Жанр: Электронное издание
ОБРАЗ "ДРУГОГО" В КУЛЬТУРЕ
Франсуа Артог
ВОЗВРАЩЕНИЕ ОДИССЕЯ*
И Улисс возвратился,
Пространством и временем полный.
Осип Мандельштам
Предлагаемая русскому читателю статья представляет собой отрывок
из моей книги, опубликованной в 1996 г. в издательстве Галлимар'. В
книге (как и в статье) речь идет о путешествии Улисса. Почему я выбрал
этот исторический персонаж? Потому, что Улисс представляет для европейской
культуры символический образ путешественника. Изучая историю
его приключений, мы можем поразмышлять о том, что такое путешествие
и что такое культурная граница.
Человек памяти (ибо он тот, кто не желает ничего забыть) и человек
границы, Улисс своими путешествиями очерчивает границы греческой
идентичности. Основополагающий текст греческой культуры, "Одиссея",
представляет собой не что иное, как путешествие, из которого возвращаются.
Отсюда закономерный вопрос, почти предположение: не могло бы
это упорное стремление вернуться рассказать нам что-либо по поводу
представлений греков о самих себе и об Ином?
Следующий вопрос. Греки постоянно настаивали на том, что их отлич
ает от других в первую очередь греческая мудрость (sophia), присущая
только им, и тем не менее, многочисленные греческие интеллектуалы
уже в классическую эпоху уверяли, что эта мудрость пришла с Востока.
Как же "свое" может иметь истоком "чужое"? Наконец, греки разделили
все человечество на греков, с одной стороны, и варваров, - с другой. Но
что же происходит, когда начиная со II в. до н.э. римляне, победители греков,
становятся хозяевами мира и оппозиция грек-варвар утрачивает свое
значение?
Отсюда и третий вопрос: какое же место в этих отношениях занимают
римляне? Что они сами думают по этому поводу? Кто же они - варвары,
греки или кто-то еще (троянцы?). Так начинается этот длительный
диалог между Грецией и Римом, диалог, имеющий далеко идущие для истории
культуры последствия. Размышлениям на эту тему и посвящена
моя книга.
* Перевод текста подготовлен к публикации при поддержке РГНФ. Грант ь 96-01-00081,
проект "Феномен "Иного": "свое" и "чужое" в пространстве культуры".
c Франсуа Артог, 1998
c Л.Б. Илиашвили, перевод, 1998
72 Образ "другого" в культуре
В Греции все начинается с эпоса, в нем истоки всего нового, и под знаком
Гомера проходят века. Именно в эпосе и следует прежде всего искать
начало основных категорий греческой антропологии. "Одиссея" - это не
география Средиземноморья, не этнографическое исследование, не переложение
на стихи и музыку инструкций по мореплаванию (финикийских
или других), но это повествование о путешествии, полное мучительного
беспокойства и тревожного ожидания его завершения. Оно рассказывает
о возвращении мужа, который в душевной тоске и страданиях годами скит
ался по морю, и в ответ на расспросы царя Алкиноя утверждал, что он
"всего лишь смертный" и, может быть, самый несчастный из таковых. И
море странствий здесь всегда незримо присутствует, неотступное и ненавистное
- море внезапных шквалов и ночных кораблекрушений, влекущих
моряка к жалкой смерти. Да, Одиссей** - более, чем кто-либо, морепл
аватеь, но он мореплаватель поневоле. Он не тот, кто грезит о морских
рассветах и об островах, "цветущих, прекрасней, чем в снах".
7. Путешествие и возвращение
В отличие от дантовского Одиссея, влекомого жаждой познания мир
а, Одиссей Гомера по своей сути путешественник поневоле. Он отнюдь
не мог бы шептать про себя строки, вкладываемые ему в уста греческим
поэтом Константиносом Кавафисом: "Когда задумаешь отправиться к
Итаке, / молись чтоб долгим оказался путь, / путь приключений, путь чудес
и знаний... / Пусть много-много раз тебе случится / с восторгом нетерпенья
летним утром / в неведомые гавани входить"^ В самом деле, Одиссей
выражает желание увидеть или узнать что-то новое лишь по исключительным
поводам: так, он против желания своих спутников хочет ост
аться в пещере Циклопа с тем, чтобы его "увидеть". А когда он плывет
вдоль берега острова Сирен, он охвачен желанием "их слушать"^. С желанием
вернуться на Итаку, не позабыть о дне своего возвращения связана
его решимость сохранить статус смертного. Всего лишь однажды, во время
пребывания у Цирцеи, товарищам пришлось напомнить ему о родине^.
