ИСТОРИК И ВРЕМЯ
Отто Герхард Эксле
НЕМЦЫ НЕ В ЛАДУ С СОВРЕМЕННОСТЬЮ
"Император Фридрих II" Эрнста Канторовича
в политической полемике времен Веймарской республики
Летом 1924 г. Фридрих Гундольф, видный член кружка Штефана
Георге и выдающийся интерпретатор идей самого Мэтра, опубликовал
книгу под заглавием "Цезарь. История его славы". Это была, как писал
сам Гундольф, история "шествования Цезаря через память народов" ',
причем Цезарь у Гундольфа, как известно, обнаруживает многие черты
Штефана Георге. Я цитирую первые фразы этой книги: "Сегодня, когда
потребность в сильном человеке ощущается все острее, когда уставшие
от хулителей и болтунов люди довольствуются фельдфебелями вместо
вождей ... нам хотелось бы ... напомнить о великом человеке, которому на
протяжении столетий обязана своим названием и самой своей идеей верховн
ая власть: о Цезаре. Не потому, что такое заклинание могло бы привести
к появлению нового Цезаря. Никогда история не повторяет появления
одних и тех же идей, и никакое знание о том, что было когда-то, не
создает необходимого нового. Подражания, питающиеся политической
ученостью, всегда фальшивы и бесплодны. Как выглядит будущий повелитель
или спаситель, мы узнаем только тогда, когда он воцарится. Свой
час и свое дело знает лишь он сам. Зато как он не выглядит - этому может
научить знание; и не ради политики, а ради просвещения... должны
Доклад на коллоквиуме "Эрнст Канторович сегодня" в университете Франкфурта-наМ
айне (14 дек. 1993 г.).
Штефан Георге (1868-1933) - поэт, сыгравший значительную роль в возрождении
немецкой поэзии на рубеже XIX-XX вв., основавший собственную литературную школу,
так называемый "кружок Георге". Авторами журнала "Blatter flir die Kunst", который Георге
издавал с 1892 по 1919 г., были многие выдающиеся писатели. Основной задачей журнал
а было заявлено спасение литературного немецкого языка. Георге стремился утвердить в
немецкой поэзии новый классицизм. Он ориентировался на образцы поэтического совершенств
а и гуманизм, которые находил в древней Греции и которые, как он надеялся, могут
быть реализованы в современном обществе.
Члены кружка должны были полностью подчиняться авторитарной личности мэтра.
Идеи Штефана Георге, его уверенность в собственной роли провидца и вождя нового обществ
а, которое ему суждено создать, нередко вызывали настороженность и становились
предметом насмешек. Многие считали, что его идеи соответствуют реакционным политическим
тенденциям времени. Однако сам Георге был решительным противником нарожд
авшегося фашизма. Когда гитлеровское правительство предложило ему материальную и
моральную поддержку, он отказался от денег и почестей и удалился в эмиграцию в Швей-
царию, где вскоре и умер. (Примеч. пер.)
214 ___ Hcmpuk и время
оставаться живыми вечные образы, охраняемые от посягательств тупого
и алчного дня. Историк, хранитель просвещения (это его основная обяз
анность), не может творить политику, принимать судьбоносные решения
в жизни, изменяющейся от часа к часу. Но он может оживить тот воздух,
в котором вызревают мудрые поступки, и завоевывать души для грядущих
героев. Для этого он взывает к силам истории и ее плоти - народам
и вождям" ^
Гундольф вторгается, как будет ясно видно, в политически опасную
зону, хотя он - это понятно даже из нескольких выше процитированных
строк - не имеет в виду призывать сильных людей, а, как точно подметил
Ульрих Раульф, своим "удивительным актом антипросветительского
просвещения" стремится, напротив, не допустить их появления: "перед
лицом истинного величия обнаружится их низость", и "уличный цезаризм
будет изгнан" ^
Книга Гундольфа 1924 г. во многих отношениях предваряет не менее
знаменитую работу Эрнста Канторовича "Император Фридрих II"
(1927). Это касается как истолкования образа самого императора-по
словам Гундольфа, "самого великого, самого гибкого и самого отважного
гения на троне, какого видел мир со времен Цезаря" "*, - так и определения
задачи исторической науки, которая хочет служить "жизни", и, наконец,
определения тех обязанностей, которые несет каждый отдельный историк
при исполнении этой задачи в свою эпоху. Мы, правда, также увидим,
что во всех этих отношениях "Фридрих" Канторовича отличается от
"Цезаря" Гундольфа.

Но речь пойдет не только об этом и не только о положении Гундольф
а и Канторовича в кружке Георге. Речь пойдет - как показывают
уже слова Гундольфа о народах, вождях и о "будущем властелине и спасителе"
- о более фундаментальной проблеме: об образе мыслей и о позициях
историков, гуманитариев вообще, теологов, философов, социологов,
литературоведов, юристов в политических спорах времен Веймарской
республики, включая и выбор, сделанный ими в недоброй памяти
1933 г. Это интересно не только для историков Новейшего времени ', но
В немецком тексте используются существительные die Moderne, die Modemitut и прил
агательное modern. В русской литературе не существует понятий, эквивалентных этим, в
силу чего при переводе мы вынуждены заменять их приблизительно соответствующими им
оборотами "Новейшее время", "современность", "современный мир" и т.п., поскольку,
несмотря на попытки ввести в обиход неологизмы "модерный" и "модерность", таковые не
получили здесь распространения. Дополнительная сложность возникает в связи с тем, что
автор в настоящей статье также использует и слова Gegenwart, gegenwanig, означающие
собственно "современность", "современный", причем не всегда в качестве полных синонимов
вышеназванным терминам. Для понимания терминов "Modeme", "modern" важна не
только хронологическая их определенность - они обычно относятся к эпохе после Великой
Французской революции и в особенности ко второй половине XIX и XX вв.-но и та
особенность западноевропейской (и американской) цивилизации, которая связана с процессом
"модернизации": исторически необычайно быстрая смена патриархальных общественных
отношений, построенных на вертикальных потестарных связях и державшихся на траO.r.SkcAe.
