Жанр: Электронное издание
233_50
... сфокусирована мысль историка.
Иными словами, ни одна из рекомендаций Г.С. Кнабе, направленных
на реориентацию современной мысли исследователя для того, чтобы
преодолеть трудности, возникшие перед историческим знанием, не
кажется мне всерьез помогающей решить те проблемы, которые перед
нами встали.
Здесь я перебью сам себя и возвращусь к вопросу: что мы разумеем
под кризисом исторической науки? Я полагаю, что кризис есть нормальное
состояние науки - и, в частности, исторической. Если нет ощущения
кризиса, если все идет по накатанным рельсам, если историки используют
уже отработанные, апробированные методы, руководствуются не раз
242 Полемика
и не два проверенными моделями и идеальными типами - вот в таких случ
аях, я думаю, скорее можно говорить о "кризисе" исторической науки.
Этот кризис выражался бы тогда в том, что историки не ищут нового, они
довольствуются уже сделанным, что неизбежно ведет к повторению
пройденного, лишь к подтверждению достигнутых результатов, иначе говоря,
к замедлению развития исторического исследования, к застою. Но
все это мы уже испытали. Мы работали в то время, когда повторялись одни
и те же модели, когда историкам не приходилось критически задумыв
аться над проблемами своего ремесла, и мы знаем, к каким плачевным
результатам такое якобы бескризисное состояние привело. Вот это и был
настоящий кризис, который вел к деградации исторической науки.
Итак, на мой взгляд, ощущение "кризиса" - это признак жизни. Отсутствие
кризиса смахивает на лежание в морге. Поэтому сама по себе
констатация кризиса в исторической науке не ввергает меня в панику. Я
думаю, иначе историческое знание и не может существовать, если наука
действительно стремится к поискам нового, к новым открытиям в области
метода.
История - это спор без конца. Нет ни одного тезиса, который мог бы
быть сформулирован историками раз и навсегда. Всякое утверждение историк
а предполагает дальнейшую дискуссию, проверку этого тезиса и либо
модификацию его, либо углубление, либо опровержение. В этом нет
ничего страшного, хотя историк, высказавший то или иное положение и
встретивший критику со стороны своих коллег, не может, разумеется, не
испытывать каких-то болезненных эмоций. Но эта, повторяю, дискуссия
представляет собой самую сердцевину исторического ремесла и поэтому
ничего трагичного я тут не нахожу.
Однако из этой констатации я отнюдь не склонен делать вывод, что
все обстоит благополучно и что мы должны довольствоваться утверждением,
что да, кризис налицо и слава Богу, и все хорошо. Нет, этот кризис
порождает сложности, в которых нужно всякий раз разбираться.
И сейчас перед нами вырисовываются новые тенденции, к которым каждому
историку необходимо выработать свое личное отношение.
Каковы новые направления исторической мысли, которые не были
развиты несколько десятилетий тому назад и с которыми нам приходится
так или иначе иметь дело теперь? Это история "картин мира", или история
ментальностей, это изучение истории "изнутри", т.е. такое изучение,
которое подходит к человеку во времени, к социальной группе не как к
внешнему объекту, а как к участнику диалога между человеком прошлого,
"Другим", с одной стороны, и человеком современной культуры, историком
- с другой. Это - первое направление, о котором можно было бы
многое сказать, но, поскольку так или иначе о нем все время здесь шла
речь, я не буду к нему возвращаться. Но это направление очень общее, и
в контексте его время от времени выделяются какие-то новые субнаправления.
Одна из этих тенденций, как мне кажется, то, что стали недавно назыв
ать "микроисторией". Микроистория - такое историческое исследоваА.Я.
Гуревич. Апории современной исторической науки 243
ние, при котором внимание историка фиксируется не на макропроцессах,
охватывающих обширные территории, значительные протяженности
времени, большие массы людей, а наоборот - форма исторического исследов
ания, которая, образно говоря, вооружена не телескопом, а микроскопом,
когда под увеличительным стеклом историк рассматривает отдельный
конкретный факт, группу фактов, локальное событие. И он получ
ает частный результат, который не может быть экстраполирован на
все многосложное поле исторических феноменов, окружающее данный
факт, но который дает возможность пролить на это общее поле некий дополнительный
свет. Этот вывод историка фиксирует частное явление, но
при всей кажущейся изолированности данного явления может оказаться
удачной попыткой проникнуть глубже в структуру целого. Поэтому микроисторил,
строго говоря, вряд ли представляет собой оппозицию макроистории:
она скорее экземплифицирует макроисторию на локальном
уровне. При этом, конечно, меняется метод, как меняется и статус получ
аемых результатов.