Памятливость Одиссея свидетельствует не о культе прошлого и не о
его склонности предаваться воспоминаниям^. Он намерен хранить память
о том, кто он есть и прежде всего - память о своем имени. В конце концов
он восстановит свою идентичность и прежде всего - свое имя (Никто
сможет стать вновь Одиссеем); он снова станет законным властителем
Итаки, мужем Пенелопы и отцом Телемаха, но он также знает наверное,
что в конце пути его ждет смерть - "его" смерть, предсказанная ему непогрешимым
оракулом Тиресием, чего ради он дошел до Аида^. Но сначала
ему предстоит испытать, каково не быть узнанным своими близкими и не
** От редакции: При переводе статьи Ф. Артога мы позволили себе заменить всюду, кроме
авторского предисловия, единственно употребимую во Франции латинизированную форму
имени гомеровского героя - Улисс, на более привычную и значимую для русского чит
ателя - Одиссей.
Ф. Артог. Возвращение Одиссея 73
узнать своей родины в тот самый момент, когда он ее наконец обретет^.
С точки зрения присущего грекам понимания "иного", по-видимому,
отнюдь не безразлично, что это первое скитание по свету, путешествие
каноническое и основополагающее, есть путешествие не туда, а обратно.
То, что должно было стать простым переездом через море, обернулось
странствием, которое потребовало десяти лет для своего завершения. До
"Одиссеи" Одиссей всего лишь один из предводителей ахеян, известный
своим красноречием и остроумием, но именно Возвращение делает из него
героя Стойкости, даруя ему на веки вечные исключительную роль,
аналогичную той, которую "Илиада" присвоила Ахиллу.
Возможно ли вообще разделить путешествие и возвращение? Разве путешествие,
из которого герой не возвращается - не случайно, а по определению,
- все еще оставалось бы путешествием? Не есть ли это бесследное исчезновение?
Однако даже и после таких "путешествий" остаются сказания,
песни, слезы и порожденное разлукой ощущение пустоты. Более земные и
типичные для греков путешествия, цель которых заключалась в колонизации
новых территорий, предпринимались в Средиземноморье начиная с УШ в. до
н.э. Не замышлялись ли они как именно те путешествия, из которых их участники,
добровольно или по жребию пустившиеся в плавание под предводительством
oikiste (основателя новой колонии), не возвращались? В некотором
смысле так оно и было. Ведь речь шла об основании совершенно нового город
а. Отсюда все ритуальные меры предосторожности при закладке города,
цель которых - положить начало и предотвратить опасность: совет с Аполлоном
в Дельфах; "инвеститура" основателя; обращение к прорицателям перед
отплытием, во время плавания и в момент прибытия на место; перенесение
частицы огня, взятой из общего очага метрополии. В остальном - они отпр
авлялись в путешествие налегке, оставив своих предков и усопших, в отличие
от Энея, который, усадив на плечи отца, пускается в путь для того,
чтобы создать новую ТрокА Что же касается "обычного" путешествия, то
оно, конечно, предполагает возвращение. Одним из его обязательных структурных
элементов является рассказ после возвращения. Это обстоятельство
отмечал, к примеру, Паскаль и осуждал его как проявление любопытств
а. "Любопытство есть всего лишь проявление тщеславия. Чаще всего люди
хотят узнать что-то лишь для того, чтобы позже об этом рассказать; иначе
кто бы отправился в путешествие по морю, зная, что он никогда о нем не
расскажет, а из единственного лишь удовольствия увидеть, без всякой надежды
когда-либо сообщить о нем". Никто не путешествует единственно из
удовольствия видеть. Путешествие ориентировано на будущее, оно позволяет
путешественнику взглянуть на себя со стороны, запомнить то, что достой-
но внимания и получить удовольствие от созерцания.
Но если путешествие - не более, чем повесть о возвращении, а все
приключения и все посещения увиденных земель суть лишь отклонения
от цели и кружной путь к дому, не свидетельствует ли это о чем-то ином?