Немцы не в ладу с современностью 215
и для медиевистов, так как во всех этих спорах в период между перелом
ами 1918 и 1933 гг., т. е. в борьбе за Веймарскую республику, средневековье
использовалось как оружие. Средневековье, воображаемое
средневековье, осмысливалось в его соотношении с современностью и
было предназначено для отрицания современности.
Речь идет, таким образом, не только о политических позициях, но об
истории фундаментальных проблем современности, прежде всего той, которую
можно обозначить формулой "историзм и его последствия".
Это - проблема, которая охватывает все области современной культуры:
искусство и литературу, науку и повседневную жизнь. К концу XIX столетия
она обозначается все более четко и наконец становится актуальной
повсюду в Европе, наиболее специфически и остро проявившись именно
в Германии.
Итак, рассмотрим подробнее проблему историзма Нового времени.
Конституирующим моментом для современной западной цивилизации,
отличающим ее от всех других культур, явилось осознание того, что все
существующее исторически возникло, исторически опосредовано и этим
сущностно определяется '. Историзм, согласно известной дефиниции
Эрнста Трсльча, есть принципиальная историзация нашего знания и
мышления, принципиальная историзация всякого знания о человеке, его
культуре и его ценностях. Эта уникальная форма рефлексии по отношению
к своему собственному прошлому имеет корни в исторически новом
опыте: опыте перманентной, быстрой и необратимой трансформации политического
и социального мира в Европе, которая сделалась очевидной
со времени Великой Французской революции. Результатом явилась, в
частности, экспансия исторического мышления и превращение исторической
науки в бесспорного лидера среди наук XIX в. По к последствиям
этого относится также и релятивизм - крушение ценностей, как тогда
говорили; оно стало основной темой и в науке, и в общественной жизни
начиная с 1870-х годов.
Для окрашенного историзмом образа мыслей людей XIX в. характерно,
что рефлексия по поводу современности выражает себя как рефлексия
по поводу других, прошедших эпох в их взаимоотношении с современностью.
Речь идет, таким образом, об описании и анализе современности
с помощью представлений о прошедших эпохах, отношение к
которым оказывается поэтому лишь следствием различных толкований
современности, следствием принятия ее или критики.
диции, обычае, .соблюдение которого было ценностным приоритетом, - отношениями, которые
конституируются преимущественно частными экономическими интересами и, соответственно,
горизонтальными связями, регулируемыми законодательством; ценностным
приоритетом в таком обществе является достижение нового, а не сохранение старого.
(Примеч. пер.)
216 ___ ИсторЛивремя

Главными эпохами, фигурировавшими в этом контексте, образы которых
становились предметом рефлексии, были Ренессанс и средневековье.
Отношение этих эпох мыслилось прежде всего как противоположность:
Ренессанс рассматривался как преодоление средневековья и тем
самым как начало Нового времени. Главным при этом оказывался вопрос:
представляет ли собой прогресс победа Возрождения над средневековьем
и последовавшее за этим движение к современности, или, может быть,
по сравнению со средневековьем, этот прогресс выглядит, скорее, как несч
астье? ^
Теперь попытаюсь продемонстрировать эти пока схематично предст
авленные ходы мысли более наглядно.
Впервые речь о феномене историзма и стоящей за ним проблеме
зашла, возможно, в искусствоведении. Уже в 1844 г. Фридрих Теодор Фишер
обозначил ее следующим образом: "Мы изображаем богов и мадонн,
героев и простолюдинов так же, как мы возводим постройки - в греческом
стиле, в византийском, мавританском, готическом, флорентийском,
ренессансном или стиле рококо, но только не в том, который являлся бы
нашим собственным... Мы - господа Везде и Нигде..." " Историк искусств
а Вернер Хофман совершенно справедливо пишет, что искусство
XIX в. в принципе "раздвоено": оно колеблется между усвоением огромного
богатства исторических форм, "щедрым "laisser faire" беспозвоночного
историзма, который не способен ничего отвергнуть ибо он ко всему
стремится отнестись с пониманием", с одной стороны, и - с другой -
"требованием, чтобы современность не была ничем иным, кроме как самой
собою" *.
Наиболее наглядно такого рода отношение к истории проявилось в
монументальном искусстве. Все началось еще в первой половине XIX в. с
реконструкций и достраиваний средневековых соборов (в частности,
Кельнского) и получило продолжение в исторически стилизованных вокз
алах, пивоварнях, почтамтах и тюрьмах, а более всего - в ратушах, которые
воздвигала буржуазия во второй половине столетия и вплоть до нач
ала первой мировой войны как памятники себе, символы своего самосозн
ания и выражения своих исторических ориентаций. Манифестации
такого рода встречаются во множестве и среди частных построек. Можно
вспомнить также репрезентации новой гогенцоллерновской монархии
после 1871 г.: например, бывший императорский дворец Салиев в Госларе
или историческую живопись Антона фон Вернера.
В области литературы доминируют исторические романы (Виллиб
альд Алексис, Иозеф Виктор фон Шеффель, Теодор Фонтане, Феликс
Дан, Густав Фрайтаг, Конрад Фердинанд Майер, Вильгельм Раабе) и исторические
пьесы (Мартин Грайф, Эрнст фон Вильденбрух). Все это -
искусство "монументальное" в том смысле, как это понимал Нищие, т. е.
ориентированное на великие exempla истории, в воспоминании о которых
мы утверждаем самих себя.
О. Г. 9kcMe. Немцы не в ладу с современностью 217
Среди исторических форм вначале, несмотря на существование в то
время неоготики и неоромантики, на первом плане стояло Возрождение,
и в соревновании со средневековьем оно на первых порах постоянно выигрыв
ало, как это произошло, например, в ожесточенных спорах по поводу
облика нового главного вокзала в Кельне в 80-е годы XIX в. Обоснов
ание предпочтению, которое поначалу отдавалось эпохе Ренессанса,
сформулировал наиболее отчетливо Якоб Буркхардт в своей книге "Культур
а Возрождения в Италии" (1860). Буркхардт предложил толкование
Ренессанса как "открытия мира и человека". Человек Возрождения, в поним
ании автора, есть одновременно и человек Нового времени - он формируется
именно в ту эпоху. Ведь ренессансный индивид впервые освободился
от двоякой привязанности, которой был всегда скован человек
средневековья: привязанности к сообществу, дому, семье, корпорации, с
одной стороны, и привязанности к авторитетам веры - с другой. Воспомин
ание о двоякой эмансипации человека Ренессанса и являлось в значительной
мере базой прогрессистского оптимизма в Европе XIX в. Вообр
ажаемое Возрождение репрезентирует веру в прогресс.