В современных работах, которые пытаются обозреть достижения микроистории,
на первый план выдвигаются труды ряда итальянских и
французских ученых. Один из наиболее известных примеров микроисторического
исследования - "Сыр и черви" Карло Гинзбурга (Le formaggio е
i vermi: II cosmo di un mugnaio del'500. Torino, 1976). В протоколах фриульской,
т.е. североитальянской инквизиции Гинзбургу удалось разыскать
дело одного мельника, по прозвищу Меноккио, который был осужден инквизицией
и сожжен на костре почти одновременно с Джордано Бруно.
Но дело Джордано Бруно, гуманиста, ученого, еретика известно всякому
и представляет собой один из элементов "большой истории", в то время
как костер, на котором был сожжен Меноккио, не запечатлен нигде, кроме
протоколов инквизиции, обнаруженных Карло Гинзбургом лишь сравнительно
недавно.
Кто этот Меноккио? Как, наверное, и многие другие сельские мельники,
он представлял собой специфическую фигуру. Это не рядовой крестьянин,
но человек, живший несколько на отшибе, к мельнице которого
регулярно стекалось большое количество людей, чтобы смолоть свой
хлеб; поэтому мельницы не только здесь, но и в других местах Европы
могли спорадически служить крестьянскими "клубами". Но дело не в
этом, а в самом Меноккио. Это был человек, овладевший грамотой, что
само по себе для конца XVI в. в крестьянской среде уже не было какимто
раритетом. Он получил возможность прочитать некоторые, случайно
попавшие в его руки, книги религиозного и светского содержания.
К. Гинзбург показывает, как своеобразно этот сельский интеллектуал,
если можно его так назвать, читал книги и во что они в его сознании перер
абатывались и переваривались. Меноккио, начитавшись этой литературы,
создал свою доморощенную, противоречивую, во многом примитивную
философию. Книга "Сыр и черви" названа так потому, что, по
мнению Меноккио, как в сыворотке, из которой изготовляется сыр, заводятся
черви, так, когда Господь сотворил Вселенную, в ней тоже завелись
244 Полемика
подобия червей - ангелы, и так начался мир. В силу того, что Меноккио был
безмерно разговорчив и стремился поделиться своими выводами и философскими
построениями с первым встречным, на него скоро донесли, он попал
под подозрение, его вызвали на суд инквизиции, запретили читать и высказыв
ать подобные взгляды. Но он не выдержал долго, возобновил свои философские
разглагольствования, за что в конце концов и поплатился жизнью.
Перед нами, несомненно, уникальный случай самоучки-мельника, который
высказывает ни на что не похожую, "самодельную" философию. Это явление
обнаружено и описано средствами микроистории.
Но вместе с тем, Карло Гинзбург, как мне кажется, делает и другое.
Посредством анализа неповторимого, из ряда вон выходящего случая, он
показывает своеобразие крестьянского мышления, или, лучше говорить,
мышления необразованного человека из народа, который, тем не менее,
овладел грамотой и был обуреваем жаждой знаний и жаждой философствов
ать на базе тех обрывков ученой культуры, которые он так или иначе
в себя впитал и столь своеобразно переплавил в свой собственный дискурс.
Это исключительный случай, но вместе с тем любопытно и то, что,
по-видимому, здесь раскрывается механизм прочтения ученой культуры
простолюдином, только прикоснувшимся к грамотности, восприятия ее
на основе тех расхожих представлений, которые вполне могли быть прин
адлежностью более широкого слоя сельского населения. Короче говоря,
перед нами тот случай, в котором уникальное может действительно послужить
образчиком для приближения к пониманию более распространенного
и типического.