Одиссей помнит только о дне возвращения. И тогда все этапы его долгого
кругосветного плавания оказываются лишь случайными обстоятельств
ами, которые усиливают риск забыть о нем. Мы находим в эпосе и дру74
Образ "другого" в культуре
roe, короткое путешествие, единственное счастливое из всех - это возвращение
Нестора, который, покинув троянские берега, мчится на всех парус
ах в Пилос, "ничего не увидев". О таком путешествии нечего рассказать,
кроме того, что ревностное и непогрешимое благочестие Нестора незамедлительно
приводит его в тихую гавань. Менелай же и Одиссей "упустили"
момент: именно поэтому они и увидели разные страны прежде,
чем наконец вкусить "возвращения сладкого"". "Оплошность" (по отношению
к богам) приводит к отсрочке. Именно в это пространство, открывшееся
Одиссею в связи с отсрочкой его возвращения, впишется
опыт "другого", и именно в этом пространстве по мере повествования
будут развертываться главные этапы возникновения греческой антропологии.
Другой - всегда угроза, а граница чужого мира воплощает
крайнюю опасность. Для сохранения и восстановления своей идентичности,
обретения своего собственного имени Одиссей Стойкий должен
быть бдительным. Возвращение к себе происходит наперекор "другому"
- будь то Полифем, готовый его сожрать, или Калипсо, жаждущая под
арить ему бессмертие, если он останется с ней. В этом эпизоде впервые
формулируется "героический отказ от бессмертия"^.
Но в конечном счете "Одиссея" повествует также и о том, что возвращение
героя не является достаточным условием для того, чтобы все возобновилось
сначала. "Одиссея" - поэма о возвращении, развернутая в
пространстве - упирается во время. Итака существует и все же она больше
не Итака, не прежняя Итака. В пространство постепенно проникает
время, которое все изменяет. Старый пес Аргус, признав своего хозяина,
умирает. С первых страниц поэмы мы погружаемся во время воспоминаний.
Забвение бродит где-то рядом, иногда желанное, иногда опасное. Память
о мертвых неотступно преследует живых. Менелай, вернувшийся наконец
в свой дворец в Спарте, оплакивает "воинов, погибших на равнинах
Трои вдали от Аргоса". Но среди них есть один, воспоминания о котором
чаще всего тревожат его, лишая пищи и сна - Одиссей". Одиссей тоже
плачет, когда у феакийцев слышит Демодока, который в своей песне просл
авляет его в третьем лице, словно он уже умер. Он проходит через мучительный
опыт несовпадения себя с самим собой. "Другой" кроется и во
времени. Ахилл, лишенный возможности вернуться, ускользнул от времени:
его можно воспевать'2 как "лучшего из ахеян", эпического героя par
excellence'^. Но для того чтобы достичь бессмертной kleos, он должен внач
але принять смерть. Оппозиция Ахилл-Одиссей - это также оппозиция
двух различных отношений ко времени: один герой мгновенно сгорает и
осужден вечно блистать в эпическом времени, тогда как другой мучительно
открывает для себя историчность, "время людей".
Если главное в "Одиссее" это возвращение, то какие пространственные
схемы лежат в основе других рассказов - о путешествиях основателей
новых городов? Продолжением "Одиссеи" в каком-то смысле является
"Энеида". Корабли Энея бороздят уже знакомое по гомеровским стих
ам морское пространство. Но не противоположно ли путешествию
Одиссея общее направление движения? Если Одиссей желает лишь верФ.
Артог. Возвращение Одиссея 75
нуться на Итаку, оставляя за собой полностью разрушенную Трою, то
Эней покидает пылающий город, чтобы никогда туда больше не возвращ
аться. Не представляет ли собой "Энеида" пример путешествия без возвр
ащения, даже если весь смысл повествования состоит в том, чтобы созд
ать новую Трою? Где и как ее создать? Все дело в этом. Это рассказ о
вынужденной колонизации. Погибнуть или спастись, бежать, чтобы Троя
не погибла? Feror exul in altam ("Изгнанный, я был унесен бурным морем") -
говорит Эней^. Он и его спутники становятся "скитальцами", обреченными
на долгое изгнание, как это Энею предсказывает тень его покойной
супруги Креусы: "Долго широкую гладь бороздить ты будешь в изгнанье'"^.
Долго не будут знать они, к каким берегам пристать, чтобы основ
ать (condere) новую Трою или восстановить (resurgere) старую.
Но даже если поиски этого нового города вполне реальны, это лишь
мнимое движение, истинное же движение совсем иного рода. Все прориц
ания, слова оракула, сновидения используются Вергилием, чтобы на самом
деле превратить скитания в возвращение, хотя и не осознанное, к незн
акомой земле предков. Очень быстро читатель поэмы открывает для
себя то, что герои смогут понять лишь по прошествии долгого времени.
