попадают или случайно, по неведению
(например, ночью); моряк же, обнаружив, что приближается к незнакомой
земле, будет держаться от нее на приличном расстоянии, ожидая рассвета,
или не по своей воле (например, в результате кораблекрушения).
Между этими недоступными местами в действительности нет никаких
средств связи, которые могли бы соединить их друг с другом или хотя бы
помочь найти путь от одного к другому; это не отдельные разбросанные
по морю острова, разделенные обширными водными пространствами, а
простое рядоположение названий, где от одного места к другому нет ник
акого перехода или вернее этот переход обозначается в поэме многокр
атно повторенной формулой, соединяющей обычно два эпизода: "Далее
поплыли мы, сокрушенные сердцем, и в землю прибыли"^. Иногда в
описание этого перехода включено время; но это всегда время чисто форм
альное, условное: после девяти дней плавания или на десятый день прибыли
к лотофагам, или к Калипсо, или же: на двадцатый день прибыли в
землю феакийцев. Но для того чтобы переправиться с острова Цирцеи к
берегам океана, лежащим вообще за пределами мира, хватает одного дня
плавания от восхода до заката солнца.
Мир, в который заносит людей против их воли и откуда нельзя вернуться,
изображен в рассказе неоднородным и резко не разграниченным:
и боги, и мертвые рядом. Конечно, боги восседают на Олимпе, вечном и
незыблемом (asphales), где царит вечный свет, где неощутимы движения
воздуха, земли и вод. Стало быть, богам совсем не по душе это продуваемое
ветрами и бурлящее волнами пространство, которое весьма неохотно
пересекает Гермес, вынужденный предупредить Калипсо о решении Зев"t".
Артог. Возвращение Одиссея 85
са. Но конечно. Калипсо и Цирцея тоже богини, быть может, низвергнутые
и обреченные на одиночество, но все же богини, питающиеся божественной
пищей. Нарушая правила, которых другие боги придерживаются
в мире смертных, Калипсо и Цирцея позволяют смотреть на себя простым
смертным. Тем не менее Цирцея при желании может стать невидимой.
Богиня Калипсо подчиняется богам-мужам, которые бы не позволили,
чтобы богиня жила со смертным. В этом невозделанном пространстве
никто не совершает жертвоприношений, никто не придерживается
правил, регулирующих отношения между богами и людьми - ведь, повторяя
ритуал заклания и раздела жертвенных животных, люди причисляют
себя к смертным, питающимся плодами земледелия. Именно отсутствие
этого порядка и есть признак "другого" пространства, соседствующего с
миром золотого века, где переплетаются дикость и общение с богами.
Полифем формулирует эту мысль достаточно резко: "Нам, циклопам,
нет нужды ни в боге Зевесе, ни в прочих / Ваших блаженных богах; мы
породой их всех знаменитей"^.
Сев утром на корабль без кормщика. Одиссей покидает Цирцею, ее
страну утренней зари и солнечных восходов, чтобы, подгоняемый быстрым
Бореем, к вечеру того же дня достичь крайних берегов океана, омыв
ающего границы мира, и страны теней. Там, вытащив корабль на сушу,
он отправляется по дороге, ведущей прямо к обиталищу Аида, где сливаются
адские потоки. И так как ниже спуститься невозможно, не рискуя
преступить "врата Аида", ритуал требует промежуточной остановки для
совершения искупительной жертвы Персефоне и Аиду - жертвенного
возлияния вина, заклания барашка и черной овцы, головы которых должны
быть повернутыми к Эребу. Тотчас же, привлеченные кровью, появляются
тени усопших. Побелев от страха, Одиссей с обнаженным мечом
в руке запрещает им приближаться, пока призрак Тиресия, единственного,
кто сохранил в этом месте забвения "память", не выпьет ee^i. Напившись
крови, мертвые оживают на мгновение, чтобы предаться разговор
ам и воспоминаниям, прежде чем снова исчезнуть в черном Эребе. Но
даже временно ожив, мертвые все равно остаются лишь призраками, и с
ними невозможен никакой физический контакт. Три раза Одиссей пытается
обнять свою мать, но тщетно. Она была подобна легкому сну. Придя
в ужас от одной мысли, что Персефона может наслать "чудовище, голову
страшной Горгоны", Одиссей поспешно отступает. Он тот живой,
который добрался до самых пределов страны мертвых. Он не перенес бы
вида ужасной Горгоны, один взгляд которой превращает людей в камень.
Присутствие Горгоны - знак того, что это крайний предел мира, тьмы, в
котором все смутно и неясно^.
Но не судьба еще Одиссею преступить мрачные врата Аида и не сулит
ему рок остаться пленником туманного моря. Ему предстоит вырваться, наконец,
из этого пространства, откуда нет возврата. Но теперь, потерпев последнее
кораблекрушение, он останется совсем один и вернется домой
лишь с помощью феакийцев. В самом деле, те находятся на скрещении двух
пространств - нелюдского и пространства едоков хлеба. Смертные, они об86
Образ "другого" в культуре
рабатывают поля и приносят жертвоприношения, их пиры украшены песнями
аэдов, они гостеприимны и чтут Зевса-Гостелюбца. Навсикая еще не
замужем, но ни у кого даже не возникает мысли выдать ее за одного из ее
братьев, как то происходит у Эола: Одиссей стал бы хорошим зятем Алкиною.
И впервые после начала странствий здесь вновь непосредственно появляется
Афина (сначала в виде несущей кувшин молодой девушки)^, хотя
до сих пор повествовательное пространство было закрыто для нее. Смертные
среди смертных - таковы феакийцы.