Мне кажется, что перед нами действительно существенное направление
исторического исследования, которое как бы в капле обнаруживает
отражение Вселенной. Но смысл микроисторического подхода ни в коей
мере не исчерпывается тем, что он помогает конкретизировать и делать
более наглядными микропроцессы. Раскрываемые на микроуровне феномены
сохраняют самоценность, они помогают яснее представить реальный
хаос "броуновского движения" в истории, где бесчисленные мелкие
и однократные факты могут ведь вовсе и не сливаться в более мощные
течения на уровне макроистории. Микроистория открывает для историков
доступ в те области социальной жизни, которые традиционно оставались
вне их поля зрения.
Микроисторическое исследование вводит нас в такой срез действительности,
где могут накапливаться различные потенции, которые либо
реализуются, либо - возможно, чаще - остаются нереализованными в
дальнейшем историческом движении. Иными словами, на уровне микроистории
можно разглядеть зародыши альтернативного развития, которые
почти все историки оставляют без внимания. Между тем, проблема
альтернативности в истории, наличия в ней иных возможностей, нежели
те, которые осуществились, все чаще вырисовывается в качестве существенной
задачи исследования. Это особая тема, но важно не упустить из виду,
что она тесно связана, в частности, с микроисторическим анализом.
"Неосуществившаяся история" (Ungeschehen Geschichte), дискуссия о ко1'.,.-
"ч""--
^1.
А.Я. Гуревич. Апории современной исторической науки 245
торой резко оживилась за последние годы, как кажется, принадлежит к
области фантастики. Разумеется, история не знает сослагательного наклонения.
Но это утверждение относится прежде всего к историческому
процессу в его наиболее общих очертаниях. Как обстоит дело с отдельными
событиями, с микропроцессами и в особенности с бесчисленными случ
айностями, которые, суммируясь, налагают свой отпечаток на "большую
историю", и, возможно, способны в какой-то мере изменить ее ход?
Другая тенденция современной исторической мысли - это Begriffsgeschichte,
"история понятий", которыми пользуются историки и которыми
могли по-своему пользоваться люди прошлого. Самые расхожие, казалось
бы, самые обыденные понятия, в содержание которых мы, как правило,
к сожалению, не вдумываемся, такие, как "общество", "семья", "богатство",
"бедность", "власть", "свобода", "право", "личность", "религия", "вер
а" и многие другие, нуждаются в том, чтобы историк, который ими пользуется
и не может не пользоваться, постоянно их обсуждал и проверял на
"прочность", на применимость, когда он рассматривает другую эпоху, другую
культуру, нежели его собственная. Поэтому все эти понятия должны
быть изучены самым внимательным образом на историческом материале.
Мы уже затрагивали такую проблему, как проблема человеческой
личности. В какой мере личность, индивидуальность существует, скажем,
в эпоху Абеляра, или во времена, когда жил Мартен Герр? Вопрос о структуре
личности и ее самосознании - это, как я уже старался подчеркнуть
в другой связи, один из важнейших и актуальнейших вопросов современного
исторического изыскания. Чтобы правильно поставить этот вопрос
и подойти к его решению, требуется прежде всего продумать и уточнить,
что же мы имеем право называть "личностью", в каком смысле мы употребляем
понятие "индивидуальность" применительно к той или иной
культуре, к тому или иному этапу развития общества.
Все понятия - и те, которые я назвал, и многие другие - не могут быть
взяты нами в абстрактной форме, их надлежит рассматривать в контексте
той системы, которая существовала в изучаемый исторический период.
История понятий, ориентация на их анализ есть одно из направлений исторической
мысли, которое сейчас только начинает осмысляться как
важный аспект исторического познания. Даже в тех случаях, когда мы
употребляем, казалось бы, такие простые понятия, как "деревня", "общин
а", "крестьянин" применительно к эпохе раннего средневековья, не задумыв
аясь над их конкретно-историческим содержанием, то-и об этом неоднокр
атно свидетельствует длительная практика историографии - исследов
ателей подстерегают ошибки, которые, накапливаясь, приводят к
нарушению исторической перспективы. Не вдаваясь здесь в подробности,
можно утверждать: до Х1-Х11 вв. на Западе еще не существовало - по
крайней мере, в развитом виде - ни деревни, ни сельской общины, ни крестьянств
а в том смысле, в каком историки применяют эти понятия для последующей
эпохи. За этими элементарными, на первый взгляд, понятиями,
кроется масса сложностей, и здесь возникает немало проблем как соци
ально-исторического, так и ментального плана.
