Жанр: Электронное издание
ПОЛЕМИКА
А.Я. Гуревич
АПОРИИ СОВРЕМЕННОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКИ -
МНИМЫЕ И ПОДЛИННЫЕ
Разговоры о кризисе исторической науки время от времени возобновляются,
и сейчас несколько чаще, чем прежде. Ознакомление с зарубежной
историографией показывает, что в ней существуют самые различные напр
авления, сплошь и рядом противоборствующие. Возникли представления
о новых трудностях, подстерегающих историков. Все это заставляет вновь
поставить вопрос: существует ли на самом деле кризис мировой исторической
науки? К сожалению, в нашей стране не так мдого историков, которые
всерьез занимаются этой проблематикой, и поэтому понятно, что высказыв
ания тех немногих, кто этот вопрос поднимает, заслуживают сугубого вним
ания и выработки каких-то позиций в отношении этой проблемы.
В этой связи мне показалось существенным задуматься над некоторыми
соображениями, высказанными Г.С. Кнабе в статье "Общественноисторическое
познание второй половины XX века, его тупики и возможности
их преодоления" (Одиссей-93). Г.С. Кнабе констатирует наличие
кризисной ситуации в исторической науке, которую он связывает прежде
всего с тем, что одни историки изучают макропроцессы, тогда как другие
испытывают потребность изучать микропроцессы, повседневную, "роевую",
по выражению Толстого, жизнь людей, и согласовать оба эти течения
- макро- и микроисторию - оказывается весьма трудно. Нет способа
или пока он неясен, каким образом можно было бы сочетать оба эти подход
а к изучению прошлого. С одной стороны, изучаются крупные исторические
события, структуры, катаклизмы, потрясающие общество, с другой
стороны, есть хаотичная и предельно приближенная к отдельному человеку
жизнь, которая с трудом охватывается историками, если они ограничив
аются старыми традиционными методами исследования.
Но Г.С. Кнабе не ограничивается характеристикой тех трудностей, с
которыми встретились историки, и делает некоторые предложения, дает
рекомендации относительно возможных путей преодоления этого критического,
на его взгляд, состояния. Каковы эти предложения?
Г.С. Кнабе выдвигает четыре пункта, которые мне и хотелось бы последов
ательно рассмотреть. Может быть, не совсем в том порядке, как
они расположены в его статье.
c А.Я. Гуревич, 1998
234 Полемика
Я начну с последнего. Это вопрос об устной истории. Несомненно,
устная история - запись того, чему свидетелями были те или иные лица,
не обязательно профессиональные историки, но прежде всего рядовые
участники исторического процесса, на памяти которых происходили события
не только их личной или групповой жизни, но и большой истории
- представляет огромный интерес. Как человек воспринимает события,
современником или даже, возможно, участником, которых он был, как он
их оценивает, каким образом он хранит информацию об этих событиях -
все это в высшей степени интересно.
Устная история, несомненно, имеет большие потенции, и она должна
привлечь внимание тех, кто занимается современностью. Эшелонированность
устной истории во времени весьма ограниченна, она ограничена памятью
человека - не обязательно его индивидуальной, он может опираться
на своих современников - но больше, чем на два-три поколения вглубь
она, конечно, уходить не может.
Однако здесь уместно заметить, что устная история - это тоже очень
специфический феномен, поскольку доверять устным рассказам можно
только после внимательной, вдумчивой, всесторонней критики этих сообщений
как возможного исторического источника. Я припоминаю рассказ
о том, как один английский джентльмен времен королевы Елизаветы 1,
задумав написать историю Англии, уселся удобно за письменный стол и в
это время услышал шум на улице, высунулся из окна и увидал какую-то
потасовку, мелкое уличное происшествие. Через некоторое время он услыш
ал, как очевидцы этого происшествия рассказывали друг другу о том,
что произошло буквально несколько часов тому назад. Версия каждого из
рассказчиков и версия самого джентльмена, будущего историка, оказались
весьма различными. Этот джентльмен отложил перо и отказался пис
ать историю Англии: как можно писать историю прошлого, если люди
не могут достигнуть согласия относительно интерпретации даже того события,
участниками или непосредственными свидетелями которого они
только что были?