Уже на Делосе Аполлон объявляет потомкам Дардана: "Та же земля, где
некогда род возник ваш старинный, в щедрое лоно свое, Дардана стойкие
внуки, примет вернувшихся (reduces) вас. Отыщите древнюю матерь!" И
когда все спрашивают, что это за стены, под которые Феб призывает изгн
анников (скорее даже приказывает им) вернуться (reverti)'^, Анхису
мнится, будто речь идет о Крите. Они тотчас же отправляются туда и даже
закладывают новый город с прекрасным именем Пергам. Но едва стены
были воздвигнуты, мор поражает деревья, посевы и людей, и им снов
а надо сниматься с места и плыть дальше.
Куда же им держать путь? Во сне Энею являются в свою очередь
фригийские пенаты и открывают ему, что под страной Гесперид, о которой
говорил Аполлон, подразумевалась на самом деле Авзония, иначе говоря,
Лациум^. Муки изгнанников еще далеки до завершения, но отныне
они знают: заложить город (condere urbern) или положить начало римскому
роду (Romanam gentern) означает возродить Троянское царство (resurgere
regna Troiae) и более того - это возрождение возможно лишь на прародине
предков, только там оно и может состояться'^. Создание есть воссозд
ание, но в то же время это нечто совершенно новое. Троя "возвращается"
туда, где ее никогда не было, и, однако, она там была всегда и там
навсегда останется'". История на этом не заканчивается, так как Энею
еще предстоят сражения, прежде чем он заложит город, причем, не сразу
Рим, а сначала Лавиний. Остается еще урегулировать деликатный вопрос
о том, как произошло превращение одного в другой, но даже уже после
основания Рима Лавиний войдет в историю как место пребывания боговпен
атов Рима и общего очага^.
Изгнание превращается в возращение. Как если бы было невозможно
непосредственно вести речь об 'ар)(т\ - основе основ или абсолютном
начале, как если бы было необходимо обойти эту тему, применяя различ^r-j
76 Образ "другого" в культуре
ные повествовательные стратегии и дискурсы, которые даже в тот момент,
когда они предоставляют возможность говорить, предостерегают
от чрезмерной горячности. Рассказ о путешествии относится к их числу.
"Помните сей день, в который вышли вы из Египта, из дома рабства,
ибо рукою крепкою вывел вас Господь оттоле"^. Это самые важные слов
а из всех тех, которые Моисей когда-либо обращал к освобожденным
сынам Израиля. Бог услышал жалобы своего народа и вывел его из Египт
а, чтобы привести в страну "обширную и прекрасную", "текущую молоком
и медом". Египту, земле лишений и угнетения, который они оставили
навсегда, противопоставляется блаженство земли Ханаанской, до которой
еще предстоит "возвыситься". Исход, с^обос. по-гречески, означает
прежде всего выход^. Пространственная схема кажется элементарной -
выходят из одной страны, чтобы войти в новую. Совершенно очевидно,
что исход не предполагает возвращения (оно обернулось бы катастрофой),
он предстает обращенным к будущему и открытым для непредвиденных
случайностей. Он не является обычным путешествием, предусматрив
ающим возвращение.
Пройдет сорок мучительных лет, прежде чем народу будет суждено
под предводительством Иисуса Навина перейти через Иордан. Моисею
только перед самой смертью будет дано увидеть издали землю Ханаанскую,
но ему не будет позволено войти в нее. Переход через пустыню сопровождается
возникновением и развертыванием истории. К тому же земля, "текущая
молоком и медом", которую Господь клялся дать в полное владение своему
народу, отнюдь не необитаема. Вначале придется ее завоевать. В конце путешествия
- война, как и для изгнанника Энея, столкнувшегося с Турном, и
даже для Одиссея, который вначале должен выгнать женихов из своего дом
а. И наконец - самое главное - это та самая земля обетованная, которую
Господь обещал Аврааму, подтвердив обещанное Исааку и Иакову, а потом
Моисею. "Я Господь! Являлся я Аврааму, Исааку и Иакову... Я поставил завет
Мой с ними, чтобы дать им землю Ханаанскую, землю странствования
их, в которой они странствовали"^. Действительно, Аврааму Он сказал: "И
дам тебе и потомкам твоим после тебя землю, по которой ты странствуешь,
всю землю Ханаанскую во владение вечное; и буду им Богом"^. В этом
смысле Исход - это также рассказ о возвращении в землю предков, но это
возвращение, отсроченное надолго, возвращение в землю, которая им не
принадлежит и никогда прежде не принадлежала. Эта земля странствий или
"скитаний" обозначается по-гречески в Септуагинте как "земля пребывания"
(ge paroikesseos) для пришельцев^. Иными словами, Авраам обладал
статусом иностранца. Впрочем, подобное выражение было употреблено и
для того, чтобы сообщить Аврааму о будущем "пребывании" еврейского народ
а в Египте, который станет для них олицетворением чужбины^. Зато по
возвращении народ Завета овладеет землей, по которой ступали его предки^.