246 Полемика
Я не намерен сейчас продолжать перечень направлений исторического
исследования, которые сделались актуальными в последнее время. Но
мне хотелось бы подчеркнуть, что одной из наиболее характерных черт
исторической мысли конца XX в. является возрастающая саморефлексия
историка. Мы не можем не задумываться над интеллектуальными предпосылк
ами наших исследований, которые вольно или невольно определяют
как применяемые нами методы, так и формы и структуру наших построений.
Нашей мыслью движут некие самые общие предпосылки, которые
мы далеко не всегда склонны и способны критически проанализиров
ать и оценить.
Я ограничусь только одним примером. Определяя, что такое история,
обычно подчеркивают: история - это движение, процесс непрерывного
развития. Казалось бы, правильно, но для того, чтобы это утверждение
было вполне верным и обоснованным, т.е. опирающимся на конкретные
знания, нужно иметь в виду, что не менее существенным фактором истории
была статика. Пока историки концентрировали свое внимание на истории
Европы, в их сознании доминировала идея эволюции, поступательного
развития, смены различных социальных и политических образований.
Естественно, что история мыслилась как динамический процесс. Но
когда бок о бок с историей стран Запада сложились такие направления,
как этнология и социокультурная антропология, изучающие жизнь традиционных
обществ, видение истории не могло не измениться.
В "холодных" обществах нет ощущения постоянной изменчивости и динамизм
а, в сознании принадлежащих к ним людей доминирует "миф о вечном
возвращении". Эти общества, как правило, воспроизводят себя на
прежней основе, они малоподвижны, и их функционирование скорее
можно описать в терминах гомеостаза, консервации "изначальных" структур,
нежели динамики. Тип развития Европы оказался не правилом, а исключением.
Но в таком случае и в самой истории Европы, вероятно, следов
ало бы обращать внимание не только на эволюцию, но и на состояния
равновесия и неизменности. Я имею в виду как прерывность исторического
развития, в ходе которого возможно изменение его темпов, так и многоуровневость
самого этого исторического движения. Дело в том, что в
одну и ту же эпоху в разных пластах социально-исторического процесса
приходится констатировать разные формы протекания времени. На это
обстоятельство со всей определенностью указывал Ф. Бродель, отмечавший
существенное различие между "временем большой длительности",
характерным для уровней экологии и экономики, временем социальных
изменений и "нервным, коротким временем" политических событий. Время
большой длительности (la longue duree) - это время малоподвижное,
связанное скорее со статическими состояниями, нежели с теми динамическими
процессами, которые обычно прежде всего привлекают мысль историков.
Под поверхностью быстрых политических изменений подчас
скрываются менее заметные стабильные структуры. Старые модели поведения,
казалось бы, преодоленные новым развитием, могут вновь и
вновь обнаруживаться на последующих стадиях истории. Исследователи
А.Я. Гуревич. Апории современной исторической науки 247
едва ли вправе упускать из виду эту диалектику исторического развития,
его неподвластность линейной, векторной эволюции, его своеобразие и
многоуровневость в каждый данный период.
"Апория" исторического знания, констатируемая Г.С. Кнабе, действительно
имеет место. Для ее преодоления, хотя бы частичного, современными
историками выработаны такие подходы к источникам, которые
присущи определенным направлениям исторического исследования.
Я позволю себе обратить внимание высокочтимого коллеги на такие
направления современного научного поиска, как "история повседневной
жизни", "история частной жизни". Достаточно упомянуть "Histoire de la
vie privee", изданную в 80-е годы под редакцией Ф. Арьеса и Ж. Дюби, или
серию "Medium Aevum Quotidianum", публикуемую австрийскими учеными
и насчитывающую уже несколько десятков выпусков. Ученые, работ
ающие в рамках указанных направлений, сосредоточиваются не на глоб
альных социальных, экономических и политических процессах, а на прив
атных, на первый взгляд, малозаметных феноменах, связанных с бытом
и повседневностью человеческого существования. Представители всех
этих направлений, несомненно, в той или иной мере ощущают те трудности,
на которые указал Г.С. Кнабе, но ищут выходы, оставаясь на почве
исторического исследования, не подменяя своей профессии профессией
беллетриста.