Выражение "врет, как очевидец", не означает, что очевидцы всегда
сознательно искажают то, о чем они дают свои свидетельские показания,
будь то в суде, в мемуарах или в рассказах. Речь идет о другом - о системе
восприятия людьми того, что они наблюдают. Реальность оказывается
преломленной в их сознании, отягощенной фантазией, и сплошь и рядом
искаженный образ ее запечатлевается в их памяти как истинный расск
аз о происшествии. Все это, конечно, не может быть непреодолимым
препятствием для работы историка, и сам механизм переработки первичной
информации в сознании свидетеля тоже заслуживает всяческого интерес
а. Источник, который искажает, не перестает быть историческим
источником. Просто он становится источником не столько свидетельствующим
о том, о чем он непосредственно повествует, сколько источником
для понимания психологии свидетеля, его мировосприятия. Эти субъективные
элементы "сетки координат", через которую проходит соответствующее
сообщение, отражают определенную духовную ситуацию его
А.Я. Гуревич. Апории современной исторической науки 235
времени, состояние умов, в большей или меньшей степени характерное
для некой социальной группы или для общества в целом. Эти аспекты
менталитета сами по себе являются важнейшими компонентами исторического
процесса, мимо которых историк не вправе пройти. Мы касаемся
здесь более общей проблемы критики исторического источника - критики,
учитывающей психологические предрасположения, систему ценностей,
взгляды людей, свидетельства которых мы, историки, ныне изучаем.
Такое критическое отношение к источнику подобает не только исследов
ателю устной истории, но и тому, кто имеет дело с письменными источник
ами, независимо от того, к какой эпохе они относятся.
Устная история для исследователя далекого прошлого, скажем, для
меня, медиевиста, в том виде, в каком она рисуется историку современности,
конечно, не существует. Но здесь имеется другая сторона дела, а
именно: в прошлом, наряду с зафиксированными в письменных текстах
свидетельствами о происшедшем, бытовали, конечно, бесчисленные устные
рассказы, фольклор, эпос, молва и другие, не фиксированные иначе,
чем человеческим сознанием и рассказом феномены, которые, тем не менее,
в какой-то мере, пусть фрагментарно и опосредованно, могли найти
отзвук в письменных текстах. Как вычленить из произведений, сочиненных,
записанных образованными людьми, то, что мы называем фольклором,
народными преданиями, поверьями, расхожими вымыслами, слухами
и т.д.? В какой мере это удается выяснить историку? Иногда это удается,
но по большей части устные рассказы не наложили никакого отпечатка -
как кажется, во всяком случае, современному историку - на те тексты, которые
он изучает: они исчезли безвозвратно.
Итак, устная история, при всей колоссальной значимости ее для современности,
конечно, ни в коей мере не может быть расценена как панацея
для преодоления критических затруднений, сложностей, испытываемых
исторической мыслью в целом. Это все о первой рекомендации
Г.С. Кнабе.
Вторая пропозиция относительно возможности выхода историков из
кризисного положения - использование "исторической прозы". Г.С. Кнабе
полагает, что такой жанр литературы мог бы преодолеть разрыв между
макроисторическими структурами, в которых историки-исследователи
описывают динамизм исторического процесса, его статические состояния,
крупные политические события, с одной стороны, и повседневной
жизнью людей, жизнью, может быть, не содержащей таких макропотрясений,
но тем не менее очень важной для историка - с другой. По мнению
Г.С. Кнабе, этот разрыв может быть преодолен, ибо талантливый автор,
старающийся вжиться в эпоху и располагающий значительными сведениями,
почерпнутыми из исторических источников, выстраивает их в какой-
то ряд, в котором события "большой истории" переплетаются с повседневной
жизнью людей, и силой воображения автора может быть воссозд
ана более многомерная, многоцветная, живая, пластичная и поэтому
236 Полемика
внутренне убедительная для читателя картина соответствующего период
а или эпизода мировой истории.