Эти идеи Буркхардта хорошо известны. Гораздо менее известен тот
факт, что через 20 лет, в начале 1880-х годов, Буркхардт эти свои взгляды
полностью пересмотрел . Уже не Ренессанс, а скорее средневековье стало
для него главной эпохой, ибо он подверг процесс цивилизации в Новое
время всесторонней критике с позиций средневековья. Теперь средневековье
представлялось ему невозвратно утраченной "юностью сегодняшнего
мира". Современный мир, считал он, пребывает в упадке, и поэтому
память о средневековье принадлежит "к самому дорогому, что у нас есть".

Средневековье становится для Буркхардта олицетворением всего того,
чего лишен современный мир и что может быть критически обращено
против него, и он иллюстрирует это рядом парных оппозиций: "безусловные
авторитеты" сверху вместо "большинств снизу"; духовная привязанность
вместо релятивизма; социальная привязанность человека к сообществу
- вместо массового общества и "нивелирующего равенства" и т. д.
Эти размышления Буркхардта о средневековье и Ренессансе, в ходе
которых он полностью пересмотрел свои взгляды двадцатилетней давности,
были проявлением центрального социально-психологического феномен
а 70-х годов XIX в. в Германии - крушения веры в прогресс.
Событием, последствия которого трудно переоценить, явился так
называемый "кризис грюндерства", великая экономическая депрессия
1873-1896 гг., которая оказала огромное воздействие на умы. Среди современных
исследователей первым обратил на- это внимание Ханс Розенберг
в 1967 г.: "Период с 1873 по 1896 г. был в весьма значительной степени
отмечен склонностью людей к неврозам и маниакальным бредовым
идеям. Его характерными признаками были гротескная боязнь "красных"
и "переворота", классовая ненависть, юдофобия, необычайное обострение
конфессиональных противоречий, оголтелая кампания против "бегств
а капитала" и "космополитической" торговли, все более громкий и
218 Hcropuk и время
агрессивный национализм, всеохватывающая тенденция к радикализации,
даже среди консерваторов, дискредитация и отступление умеренных
центристских групп" 'ш. В ходе начавшегося после 1873 г. великого экономического
переворота "на место воодушевления пришло отрезвление.
Теперь новый, долговременный импульс росту политической активности
и обострению политической конкурентной борьбы давали стремительно
растущее недовольство, неуверенность в завтрашнем дне, ожесточение и
столкновение социальных и экономических групповых интересов, чувств
и идеологий" "; это все более явно оказывало определяющее влияние и
на культурную жизнь.
В университетской философии в середине 70-х годов оформилось
пессимистическое философско-мировоззренческое направление ". В
1878 г. гетгингенским теологом и востоковедом Паулем де Лагардом были
опубликованы "Немецкие записки" - страстная критика современности
и вместе с тем попытка основать новую, национальную немецкую религию.
А в 1890 г. Юлиус Лангбен выпустил свою известную книгу "Рембр
андт как воспитатель", которая за два года выдержала не менее сорока
изданий и, по словам знаменитого в то время философа Рудольфа Ойкена,
сразу стала "великой силой в немецкой жизни"; ее резонанс среди публики
того времени Фриц Штерн справедливо охарактеризовал как "беспримерный,
озадачивающий и в высшей степени знаменательный" ".
На фоне этого продолжающегося крушения веры в прогресс в соци-
ально-политическом воображении все более отчетливо на первый план
выступает средневековье, и это воображаемое средневековье служит теперь
уже не столько торжественному возвеличиванию современности,
сколько фундаментальной его критике.
Среди произведений научной мысли наибольшим успехом и наибольшим
влиянием пользовалась, несомненно, книга социолога Фердин
анда Тенниса с многозначительным названием "Общность и общество".
Современному "обществу" (modeme Gesellschaft), которое пребывает в
состоянии распада и разложения, ибо оно механизировало все социальные
связи (по каковой причине Теннис желает его "смерти"), противопост
авляется средневековая "общность" (Gemeinschaft), где индивидуум
был включен в "естественные" и "органические" группы и защищен ими.
Огромный успех этой книги - или, скорее, лозунгов, которые можно было
вывести из ее основного тезиса, - в полной мере проявился только
после 1918 г. *
С началом нового столетия культ Ренессанса сходит на нет и в искусстве,
и в литературе. В 1913 г. Карл Шеффер в своей книге "Италия.
Путевые заметки" заявил, что необходимо решительно порвать с РенесВ
обиходе отечественной социологии не выработано достаточно удачного, адекватного
термина, эквивалентного немецкому Gemeinschaft. За неимением лучшего используются
либо слово "гемайншафт", либо "община", либо "общность". Название работы Тенниса
принято переводить как "Общность и общество". (Примеч. пер.)
О. Г. 3kcAe. Немин не в ладу с современностью 219

сансом - это вопрос жизни и смерти для немцев. Германист Рихард Бенц
опубликовал в том же 1915 г. манифест под названием "Ренессанспроклятие
немецкой культуры". Возрождение, писал он, губительным обр
азом разделило то, что составляет одно целое: искусство и религию, веру
и видение, истину и красоту; с Ренессансом пришли в Германию чуждые
идеалы, формы и учреждения. В "Размышлениях аполитичного"
(1918) Томас Манн также занял антиренессансную позицию, однако сразу
же дистанцировался и от нового возвеличивания готики как образца для
современности. Историк искусства Вильгельм Ворр^нгер уже в 1908 г.