Историки ментальностей концентрируют свое внимание на эмоцион
альной жизни людей, не являющихся выдающимися историческими деятелями,
на присущих им системах ценностей и образе мышления, определявших
в свою очередь их индивидуальное и социальное поведение. Перер
астание истории ментальностей в историческую антропологию, несомненно,
связано с резко выросшим интересом к человеку - к любому человеку
во всех проявлениях, которые так или иначе зафиксированы в исторических
памятниках.
Акцент на "апории" исторического познания, делаемый Г.С. Кнабе,
не отвечает реальной ситуации в нашей профессии. Проблема,
представляющаяся мне центральной и наиболее тревожащей, состоит
в другом.
Литературная форма исторического повествования до недавнего времени
казалась внешней его оболочкой, природа которой не затрагивает
самого его существа. Теперь становится все более ясным, что дело обстоит
не так просто. Форма дискурса, в которую отливается изложение исторического
материала, теснейшим образом связана с принципами его осмысления.
Эта форма отнюдь не "невинна", она, подчас помимо воли и
сознания исследователя, во многом определяет само содержание создаваемого
им текста. На эту сторону дела со всей определенностью указывают
те ученые, с именами которых связано направление гуманитарного
знания, известное под названием "лингвистического поворота", или
"постмодернизма".
248 Полемика
Постмодернистская критика литературных произведений была распростр
анена на сочинения историков. Лидеры этого критического направления
(Хейден Уайт, Ф.Р. Анкерсмит, Д.Ла Капра и др.) подчеркивают
то обстоятельство, что историк как в прошлом, так и в настоящем, вольно
или невольно строит свой текст, подчиняясь требованиям риторики,
господствующим в его время. В центре внимания этих критиков оказывается
"поэтика истории". Язык историка, насыщенный стилистическими
оборотами, отнюдь не нейтрален идеологически. Труды постмодернистов,
в которых они рассматривают сочинения историков и философов
прошлого и настоящего столетий, изобилуют такими категориями, как
"ирония", "комедия", "трагедия", "метафора", "метонимия", "синекдоха".
Выстраивая свой сюжет, историк формирует повествование в соответствии
с привычками мысли и языка своей культуры. Из непрерывного поток
а событий автор исторического сочинения вычленяет некий фрагмент,
повествованию о котором он придает определенную фабулу, и в результ
ате этого "осюжетивания" по существу стирается грань между произведением
историка и художественным произведением. Исходя из этих
соображений, теоретики постмодернистской историографии ставят общую
проблему: в какой мере историк, претендующий на достоверное изобр
ажение прошлого, способен реконструировать его? Поскольку историк,
сам того не сознавая, находится в плену литературного дискурса, то
не превращается ли на практике его попытка восстановления прошлого в
создание своего рода вымысла? Историки выдвигают не более чем интерпрет
ации прошлого, и историческое познание, на взгляд постмодернистских
критиков историографии, представляет собой, по сути дела, серию
равноправных интерпретаций, не имеющих отношения к исторической
истине. Время истории как бы удалено из этих интерпретаций, его подменяет
современность.
Если у Хейдена Уайта подобный релятивизм носит умеренный характер
(Hayden White. Metahistory. 1973), то у такого представителя "лингвистического
поворота", как Ф.Р. Анкерсмит, тезис о принципиальной невозможности
проникнуть в глубины истории выражен с предельной четкостью.
Уподобляя целостный исторический процесс, в его истолковании
философами и следующими за ними историками, стволу дерева, а более
специальные исторические концепции (историю идей или историю способов
производства) - ветвям, Анкерсмит утверждает: ныне у историков
имеются лишь беспорядочно опавшие листья деревьев - разрозненные
сообщения об отдельных феноменах и событиях, которые историки-деструктур
алисты вольны подвергать произвольным интерпретациям; что кас
ается самого дерева и ветвей, то они безвозвратно исчезли. "...У нас более
нет никаких текстов, никакого прошлого, только их интерпретации"
(Ankersmit F.R. Historiography and Postmodernism // History and Theory. 1989.