Если Г.С. Кнабе настаивает на том, что "историческая проза" вовсе не то
же самое, что исторический роман, то не согласится ли он все-таки с тем, что
историки пишут прозой? В этой "исторической прозе" всегда и с неизбежностью
присутствуют как сведения и наблюдения, основанные на анализе исторических
источников, так и фантазия или, если угодно, интуиция ученого, без
каковой используемые им данные не могут обрести связи и смысла. Мой коллег
а выделяет особый жанр исторических повествований, в которых художественное
творчество приобретает самостоятельную значимость, и видит в
этом жанре специфический и более эффективный способ проникновения в
текучую и неповторимо конкретную жизнь людей прошлого. Я не ставлю под
сомнение допустимость этого жанра, но склонен рассматривать его как особый
вид литературы, выводящий нас за рамки собственно исторической дисциплины.
Смешивать или хотя бы сближать методы исторического анализа с
приемами, направленными на художественное познание действительности, на
мой взгляд, недопустимо. Хорошо известно, что "территория", образуемая
амальгамой обоих подходов, нередко служит той почвой, на которой легко
возникают исторические мифы.
В частности, я не склонен, причислять Н.З. Дэвис к авторам "исторической
прозы" в ее понимании Г.С. Кнабе. Моим высокочтимым оппонент
ам напомню, что толчком к сочинению "Возвращения Мартена Герр
а" послужила работа над сценарием одноименного художественного
фильма. Но из этой работы выросло независимое от кинофильма серьезное
исследование. В этой монографии "романным" является не фантазия
американской исследовательницы, но самый сюжет, продиктованный источником.
Автор обсуждает фабулу, которая дана ей историческим текстом
- записью судьи XVI в. Кораса, и старается как можно глубже проникнуть
в человеческие ситуации и эмоции. Нужно признать, что, пытаясь
расшифровать побуждения и чувства своих персонажей, Дэвис пришлось
высказать некоторые гипотезы, которые едва ли могут быть вполне
обоснованы текстом источников. Как показал Р. Финли, автор острокритичной
и не лишенной оснований рецензии на эту книгу (Finlay R. The
Refashioning of Martin Guerre // American Historical Review. 93. 1988),
Н.З. Дэвис невольно нарушает границу, отделяющую историческое исследов
ание от fiction; ее гипотезы и толкования внутренних побуждений
крестьянки, которая была оставлена мужем и якобы приняла за него появившегося
в деревне восемь лет спустя авантюриста, равно как и побуждения
обоих этих мужчин, не находят достаточного обоснования в изученном
ею тексте Кораса. Потому-то ей и пришлось высказать целый ряд
предположений относительно ментальных установок и мотивов поведения
героев этой истории. Иными словами, эта сторона книги, представляющей
в целом чрезвычайный интерес, не может быть принята за образец
нового типа исторического повествования.
Знакомство с другими трудами Н.З. Дэвис убеждает в том, что, как
правило, она вовсе не склонна допускать вымысел и нарушать указанную
А.Я. Гуревич. Апории современной исторической науки 237
границу. О том, что она не расположена смешивать данные источника с
собственными домыслами, свидетельствует ее монография "Fiction in the
Archives" (1986), где она исследует прошения о помиловании, которые
осужденные за убийства и иные преступления лица направляли французскому
королю. В них эти люди XVI в., естественно, давали свою версию
происшедшего, стремясь оправдаться и отвратить грозящую им кару.
Скрупулезно вникая в содержание и лексику прошений, исследовательниц
а показывает, как различия в возрасте и поле осужденнных, их социальный
статус и образование (или необразованность) служили факторами
формирования разных дискурсов. Я не собираюсь анализировать здесь
это интереснейшее исследование, но хочу лишь подчеркнуть: fiction в его
контексте - вымыслы авторов прошений о помиловании, но отнюдь не
метод презентации материала.
Только что вышла в свет новая капитальная монография Н.З. Дэвис
"Women on the Margins. Three Seventeenth-Century Lifes" (1996). В ней рассм
атриваются жизненные пути трех женщин XVII в.: католички, иудейки
и протестантки; эти женщины оставили свои автобиографии. Обстоятельный
анализ их сочинений предваряется Н.З. Дэвис вымышленным
ею разговором с этими дамами; в частности, они винят ее в не вполне адекв
атном истолковании их жизненных судеб, а наша исследовательница
пытается объяснить им свой замысел. Но этот раздел книги четко отделен
от ее основного содержания. Fiction и History решительно разграничены
и ни в коей мере не смешиваются. Таков метод, которого придержив
ается Дэвис и какому, по моему убеждению, надлежало бы следовать
любому историку.