писал в своей книге о Лукасе Кранахе, что психическая конституция современного
человека вновь подводит его к готическим ценностям. Ведь
слово "личность", продолжал он, "мы постепенно начинаем произносить
уже с некоторой усталостью. Триумфальный пафос юного индивидуализм
а, которому море было по колено, ныне угас, и в нас возникает нечто
вроде тоски по великим, непреложным ценностям, которые возвышаются
над всякой индивидуалистической болтовней. Встревоженные и измученные
всем личным, мы постепенно начинаем с удивлением понимать возвышенную
безличность великих стилей прошлого" ^. Во второй его книге-"Проблемы
формы в готике", вышедшей в 1912 г., готика объявлял
ась новым творческим принципом, который, проходя через все века,
предстает во все новых обличьях и является "вневременным расовым феноменом,
укорененным в самой природе нордического человека". Наряду
с "собственно готикой", утверждал Воррингер, всегда - вплоть "до наших
дней" - есть еще и "тайная готика" как искусство, связанное с общностью
(gemeinschaftsgebundene Kunst), как преодоление индивидуализма
и материализма и одновременно как некое новое национальное, немецкое
искусство ^.
Наиболее модернистски настроенные молодые художники тогдашней
Германии - экспрессионисты в Берлине, Дрездене и Мюнхене -
сразу же приняли книгу Воррингера в качестве программного произведения,
которое выражало их собственные устремления. Теперь постоянно
провозглашалось, что современное искусство в Германии должно создав
аться из духа готики. Группировавшиеся вокруг Вальтера Гропиуса художники
"Баухауза" , а также такие художники, как Лионель Файнингер
и Оскар Шлеммер, около 1920 г. трактовали современное архитектурное
творчество как строительство храмов будущего, причем отнюдь не только
в метафорическом смысле. Архитектор Бруно Таут, который стал известен
в начале века благодаря своим масштабным проектам жилой застрой-
ки в Берлине и Магдебурге, написал в 1920 г. драму под названием "Архитектор
мира", где строительство собора представлено как всемирноисторический
процесс, в котором метафизические силы человека, средневековое
единство искусств и средневековый цех каменщиков и строитеБ
аухауз (Bauhaus) - высшая школа строительства и художественного конструирования
в Веймаре. (Примеч. пер.)
220 Hcropuk и время
лей как сообщество художников являются выражением духа Нового времени.
Точно так же и ранние фильмы Фрица Ланга - например, "Нибелунги"
(1924) или "Metropolis" (1927) - по-своему демонстрировали
этот медиевализм искусства модерна в Германии начала XX в., выражающий
и критику современности, и устремленность в будущее.
После перелома 1918 г. и во времена Веймарской республики утопии
довоенной поры превращаются в учения о пути ко всеобщему спасению,
идеи становятся теперь идеологиями.
Ключевую для своей эпохи книгу опубликовал в 1922 г. молодой
(ему был тогда 21 год) философ Пауль Людвиг Ландсберг, бывший центром
кружка Макса Шелера в Кельне в начале 20-х годов. Работа называл
ась "Средневековье и мы". Проводя сравнительную оценку средневековья
и Новейшего времени, Ландсберг, как ранее Фердинанд Теннис, требует
"смерти" современного общества во имя тех идеалов, которые, как
ему кажется, он находит в средневековье. Решительно отказываясь от
данного в 1860 г. Буркхардтом истолкования Ренессанса, согласно которому
Возрождение явилось началом Нового времени благодаря двойной
эмансипации индивидуума, Ландсберг предлагает пересмотреть отношение
и к тому духовному явлению, которое, по его мнению, явилось началом
и основой трагической истории Нового и Новейшего времени, - к
позднесредневековому номинализму. Последний, с точки зрения Ландсберг
а, оказался причиной всех последующих бед: Реформации и Контрреформ
ации, Просвещения и Французской революции, романтизма, соци-
ализма и либерализма. Вызванные ими в свою очередь и постоянно нак
апливающиеся отрицательные последствия тоже перечисляются с горьким
и обвинительным пафосом: это индивидуализм, партикуляризм, рацион
ализм, позитивизм, релятивизм, технизация и "омассовление". Благод
аря им Новое и Новейшее время "имеют отрицательный знак". Дономин
алистическое же мышление высокого средневековья, основанное на
принципе "ordo", напротив, создавало основу для цельности и общности,
которых современности более всего недостает. Однако средневековье
следует понимать не как нечто далекое и ни к чему не обязывающее (это
было свойственно большинству романтиков), а как осуществимый идеал,
образец. Ландсберг мыслит грядущую эпоху как "новое средневековье",
которое преодолеет историзм и всякую историзацию, ибо главным станет
вопрос не об "истории", как в наше время, а о "бытии". Это новое средневековье
претворят в жизнь "настоящие, юные и творческие люди", новые
"Мы". Они осуществят "консервативную революцию", которая для
Ландсберга есть "революция Вечного" ^.

Личность и творческий путь Ландсберга весьма показательны и интересны
именно в связи с Эрнстом Канторовичем. Ландсберг, который
был на шесть лет моложе Канторовича, защитив в 1928 г. в Бонне докторO.r.SkcAe.
Немцы не в ладу с современностью 221
скую диссертацию по философии, в 1933 г. тоже покинул Германию, поскольку
был евреем и решительным противником национал-социализма.
Он жил и преподавал сначала в Париже, затем в Барселоне, откуда снова
вынужден был уехать в 1937 г. в связи с гражданской войной. В Южной
Франции он под псевдонимом почти пережил немецкую оккупацию, но в
1943 г. был арестован гестапо и умер в апреле 1944 г. в концлагере Заксенх
аузен.
Никто не ставит Пауля Ландсберга в один ряд с теми, кто изгнал его
из Германии и в конце концов убил. Но трагизм заключается в том, что,
занимая в годы Веймарской республики такие позиции, он не только не
мог помешать приходу нацистов к власти, но, наоборот, даже способствов
ал этому. То же можно сказать и о Канторовиче: он мужественно
отвергал национал-социализм, "но его пафос героизма и мессианизм были
впитаны синкретической идеологией национал-социализма" ". Или,
как верно писал о георгианцах философ Карл Левит, "они подготовили
нацизму дорогу, по которой сами потом не пошли" '*.