К тому же феакийцы живут на краю земли. Они ни с кем не торгуют
и с подозрением встречают чужестранцев, с тех самых пор, как Навсифой
поселил их в стороне, подальше от их буйных соседей Циклопов. В отличие
от Итаки, которая представляет собой замкнутое общество, где расп
адаются социальные связи, Схерия - общество, где вся жизнь протекает
в радости и согласии. Алкиной скорее хозяин на пирах, по велению которого
сменяются песнопения, танцы и игры, чем царь, правящий с "помощью
силы". Это общество не знает ни войны, ни насилия, ни героев, ни
славы, и, по мнению Алкиноя, гибель стольких воинов под стенами Трои
ниспослана богами только для того, чтобы передать потомкам славные
песни о героях. Феакийцы обрабатывают землю, но царский сад еще близок
золотому веку. Феакийцы совершают жертвоприношения, но боги нередко
оказывают им честь, присутствуя на их пирах, так как эти люди
"божественной природы". Алкиной и Арета муж и жена, но они также
брат и сестра; следовательно, они кровосмесители.
Не только в плясках и пении, но и в мореплавании феакийцы не имеют
равных себе. У них все связано с морем. Подобно финикийцам, освоившим
все морские просторы, они тоже профессиональные мореплаватели,
но в отличие от тех, не занимаются обменом, не торгуют, они живут в
морской стихии, но не извлекают из нее практической выгоды.
Волшебные суда феакцийцев сами знают, куда им плыть: "... быстро
они все моря обтекают, / Мглой и туманом одетые; нет никогда им боязни
/ Вред на волнах претерпеть иль от бури в пучине погибнуть"^. Моряки
Посейдона, но не Афины, феакийцы не нуждаются в кормщике и рулевом,
Отплыв на закате, они перевозят Одиссея, спящего непробудным
сном, "с безмолвною смертию сходным". И мчит корабль, и бег его "ровен
и точен"; и путешествие его кончается еще до рассвета, пока царит
ночь, в удобной гавани Форсис, жилище Наяд, - месте, которое носит
двойственный характер и в котором, следовательно, возможен контакт
между пространством повествования и пространством "людей-едоков
хлеба". Затем ночные перевозчики возвращаются к своей судьбе, на свои
корабли, не боящиеся ни ветра, ни волн. Но каков бы ни был их окончательный
удел, исполнит или нет Посейдон свою угрозу, останутся феакийцы
или исчезнут, отныне не будет больше посредников между двумя
пространствами. Одиссей последний, кто совершил это путешествие, и
Одиссея не может повториться.
Как и возвращение, жизнь "сладка как мед", а смерть всегда ненавистн
а. Но существует множество способов уйти из жизни. Герой готов приФ.
Артог. Возвращение Одиссея 87
нять смерть в битве, переступить порог Аида, удостоившись славы (kleos),
чтобы жить в песнях аэдов и памяти людей. Ахилл, предпочтя умереть
под стенами Трои, отказывается от возвращения к своим близким (nostos),
но завоевывает - и ему это известно - "немеркнущую славу". По
сравнению с героической гибелью в первых рядах сражающихся смерть
на море совершенно ужасна, так как, ничего не получая взамен, человек
теряет все: жизнь, право на возвращение домой, положение и даже собственное
имя. Но что еще страшнее, - безвестно теряя жизнь, он не может
считаться по-настоящему мертвым, так как, если он долго останется не
погребенным должным образом, его тень будет бродить, "тщетно скитаясь
перед широковратным Аидом"^, не имея возможности переступить
порог. И если эта неприкаянная душа возвращается назад, то она представляет
уже угрозу для живых. Пришедшего к вратам Аида Одиссея его
спутник Эльпенор, оставленный без погребения на острове Цирцеи, просит
отдать ему последний долг, на который он имеет право: "Там не оплак
анный я и безгробный оставлен, чтоб гнева / Мстящих богов на себя не
навлек ты моею бедою. / Бросивши труп мой со всеми моими доспехами
в пламень, / Холм гробовой надо мною насыпьте близ моря седого"^.
Вот почему на краю гибели в морской пучине Одиссей скорбит, что
не пал под Троей возле тела Ахилла, так как тогда его похоронили бы с
честью, и ахеяне могли бы "увезти" его славу (kleos). Вот почему и Телем
ах счел бы его смерь менее жестокой, поскольку у отца была бы своя
могила и "сын унаследовал бы его громкую славу". Но вместо того, чтобы
быть сожженным на костре, как того требует обычай, его жалкий
труп станет добычей собак, птиц и рыб, и "белые кости" его не будут собр
аны для погребения. "Мужа, которого белые кости, быть может, иль
дождик / Где-нибудь на бреге, иль волны по взморью катают"^. Мертвый
или живой, исчезнувший Одиссей, как говорит об этом Телемах, был унесен
"бесславно" (akieios) гарпиями, этими бушующими смертельными
вихрями, и уход его был незримым (aistos) и неизвестным (apustos).
Таким образом путешествие Телемаха приобретает двойную цель: вопервых,
он отправляется на поиски kleos своего отца, т.е. того, что люди о
нем говорят; и во-вторых, если ему доведется встретить кого-либо, кто
"видел" отца мертвым, он немедленно вернется на Итаку, чтобы соорудить
ему могилу (sema) и оказать погребальные почести. Хотя это будет
только кенотаф, но все равно он будет "означать", что Одиссей мертв, а
воздвигнутый памятник станет для потомков явным знаком его безупречной
kleos. Так и Менелай, задержавшись в далеком Египте, воздвигает памятник
своему брату Агаменону, "чтобы вовек не погасла его слава".
Признание смерти
...Закладка в соц.сетях