Кстати, не могу не отметить, что умолчания Г.С. Кнабе едва ли не более
красноречивы, нежели прямые высказывания. Проблематика изучения
менталитета, занявшая в современной историографии видное место и
прежде всего связанная с попытками преодолеть разрыв между историей
структур и макрособытий и историей на уровне человека, странным обр
азом совершенно им игнорируется. Мне представляется это в высшей
степени удивительным.
Третье соображение Г.С. Кнабе касается того, что сейчас называется
"исторической демографией", или "демографической историей". Это
серьезное, весьма развитое, распространенное течение современной исторической
мысли. До недавнего времени историки не обращали должного
внимания на определенные аспекты человеческой жизни, имеющей для
нее, само собой разумеется, колоссальное значение. Рождение, секс, брачные
отношения, любовь, отношение к ребенку, отношение к женщине,
отношение детей к родителям и родителей к детям, наконец смерть - это
домен истории чувств, истории ментальностей. Но есть другой аспект исторической
демографии, который, собственно, и выделялся специалистами
до сих пор как самый главный, а именно - это изучение кривых роста
или падения рождаемости, смертности, брачности, количества детей в се238
Полемика
мье, продолжительности жизни, миграции населения и т.д. Исследуются
те пертурбации, которые переживает род человеческий в те или иные периоды
истории в тех или иных обществах, для того, чтобы выяснить, каково
было народонаселение, каковы возможности его увеличения, каковы
те трудности, препятствия и катастрофы, которые нарушали достигнутый
баланс и приводили подчас к резким падениям и отступлениям от
поступательного развития. Короче говоря, это вопрос о народонаселении
и его движении, в том числе - в количественном выражении. В этом напр
авлении уже сделано очень много. Однако должен признаться, что историческ
ая демография, фиксирующая свое внимание на сборе и анализе
данных, которые могли бы послужить источниками для построения соответствующих
кривых подъема и упадка, стагнации и регресса в численности
населения и условий, приводивших к таким последствиям - эта историческ
ая демография сама по себе, при всей ее значимости, мне представляется
периферийным, вспомогательным средством для понимания исторических
процессов, взятых в их тотальности.
Возникает опасение: не приведет ли дальнейшее сосредоточение вним
ания преимущественно на количественных аспектах исторической демогр
афии к тому, что на смену учению о способах материального производств
а будет выработана некоторая теория и история детопроизводства.
При всей колоссальной важности вопросов - растет или сокращается население,
каковы материальные условия, в которых осуществляется рождение
и развитие человека, какова структура семьи, какова средняя продолжительность
жизни и т.д. и т.п., все же сами по себе эти вопросы вряд
ли существенно помогут нам решить важнейшие проблемы исторического
развития, взятые, опять-таки, в их тотальности. С другой стороны, подключить
к построению этих кривых и других диаграмм, и более сложных
количественных конструкций конкретный материал, касающийся мент
альных состояний, систем ценностей, связанных с упомянутыми мною
феноменами типа рождения, смерти, отношения к детству, женщине, сексу
и так далее, историкам, как правило, не удается. Либо они сосредоточив
ают внимание на этих количественных факторах, игнорируя или, во
всяком случае, не учитывая психологические состояния, либо, наоборот,
как Ф. Арьес, они рассматривают только эти состояния: как известно,
у Арьеса есть две классические работы: "Ребенок и семейная жизнь при
Старом порядке" (L'enfant et la vie familiale sous l'ancien regime. P., 1960) и
"Человек перед лицом смерти" (L'Homme devant la moi-t. P., 1977). Он берет
два полюса человеческой жизни: рождение и детство, с одной стороны,
и отношение человека к смерти - с другой. Как то, так и другое напр
авление обладает, как мне кажется, чрезвычайной односторонностью.
Односторонность построения всякого рода таблиц и графиков уже упомянут
а. Что же касается истории ментальностей, связанных со смертью или
ребенком, то у историков имеется довольно богатый материал для того,
чтобы выяснить соответствующие ценностные ориентации людей прошлого,
их отношение к рождению и смерти, к детству и материнству, к
браку, сексу, любви и т.п.