Книга Ландсберга показательна для той большой дискуссии о средневековье
и Ренессансе, которая велась в 20-начале 30-х годов. Она отч
асти даже спровоцировала этот спор об утверждении или отрицании
современного мира и все время его подогревала. Участниками дискуссии
были главным образом не историки, а философы, социологи, искусствоведы,
правоведы. Здесь уместно упомянуть размышления социолога и
философа Пауля Хонигсхайма о философском реализме высокого средневековья
как о форме проявления "привязанности", "общности" и "цельности"
- в противопоставлении опять-таки разлагающему воздействию
позднесредневекового номинализма.
Австрийский философ Отмар Шпанн считал, что главным содержанием
современной эпохи является решительная ревизия великих ошибок
Возрождения, а именно - того разрушения всех связей через утверждение
"индивидуализма", которое пришло с гуманизмом. Теперь, писал
Шпанн, наступит великий "Контр-Ренессанс", "переворот мирового дух
а", его "отвращение от индивидуализма". Социолог Ганс Фрайер в те же
годы определил средневековье как "прообраз положительной эпохи" ^.
Таким образом, в этих спорах, в отличие от других, не просто возвеличив
ались Империя, корпоративный и сословный общественный порядок:
речь шла о принципиальной оценке современного мира, которому выносился
позорный приговор с позиций средневековья.
Представители противоположного лагеря - например, социолог
Альфред фон Мартин, католический теолог Теодор Штайнбюхель или
романист Эрнст Роберт Курциус - занимали самые разнообразные позиции
и выдвигали самые различные аргументы; однако эти аргументы были
в пользу Ренессанса, гуманизма и индивидуализма, в том числе и в
средние века. Все они высказывались, таким образом, за "общество" и
против "общности".
222____________________________Истоpuk и время
С этой полемикой были связаны и споры вокруг исторической науки,
которые не утихали со времени первого всеобъемлющего анализа,
данного Фридрихом Нищие в его работе "О пользе и вреде истории для
жизни" в 1874 г.
Перенасыщенность историей, по мнению Нищие, является одной из
причин всех бед, всей "внутренней убогости" современного человека,
"слабости современной личности" и ее "жизненных сил", так как историческое
образование и в первую очередь лежащая в основе его историческ
ая наука делают человека "робким и неуверенным". История, которая
стала наукой, превратилась в нечто вредное, в "изнуряющую историческую
лихорадку", т. е. в болезнь. Поэтому историческая наука для Нищие
есть своего рода "конец жизни человечества и ее итог" ^".
Причин этому Нищие назвал три. Во-первых, история как наука
непрерывно добывает все новые и новые факты, которые она уже не способн
а увязать друг с другом. Это - проблема исторического позитивизм
а. Вторая опасность заключается, по Нищие, в претензии исторической
науки на объективность. Претензия на объективность, однако, не может
быть обоснована. Ведь эта мнимая объективность на самом деле есть не
что иное как "вечная бессубъектность", "истина, из которой ничего не
следует", и поэтому история как наука на самом деле ужасна и смешна
одновременно.

Но главная опасность истории как науки заключена, по мнению
Нищие, в третьем моменте - в том, что историческое познание, стоящее
на позициях историзма, все рассматривает под углом зрения становления
(Gewordensein), а значит - преходящести. Речь здесь идет, таким образом,
о проблеме релятивизма. Историческая наука, говорит Нищие, есть
"наука вселенского становления" (Werden), которая ввергает человека "в
волны бесконечно-безграничного светлого моря познанного становления"
и тем самым "отнимает у него фундамент всякой уверенности и покоя,
веру в Постоянное и Вечное". Историческая наука подвергает все ценности
тотальной историзации и этим уничтожает их. Она "повсюду видит
Возникшее, Историческое и нигде - Сущее, Вечное". "Неистовое, необдум
анное разметывание и разрушение всех основ, растворение их в вечно
текущее и растекающееся становление, неустанное разматывание и историзиров
ание всего Ставшего" - это, по Нищие, есть удел "современного
человека" ^.
Нищие не был в этом одинок. Подобные высказывания о релятивизме
как основной черте современной культуры встречаются у Вильгельма
Дильтея и Георга Зиммеля. Есть тому примеры и в литературе. Вспомним
хотя бы "Волшебную гору" Томаса Манна (1924) и неоконченный труд
Роберта Музиля - роман "Человек без свойств" (1930) или роман-трилогию
Германа Броха "Лунатики" (1931-1932), где тема "крушения ценностей"
опять-таки связывается с возвеличиванием средневековья в проО.Г.Э^сле.
Немцы не в ладу с современностью 223
тивоположность Возрождению. Герман Гессе в "Игре в бисер" (опубликов
анный в 1943 г., роман написан в 1931-1942 гг.) описывает, опир
аясь на книгу Ландсберга 1922 г., то "новое средневековье", в котором
благодаря новой цельности и общности вновь становится возможной духовн
ая жизнь.
Предложено было три решения поднятой Нищие проблемы отношения
науки к жизни: одно решение было выдвинуто им самим, другое -
Э. Трсльчем, третье - М. Вебером.
Нищие предложил две меры против "исторической болезни": вопервых,
строгое ограничение Исторического: с одной стороны Неисторическим
(das Unhistorische), с другой - Надысторическим (das Uberhistorische).
Неисторическое - это забвение, важнейшая жизненная сила (как
писал Нищие в 1874 г., "без забвения жить вообще совершенно невозможно").
Надысторическое же - это те силы, которые отвращают взор
от Становления и направляют его на то, чтб вечно и значение чего не меняется,
а именно - на искусство и религию. Таким образом - и в этом
заключается второе требование Нищие - истории, чтобы она могла
вновь встать на службу жизни, следует перестать быть наукой ^. Именно
такую позицию занимали в годы Веймарской республики члены кружка
Георге. Нищие оставался для них "вечно живым" (Фридрих Вольтерс), и
они стремились осуществить его "монументальную историю" в собственной
жизни ".
Теолог Э. Трсльч, анализируя под знаком историзма отношение науки
к жизни, сделал вывод, прямо противоположный Нищие: нужно "преодолеть
историю историей". Это значило: историческая наука служит
"жизни" именно тем, что она своими научными средствами обосновывает
ценности и тем самым вносит разумное начало в деятельность людей.