В той мере, однако, в какой он сумеет и никогда не перестанет быть
священным народом, народом пророков.
Одиссей в своем блуждании по пустынному морю терпит всевозможные
утраты - теряет имущество, славу, и даже свое имя, только для того,
ф. Артог. Возвращение Одиссея 77
чтобы в одиночестве вернуться домой; для этого он вынужден выдавать
себя за другого, видя как один за другим исчезают его спутники, утрачив
ающие память. Израилю же в пустыне под предводительством своего
вдохновенного законодателя удается стать народом закона, глубоко отличным
от толпы рабов, бежавших из Египта^. Израилю, который созд
ан его Богом, давшим ему Закон, заповедано всегда помнить о Египте,
иначе эпоха гнета может возобновиться и Египет может "возвратиться".
Разумеется, речь идет не о действительном возвращении в Египет, но о
том, что они сами рискуют воссоздать "Египет" внутри себя. Память - это
противоядие. Во время своего похода народ не сталкивается с "другим" в
виде чужих народов или чудовищных существ, но несет "другого" в себе
самом. Он отступается от самого себя, когда поддается искушению язычеств
а, как, например, в эпизоде с золотым тельцом: "Встань и сделай нам
бога, - сказал он Аарону, - который бы шел перед нами, ибо с этим человеком,
с Моисеем, не знаем, что сделалось"^.
В "Исходе" в ограниченном пространстве ясно сопоставляются "путешествие"
и "возвращение", они описываются с гораздо большей сложностью,
чем в "Одиссее" или у Вергилия, и главное, в совершенно ином универсуме,
где дерзость начинания черпается в способности повиноваться.
2. Антропология
Море в "Одиссее" - одновременно и одно и то же, и разное. В нем сосуществует
множество гетерогенных пространств, которые оно скорее
разделяет, чем соединяет. И лишь Одиссей сумел, бороздя морскую даль,
пересечь все эти пространства. Однако этот бесконечный путь по морю
есть нечто значительно большее, чем просто путешествие по странам
ближним и дальним, населенным и необитаемым. Благодаря этому путешествию,
в ходе его, возникает и развивается гомеровская или же греческая
антропология (если считать Гомера "учителем" Греции): она повествует о
скитаниях и судьбе людей, смертных в этом мире, о жизненном предназначении
тех, кого поэма справедливо называет "люди-едоки хлеба".
В "Теогонии" и в "Трудах и днях" Гесиод рассказывает о том, как
Прометей, борясь с Зевсом, впервые совершает кровавое жертвоприношение.
Этот этиологический миф (почти теологический) создает весьма
убедительную модель, которая объясняет и оправдывает фундаментальные
и не подлежащие пересмотру различия между людьми, животными и
богами^. Совсем в ином ключе, описывая странствия Одиссея, Гомер
применяет те же фундаментальные антропологические категории. Там,
где Гесиод статичен и нормативен, Гомер динамичен и повествователен.
Различия уже реально существуют, свидетельство тому - приключения,
которые переживают Одиссей и его спутники в то время, когда они пересек
ают различные сменяющие друг друга пространства, в свою очередь
разделенные в соответствии с этими категориями: пространство "людей-
едоков хлеба", удаленные пространства и, наконец, пространство вовсе
нечеловеческое, заселенное чудовищами, но также божествами. Короче го78
Образ "другого" в культуре
воря, это первая антропология, которая структурирует пространство ' расск
азов у Алкиноя", тем самым активизируя саму логику повествования.
"Ни бог, ни зверь", - таким могло бы быть ключевое слово этой антропологии,
Поэмы Гесиода - попытка осмыслить эти различия, О них
говорится уже в "Одиссее'^ i. Человек, определяемый как существо
смертное, питающееся хлебом и мясом животных, предварительно принесенных
в жертву, отгораживает себе собственную, эфемерную и подлеж
ащую постоянному отвоеванию территорию между богами и животными.