А.Я. Гуревич. Апории современной исторической науки 239
Но как сочетать эти две тенденции? Все это остается в литературе
весьма проблематичным. Я упомяну только одну работу - работу нашего
отечественного видного специалиста Ю.Л. Бессмертного "Жизнь и
смерть в средние века". (М., 1991). Книга вышла под очень привлекательным
и многообещающим названием, но читатель, который поверит
тому, что написано на ее обложке, разочаруется в том смысле, что не о
жизни и смерти в их многообразии, не об экзистенциальном переживании
этих феноменов человеком средневековья идет речь, а о попытках
выяснить преимущественно количественные тенденции. Насытить эти
абстрактные величины и их динамизм жизненным содержанием ценностей
и ценностных ориентаций автору не удалось, и я думаю, что причин
а тут в самом предмете, который явно распадается на два трудно связыв
аемых между собой аспекта. Точно так же с содержащимся в книге
Ю.Л. Бессмертного материалом плохо согласуются принципы "новой
демографической истории", декларируемые им в "Одиссее-94". Едва ли
можно обольщаться относительно того, что демографическая история
способна вывести из кризиса историческую науку в целом. Я думаю, что
это все же периферийный аспект исторических знаний на современном
этапе.
Какова четвертая пропозиция Г.С. Кнабе? Он полагает, что историк,
который хотел бы глубже проникнуть в действительность далекого или
недавнего прошлого, мог бы прибегнуть к тому, что он условно называет
"исторической метафорой". Его не удовлетворяет рассмотрение обществ
а en gros, либо каких-то социальных групп в их многообразии и разветвленности,
равно как накопление различного материала, который в сумме
даст возможность достигнуть синтеза. Г.С. Кнабе предлагает другое:
можно выбрать фигуру одного видного исторического персонажа и через
всесторонний анализ его жизни, деятельности, творчества, влияния "высветить"
всю его эпоху.
Что по этому поводу можно сказать? Я боюсь, что этот метод отнюдь
не нов. В свое время историки уже писали историю, сосредоточивая свое
внимание подчас именно на фигуре какого-нибудь великого человека, пол
агая, что через это "окно" можно увидеть широкую панораму эпохи. Едв
а ли это так, ибо исторический персонаж, на котором фиксирует свое
внимание исследователь, обладал неповторимой индивидуальностью и то,
что выразилось в его творчестве, в его деяниях - политических или культурных
- принадлежит прежде всего ему. Хотя они несут на себе отпечаток
эпохи, его деяния все же характеризуют его как нечто специфическое
и неповторимое. Фиксация внимания историка на таком персонаже и превр
ащение всей эпохи, всего общества в некое окружение, в фон, на котором
он действует, это, повторяю, тот путь, по которому историки неоднокр
атно ходили. Такой метод вряд ли дает нам возможность пропорцион
ально, в должной перспективе оценить общество в целом и ведет как к
изоляции данного индивида, так и к односторонней стилизации эпохи.
240 Полемика
Я думаю, что вопрос надо было бы ставить несколько иначе - показ
ать привязанность исторического персонажа к своему времени и рассмотреть
его не как изолированную фигуру, а в ряду других. Г.С. Кнабе ссыл
ается на работу Л.М. Баткина об Абеляре. Разумеется, Абеляр - весьма
интересная и во многом загадочная фигура в истории Франции
XII в. и можно подходить к его рассмотрению с разных сторон, что и дел
ается историками на протяжении столетия, если не более. Но в ряде исследов
аний и - в частности и в особенности - в трудах Л.М. Баткина, Абеляр
выступает почти в полной изоляции, он - совершенный одиночка.