Макс Вебер считал предлагаемое Трсльчем решение проблемы историзм
а бессмысленным и к тому же научно несерьезным. Сам же он попыт
ался, исходя из кантовского понимания науки как продвижения в обл
асть неопределенного и как познания, поверяющего гипотезы эмпирически,
по-другому решить проблему соотношения науки и жизни - через
различение и одновременно сопряжение этих двух областей ^. Наука,
считал Вебер, не может обосновывать ценности и служить таким образом
руководством к правильной деятельности: во-первых, ее гносеологические
основания уязвимы, так как она всегда располагает лишь гипотетическим
знанием; во-вторых, она сама тоже конституируется лишь через
априорное задание ценностей. Последний тезис есть возражение Трсльчу.
Вместе с тем - и это возражение в адрес Нищие - наука является местом
рационального дискурса, где в числе прочего решаются ценностные и
экзистенциальные вопросы, когда ценностные горизонты людей не совп
адают. Наука делает, таким образом, возможным "разрешение конфликт
а по правилам" ". То есть наука имеет не только свои границы, но и свое
собственное достоинство. Это - возражение на требование Нищие, чтобы
наука "служила" жизни.

224 KcropukuBpeM
После 1918 г. дебаты по поводу историзма продолжились, и в них
также постоянно обсуждались и роль и значение науки в современном
обществе. В философии разногласия между Нищие и Вебером были воспроизведены
в споре Мартина Хайдеггера и Карла Ясперса. Если Хайдеггер
в "Бытии и времени" (1927) перенимает как ход рассуждения Нищие,
так и предлагаемое им решение проблемы историзма, и выступает вновь
за то, чтобы наука встала на службу жизни, то Карл Ясперс как раз это и
отвергает. Он продолжает веберовское различение науки и жизни в своем
различении двух видов исторического сознания (historisches und geschichtliches
BewuBtsein), чисто научного знания "о прошлом" в противоположность
"историческому знанию" как "современной жизненной силе". В
рамках этой же проблематики сформировалась в 20-х годах социология
знания, начавшаяся с Макса Шеллера и Карла Манхейма. Уже после приход
а к власти нацистов, в так называемом "втором споре об историзме" в
экономической науке, сформулированная Нищие проблема последний раз
подверглась обсуждению - в частности, в книге Вальтера Ойкена "Преодоление
историзма" (1938).
Весьма существенным представляется то, какую роль сыграла проблем
а историзма - т. е. представление об ущербе, наносимом людям историзмом
их сознания, как об одном из моментов дискомфортности
современной цивилизации вообще-в том выборе, который сделали
многие выдающиеся ученые-гуманитарии в пользу национал-социализма
в 1933 г. Из публичных высказываний и заявлений видных представителей
науки, таких как историк Рудольф Штадельман, искусствовед Вильгельм
Пиндер, теологи Фридрих Гогартен и Эммануель Хирш, философ
Мартин Хайдеггер, историк права К. Г. Шмельцайзен и другие правоведы,
очень хорошо видно, какие именно надежды эти люди возлагали на
национал-социализм. Они надеялись, во-первых, что будет покончено с
релятивизмом благодаря установлению новых ценностей в так называемой
"немецкой революции" 1933 г.: эти новые ценности определялись
как "народ" и "общность". Во-вторых, наука теперь вновь обретала
смысл именно потому, что могла вновь служить жизни. В этом заключал
ась основная мысль печально знаменитой ректорской речи Хайдеггера в
мае 1933 г.: наука есть "служение", она есть "служение знанием, оружием
и трудом", говорил он своим слушателям, вторя Платону. Приверженность
ницшеанскому анализу проблемы и им предложенному ее решению
здесь очевидна, и она даже открыто провозглашалась.

IV

Члены кружка Георге принимали участие во всех этих спорах, и поэтому
мы часто можем точно представить себе их позиции по данным
проблемам - как в отношении определения и критики современной эпохи
в свете антитезы "средневековье-Ренессанс", так и в отношении
проблемы науки под знаком историзма.
О. Г. SkcAe. Немцы не в ладу с современностью 225
Для Фридриха Гундольфа в 1924 г. выбор в обоих вопросах был
ясен. Его книга о Цезаре показывает его позицию в полемике по поводу
средневековья и Возрождения (а по сути - средневековья и современности):
делая выбор в пользу "Ренессанса в средневековье", Гундольф тем
самым заявлял также и политическую позицию. Она проявляется весьма
отчетливо в его словах об императоре Фридрихе II: тот был, по мнению
историка, первым властителем, "воспринимавшим Цезаря как личный
пример, на который он равнялся в том, как говорил, держался и поступ
ал". Фридрих, "последний настоящий кесарь-помазанник средневековья",
был также и первым, кто состязался с Цезарем в личной славе "своим
небывалым прежде обыкновением лично участвовать [в событиях]".
Поэтому со времени царствования Фридриха "слава Цезаря... начинает
выходить из магического сумрака и наполняться представлениями о его
сущности и его деяниях, а не только о его ранге и сказочных качествах
его личности". Благодаря Фридриху Цезарь стал "исторической личностью".
Вполне в духе относящейся к 1860 г. буркхардтовской концепции
Ренессанса, Гундольф считает Фридриха II "уникальным ингениумом
всесторонне одаренного и деятельного Я", "первым самосознательным
(selbstig) государственным гением", первым проявлением современной
индивидуальности. Поэтому для Гундольфа (как и для раннего Буркхардт
а) с Фридриха II начинается "поворот к Возрождению" ^.
Этими высказываниями Гундольф определил и свою позицию в споре
об историзме - он был опять-таки на стороне Нищие, которого впоследствии
(в своей книге "Цезарь в XIX веке") назовет главным после
Буркхардта "пророком истории и становления". И вполне логично, что
книга о Цезаре 1924 г. завершается размышлением о проблеме историзма.