Vol. XXVm. P. 139).
Если отвлечься от этих нигилистических оценок, то нужно признать,
что постмодернистские критики исторической науки энергично подчеркнули
те познавательные трудности, с которыми она, эта наука, действиА.Я.
Гуревич. Апории современной исторической науки 249
тельно столкнулась и которые так или иначе осознавались учеными,
склонными вдумываться в природу исторического познания и специфику
применяемых им методов. Ситуация в гуманитарных дисциплинах, несомненно,
приобретает более драматичный характер в силу того, что постмодернисты
делают акцент именно на этих трудностях. Ибо если прямолинейно
и до конца развить соображения о доминирующей роли риторики в
презентации прошлого, то можно прийти к поистине пессимистическим и
ликвидаторским выводам: история как научная дисциплина, целью которой
является реконструкция прошлого, невозможна, поскольку историки
на самом деле рисуют картины, с этим прошлым не связанные, но продиктов
анные современностью.
Постмодернистская критика относится не к одному лишь творчеству
современных историков - она распространяется в равной мере и на изучаемые
ими тексты. В историческом памятнике приходится видеть не только
источник сведений о прошлом, но и своего рода средостение, если
угодно, преграду, которая скрывает от взора исследователя прошлое,
"как оно было на самом деле", и предлагает некое его толкование автором
изучаемого текста.
Здесь не место обсуждать проблему "лингвистического поворота" в
историографии, и я ограничусь тем, что отошлю читателя к материалам,
посвященным обсуждению указанной проблемы, в "Одиссее-1995" и
"Одисее-1996". Тем не менее необходимо подчеркнуть, что упомянутые
сейчас нигилистические выводы несостоятельны. Историки, склонные к
теоретической рефлексии над своим ремеслом и озабоченные тем, чтобы
постоянно проверять и оттачивать орудия исторического познания, сумеют
противостоять упомянутым трудностям. Некоторые соображения на
этот счет я высказал в статье "Территория историка" (Одиссей-1996).
Соглашаясь с тем, что история, подобно другим научным дисциплин
ам, устанавливает причинно-следственные и корреляционные связи, я
хотел бы напомнить о том, что этим она не ограничивается. Историческое
познание направлено, в первую очередь, на раскрытие смысла. Поскольку
речь идет об историческом исследовании, то имеется в виду не какой-то
метафизический смысл истории (его демонстрацией озабочены
теология и философия), но тот смысл, который люди-участники исторического
исследования привносили в свою жизнь, в окружавший их природный
и социальный мир, в свое повседневное поведение. Историк не
может отказаться от попыток расшифровки символических и знаковых
систем, которыми люди прошлого наделяли действительность. Человек -
animal symbolicum (Э. Кассирер), и ко всем текстам, в которых запечатлены
мысли и действия актеров и авторов исторической драмы, необходимо
применять герменевтические процедуры. Наука истории не может довольствов
аться Erklaren, ее конечной целью является Verstehen.
Одна из важнейших презумпций гуманитарного знания состоит в том,
что человек другой эпохи, принадлежащий к другой культуре, "иной", в
определенной мере отличающийся от нас: он обладал собственной картиной
мира, и без углубленного прочтения этой картины, без изучения при250
Полемика
сущей ему системы ценностей и норм поведения мы не в состоянии ощутить
его духовную атмосферу. Все деяния людей изучаемой культуры
пронизаны этой атмосферой.
Если обратиться к тем произведениям современной историографии,
которые вызывают живой интерес как специалистов, так и читающей
публики, вновь и вновь возбуждая споры и обсуждения - "Возвращение
Мартена Герра" Н.З. Дэвис, "Benandanti" ("Благоидущие") и "Сыр и черви"
К. Гинзбурга, "Монтайу" Э. Леруа Ладюри, "Великое избиение кошек
в Париже" Р. Дарнтона, - то нетрудно убедиться в том, что в основе анализ
а исторических источников, предпринятого их авторами, лежит именно
эта презумпция "инаковости". Не менее очевидно и то, что сю
Закладка в соц.сетях