Ведь не случайно, Л.М. Баткин в последние годы изучает таких персонажей,
как Блаженный Августин, Абеляр, Элоиза, Петрарка. Эти выдающиеся
люди, гении, как бы "перекликаются" друг с другом через столетия
- с V до XIV в. На протяжении тысячелетия выделены несколько фигур,
которые должны служить как бы эмблематическими выражениями
колоссальной эпохи, называемой нами средневековьем. Но ведь возможн
а и другая постановка вопроса, при которой Абеляр не был бы выключен
из своего собственного времени, а наоборот - был бы вплетен в плотную
конкретно-историческую, культурную ткань. Разве Абеляр - это
единственный интеллектуал XII в., который заслуживает нашего интерес
а и который заставляет историков обратить на него сугубое внимание в
силу того, что он занимается самим собой, обсуждая события собственной
жизни, т.е. сосредоточен на своем ego. Изображение судьбы и личности
Абеляра в такой "блестящей изоляции" не вполне продуктивно. Что я
имею в виду? Современниками Абеляра были Сугерий де Сен-Дени, Берн
ар Клервоский, Гвибер Ножанский, Хильдегарда Бингенская и другие
писатели, мыслители, визионеры, мистики. Все они весьма индивидуальны,
не похожи друг на друга, но именно это многоголосье, "лица необщее
выраженье" каждого из них и представляет особый интерес для того, чтобы
анализировать личность Абеляра в тесном контексте, образуемом
этими и, может быть, многими другими персонажами того же XII в. на латинском
католическом Западе. В самом деле. Возьмем Гвибера Ножанского:
по масштабам своего творчества, по уровню мысли и интеллекта
он едва ли сопоставим с Абеляром. Но, может быть, тем он и интересен,
что этот гораздо более заурядный аббат, нежели выдающиеся мыслители,
каким был Абеляр, тоже испытывает потребность описать свою
жизнь. "Автобиография" - не тот термин, который вполне применим к
его творчеству и к творчеству других людей XII в., писавших о себе. Их
писания принадлежат скорее к жанру исповеди, и Гвибер нисколько не
скрывает, что он пишет, подражая своему великому предшественнику -
Блаженному Августину; он пишет именно исповедь, и первые и последние
слова его сочинения об этом прямо и непосредственно говорят. Правд
а, он делает это очень своеобразно. Он подробно говорит о своем детстве
и даже о событиях, предшествовавших его рождению, поскольку там
были определенные сложности в отношениях отца с матерью; затем, когд
а он становится монахом и настоятелем монастыря, его "Я" оттесняется
на задний план историей его аббатства. Гвибер дает целый ряд в высА.Я.
Гуревич. Апории современной исторической науки 241
шей степени важных зарисовок из жизни аббатства и исторических событий,
которые происходили при его жизни. Таким образом, перед нами определенные
элементы автобиографизма, но этот автобиографизм весьма
специфичен - он явно связан с тенденцией идентифицировать себя с более
широким кругом явлений, с аббатством, заслонить свое "Я" рассказами
о поклонении святым, о чудесах, которые творили их мощи. И только
в таком контексте Гвибер оказывается способен осознать самого себя.
Это весьма любопытно. Здесь не индивидуализм, проявляющийся в том,
что человек противопоставляет себя всем другим и выделяет свое собственное
"Я", а, наоборот, саморастворение "Я" в более широкой социальной
и духовной среде.
Сугерий из Сен-Дени - настоятель важнейшего в идеологическом, религиозном
и политическом смысле аббатства Франции XII столетия.
Э. Панофски показывает, что, описывая предпринятую им реконструкцию
аббатства Сен-Дени, Сугерий то ли растворяет это аббатство в своем
ego, то ли растворяет свое "Я" в этом аббатстве. Что это слияние озн
ачает? Очевидно, человек не может ограничиться собственной индивиду
альной сущностью, чтобы дать описание своей жизни. Вероятно, он
весьма нечетко осознает границы своего собственного "Я", или восприним
ает их иначе, нежели человек современного атомизированного обществ
а. Его самоутверждение связано с саморастворением в чем-то, лежащем
за пределами его непосредственного, узко понимаемого "Я".
Здесь нет необходимости останавливаться на других фигурах XII в. -
я просто хочу высказать предположение, что облик самого Абеляра мог
бы стать более ясным, если бы мы сопоставили его с этими и другими современник
ами. Нет ли оснований думать, что во Франции XII в. существов
али определенные условия, которые служили побудительными стимулами
для того, чтобы мыслящие, образованные лица сосредоточились на
собственной персоне?
Я думаю, что нужно прибегать не к такого рода "метафорам", о каких
говорит Г.С. Кнабе, а скорее как раз к противоположному - к рассмотрению
возможно более широкого контекста с тем, чтобы в этом контексте
лучше понять, что происходило с каждым из индивидов, на которых
по тем или иным причинам
...Закладка в соц.сетях