Нищие первым, по мнению Гундольфа, призвал историю вновь быть
"ваятельницей жизни" и распознал "всю громадность задачи - пробужд
ать умерших духов"; он первым увидел вновь "в народах и вождях всех
времен силы современные и вечные". Только благодаря ему, пишет Гундольф,
"мы вновь знаем, что сами вершим свою судьбу каждым Да и Нет,
обращенным к тысячелетним образам", и именно он воскрешал великие
характеры прошлого, наполняя их кровью и плотью. Сверхчеловека, которого
Нищие призывал, чтобы "недочеловеки могли стать наконец
людьми", он тоже лепил по образам прошлого. Отсюда развивается, также
выдержанный в духе Нищие, взгляд Гундольфа на историческую науку:
эта наука производит одну только "лишенную выбора правду, а не
сущностно наполненную действительность", какой требует "жизнь". Эта
"объективная наука", т. е. "исследовательское ремесло, занятое собиранием
материала", хотя и представляет собою противоположность "партийной
литературе" и "ничем не связанной беллетристике", вполне равна
им в том, что, как и. они, "за десятилетия господства историзма потеряла
душевную связь с историей, которой занималась" ".
Как видим, в отношении задач науки в современном мире Гундольф
разделяет позиции других членов кружка Георге и выступает, подобно
8 Зак. 125
226 Kcropuk и время
всем остальным, за Ницше и против Вебера. Однако в вопросе о средневековье
и Ренессансе и о том, как они соотносятся с современностью, пути
их расходятся.
Что касается проблемы отношения "науки" к "жизни", тоже центр
альной для георгианцев, весьма важной, хотя и полностью негативно
воспринимаемой фигурой был для них Макс Вебер.
Несмотря на всю личную симпатию к Штефану Георге и дружбу с
Фридрихом Гундольфом, Вебер бескомпромиссно отвергал эпохальное
предприятие георгианцев. "Отрицательное отношение" Георге к "главным
силам в современной культуре", его "требование проклятия всего современного"
казались Веберу, как бы отчетливо ни видел он сам все зло
современного мира, "чуждыми и неплодотворными" ". "Оргиастические
барабаны" и "страстные арфы" Георге были для него, как он писал в 1910
г. в письме к Доре Еллинек, пустой псевдоэтикой: "Одно обещание какого-то
великого события, гарантирующего спасение, сменяется другим,
еще более грандиозным; все время выдаются все новые векселя на то, что
должно произойти, хотя ясно видно, что они не смогут быть оплачены" ^.
И то подчинение авторитету певца, толкователя, вождя, коего требовал
Георге, Вебер также отвергал. "Основание религии по Георге" представлялось
ему "самообманом людей, которым просто не по силам жизнь в
современном мире" ^. И, кроме того, Веберу как всегда не нравилось
здесь смешение искусства, религии, этики и науки. Штефан Георге и его
ученики, по мнению Вебера, служили "иным богам", нежели он сам ".
Часть георгианцев, как, например, Курт Хильдебрандт, считали политические
позиции Вебера и Георге почти совпадающими, а их размолвку
объясняли завистью Вебера к харизме Георге ". Эрих фон Калер в
своей книге "Призвание науки" (1920) выступил против положения Вебер
а о различении и соединении "науки" и "жизни", о "свободе и одновременной
зависимости науки от ценностей", изложенного тем в лекции
"Наука как призвание" " ', изобразив свой спор с Вебером как "битву
между эпохами". Как и Пауль Людвиг Ландсберг, Калер выступал от
имени молодых, как трибун того нового "Мы", которое восстает против
"старой науки" Макса Вебера, явно поколебленной в своих "основаниях"
и в своем "человеческом смысле" ^.
Мерилом науки здесь, вслед за Ницше, тоже объявляются требования
"жизни". Выступление Калера против "старой науки" и ее выразителя
- Вебера, которое, правда, не было одобрено самим Георге ввиду резкости
тона, годом спустя стало объектом критики экономиста Артура
Зальца в его работе "За науку и против тех образованных, которые ее
презирают" (1921). Калер, по мнению Зальца, был несправедлив к ВебеВ
русском издании (Вебер М. Избр. соч. М., 1990) название "Wissenschaft als Beruf"
переведено как "Наука как призвание и профессия", что в принципе наиболее адекватно
передает смысл слова "Beruf". Но в данном контекс-те для нас важно именно его первое
значение - "призвание", ибо речь идет о споре между профессиональными историками по
поводу того, к чему призвано их ремесло. (Примеч. пер.)

0.r.3ko\e. Немцы не в ладу с современностью 227
ру, а его новая наука в ее враждебности к рационализму антииндивидуалистичн
а, она есть "возврат в средневековье", или - что равнозначно -
"возврат к мудрости Востока"; она "в лучшем случае есть попытка синтез
а между средневековым и ренессансным мироощущением и поэтому в
конечном счете романтична" ". Однако, как совершенно справедливо заметил
в 1924 г. Эрнст Трсльч в своем комментарии к этому спору, Зальц
приходит к тому же, что говорил Калер, только высказывается "более осторожно
и зрело" ^. Зальц тоже придерживался главного кредо георгианцев
- различения между поэтом и ученым и подчинения науки поэзии,
бывшего у Георге центральным тезисом в его критике науки (интересно,
что именно на этой критике науки основывалось влияние Георге на многих
молодых ученых ^).
В противоположность Гундольфу с его ницшеанской горячей приверженностью
к Ренессансу - к Ренессансу в средневековье в том числе
- другие члены кружка Георге решительно выступали за новое средневековье
в современности.
В своей книжке "Власть и служба" Фридрих Вольтерс, впоследствии
историк кружка, взывал к созидательной силе средневековья, возрожд
ающей прежде всего воспоминание о власти, против "отравленной
свободы" Нового времени и против ее "разрушительной силы", которая
"вот уже пятьсот лет", т. е. с самой Реформации, "удобряла гекатомбами
разлагающихся тел ниву духа" ^. Отредактированный строчка за строчкой
лично Штефаном Георге, труд Вольтерса по истории кружка под загл
авием "Штефан Георге и "Biatter filr die Kunst"" (1930) прославлял основ
анное Георге "духовное царство" (das gelebte Reich), созданное им новое
сообщество немцев и "тайную империю" Мэтра, которая теперь становил
ась зримой и уже сделала Георге "властителем современности" ^.