Именно поэтому Одиссей прилагает много усилий к тому, чтобы сохр
анить дистанцию между человеком и животным, с одной стороны, и с
другой стороны - границу между человеком и богами. "Выслушай, светл
ая нимфа, без гнева меня, - говорит он в ответ Калипсо, предлагающей
ему бессмертие, - я довольно / Знаю и сам, что не можно с тобой Пенелопе
разумной, / Смертной жене с вечно юной бессмертной богиней ни
стройным / Станом своим, ни лица своего красотою равняться; /Все я, одн
ако, всечасно крушась и печалясь, желаю / Дом свой увидеть и сладостный
день возвращения встретить"^. А между тем его товарищи неоднокр
атно утрачивали память. Побуждаемые голодом, они наедаются до отв
ала лотосом "сладко-медвяным", не могут устоять перед угощением,
предложенным им Цирцеей и наконец совершают святотатство, принося
в жертву священных быков Гелиоса^.
Человек нуждался в домашних животных по двум причинам: во-первых,
для того, чтобы обрабатывать землю, поскольку будучи едоком хлеб
а, он земледелец по призванию; во-вторых, для того, чтобы почитать богов,
которые регулярно требуют свою долю жертвоприношений. Также и
жертвоприношение - это то, что отличает человека от мира животных.
Внутри этого первого большого разделения между миром животных и
миром людей вводится другое: между дикими и домашними животными,
между возделанным пространством и невозделанным. Для обозначения
"дикости" грек располагал двумя словами, отсылающими к двум различным
реалиям: слово "therios", образованное от "ther" - зверь, и слово
"agrios", восходящее к "agros" и означающее невозделанную землю, свободное
пространство, пар, отдыхающее поле^. Говорят, Фалес радовался
тому, что он родился человеком, а не диким животным, и добавлял - мужчиной,
а не женщиной, греком, а не варваром^.
Мир питающихся хлебом, откуда пришел Одиссей и куда он беспрест
анно стремится вернуться, это мир Итаки, Пилоса, Спарты, Аргоса и
еще многих других земель. Там простирается "земля, дарующая зерно", и
там пасутся тучные стада. Там путнику сразу бросаются в глаза "труды
людей": это поля, на которых надо так тяжко работать, чтобы вырастить
зерно - смолотое и испеченное оно становится "костным мозгом человек
а", как называл его Гомер. С хлебом едят мясо жертвенных животных,
разделяя его на равные части, и пьют вино: в любую праздничную трапезу
входит эта человеческая пища.
Будучи окультуренным, это пространство одновременно и социализиров
анно. Человек в нем обычно не живет один и вдали от себе подоб^
^^
Ф. Артог. Возвращение Одиссея 79
ных. Он вписан в генеалогию, он член oikos, который является одновременно
жилищем, семейной ячейкой и структурой власти; он принадлежит
определенной общности (demos, polis, astu)^. Он живет по преимуществу
в "городе", в котором реализуются многообразные формы взаимоотношений:
частые и систематические войны, обмен женщинами, гостеприимство,
которое регулируется между знатными людьми практикой взаимного
подношения даров, пиры у знатных людей и царей^.
Это подлинно человеческое пространство четко очерчено. Это всего
лишь небольшие участки, которые отделены друг от друга обширными
необжитыми просторами и которые море одновременно и разделяет, и
связывает. Владения Посейдона, "пустынное" море есть пространство
знакомое и опасное; если кто и набирается смелости отправиться в плавание,
то без всякой радости. А над "землей злаков" простирается небо,
бронзовое, как его иногда называют. Это место пребывания "бессмертных",
под землей же разверзается жилище Аида и страна мертвых^. В целом
земля представляется в виде плоского диска, окруженного потоком
Океана, - началом всех морей и вод. Разделения на материки еще не существует.
Но внутри самого мира людей-едоков хлеба зоны, менее и более отд
аленные, располагаются в виде концентрических кругов. Самая близкая
и знакомая - та, границы которой очерчены путешествиями Телемаха из
Итаки в Спарту и Нестора - от Трои до Пилоса. За ее пределами лежит
второй круг - ареал путешествий Менелая и Одиссея Критского. Этот
ареал включает Крит, раскинувшийся "посреди винного цвета моря" и
простирается до берегов Финикии, где живут алчные и коварные мореходы,
и далее до берегов Ливии, где "ягнята рождаются рогатыми", и Египт
а, страны, из которой "никто, занесенный однажды / К ним по широкому
морю стремительным ветром, не мог бы / Жив возв
...Закладка в соц.сетях