Социолог и философ Герман Шмаленбах, связанный многими узами
до 1912 г. с самим Георге, а после того- хотя и менее тесно- с его
кружком, опубликовал в 1922 г. сочинение под названием "Социологическ
ая категория союза". Отправляясь от тсннисовского противопоставления
общества и общности, Шмаленбах выделяет из разновидностей
общности "союз" (Bund) в качестве отдельной ее формы. Он предсказыв
ает и прославляет грядущую новую эру "Союза", т. е. разновидность нового
средневековья. Эта работа есть осуществляемая средствами науки
пропаганда мифа о союзе, элитарном сообществе мужчин, "духовном
пространстве взаимного совершенствования (Lebenssteigerung)" (Н. Зомб
арт), некой специфически немецкой модели порядка, формирующей
особый менталитет. В фигуре Шмаленбаха соединялись в форме некоей
"антикультуры" все антидемократические, антилиберальные, антипарламент
аристские и антисемитские элитарные взгляды начала века и - в
первую очередь - межвоенного времени. Пропаганде тесно с ними связ
анных норм жизни служила также и написанная им в 1926 г. книга
"Средневековье. Его понятие и сущность", которая была, по его же сло8*
228____________________________Hcropuk и время________________________________
вам, "философской конструкцией" средневековья как эпохи органической,
эпохи единства и "приоритета целого перед частями" *".

V

В этом спектре взглядов на проблемы историзма и соотношения
средневековья и современности мы можем теперь обозначить и позиции
Эрнста Канторовича.
Свою точку зрения в отношении историзма Канторович высказал в
докладе на конференции в Галле в 1930 г., посвященной теме "Границы,
возможности и задачи изучения истории средних веков". Весьма вероятно,
что доклад предварительно обсуждался в кружке Георге, возможно,
был даже согласован с самим Мэтром ^. Таким образом, это было "офици
альное провозглашение принципов историографии нового типа" ^.
Канторович заимствовал у Гундольфа концепцию трехчастного деления
истории (историческое исследование, историописание, историческая беллетристк
а), однако в одном из важнейших пунктов изменил ее. Текст его
выступления недавно издан ".
Канторович противопоставляет себя цеху историков как представитель
Школы Георге. Как и Гундольф, он говорит вначале о различении
"позитивистского изучения истории" (Geschichtsforschung) и "исторической
беллетристики" и отличии их обеих от "историописания" (Geschichtsschreibung),
"служащего искусству, которое, в свою очередь, всегда обращено
к чему-то высшему, к вере, к любви". Оно поэтому состоит "в теснейшем
родстве" с эпосом и драматургией и требует, чтобы "активный
человек отдавал себя ему целиком". Изучение же истории есть "научная
деятельность, почти лишенная внутренней кровной связи с личностью исследов
ателя". Поэтому "господствующее мнение, будто изучать историю
и писать историю - это одно и то же", является просто "роковым" **.

В адрес книги о Фридрихе II последовала критика в позитивистском
духе. Медиевист Альберт Бракман заметил, что историк не может "писать
историю как ученик Георге или как католик, или протестант, или как
марксист, но только как человек, ищущий истину" ^. Канторович отвечает,
что, следовательно, автор выступает за такой тип историка, для которого
"убеждения, партия, национальность представляют собою не более
чем загрязнение науки, позорное обвинение, неустранимое зло, источник
вненаучных влияний, т. е. за бесцветно-индифферентный тип некоего исторического
репортера, который может осветить любую тему с позиции
любой партии, любой национальности, любого мировоззрения, - в высшей
степени подозрительный тип. Впрочем, специально требовать появления
такого типа представляется сегодня излишним, ибо в космополитической
ульштайновской Германии в нем воистину нет недостатка". Кан"Ульшт
айн" (Ullstein) - германское издательство, название которого в устах Канторович
а является синонимом космополитизма. (Примеч. пер.)
О. Г. 3kcAe. Немцы не в ладу с современностью 229
торович же требует, в противоположность этому, "самоотдачи всего человек
а" - историка, который, хотя и "следует идее истины до последнего
верстового столба знания", тем не менее служит искусству, жизни, "вере";
ибо "тотальность" можно распознать и представить только "вложив
все". "Этого требует искусство". Но историописанию как искусству
"только вера может ставить задачи" ^.
Отсюда вытекает второй момент, важный для Канторовича, в котором
он четко дистанцируется от Гундольфа, а именно - определение того,
каким должно быть содержание этой веры. Исторические исследования
и историческая беллетристика являются, с сокрушением констатирует
Канторович, одинаково "космополитичными". Но как раз этому и призв
ано противостоять историописание, ибо "оно и по сути своей, и как искусство
вообще принадлежит национальной литературе, все его идеи и
понятия суть немецкие по своему происхождению, независимо от того,
касается ли сам материал отечественной истории или нет". Однако именно
медиевистика в Германии показала себя "абсолютно несостоятельной"
в этом смысле "на протяжении нескольких последних поколений", особеннно
после образования Германской империи в 1870-1871 гг: она "полностью
устранилась от выполнения национальных задач и обязанностей"
- это "есть на сегодня общеизвестный факт". И "еще не известно,
не слишком ли дорого обходится нам этот полный крах в области, столь
тесно связанной с национальной историей, хотя бы он и способствовал
росту германского престижа на международном научном рынке". Против
тенденции к интернационализации науки Канторович выдвигал требование
национализации истории. Именно в этом и заключается, заявлял он,
"научная ценность исторических трудов школы Георге". Ибо именно они
перекрывают "пропасть между истиной и нацией"; и отличаются они от
других направлений в истории не какой-то догмой, а "верой в то, что
пробьет час немцев, верой в гений нации" ".
Как видим, здесь вновь, вслед за Ницше, выдвигается требование,
чтобы наука служила жизни и в конце концов перестала быть наукой.
Канторович представляет, по выражению Вольфа Лепениса, "немецкую
идеологию враждебности науке и веры в поэзию (Dichtungsgiauben)", которую
пропагандировали георгианцы (и не только они), и через это последов
ательно приходит к "прославлению особого немецкого пути и к
возвеличиванию немецкого характера" ^. Канторович пользуется при
этом мыслительной конструкцией, которую можно назвать, по выражению
А. Ассман, "радикальным стилем мышления", т. е. набором "фундамент
алистских" мыслительных операций, таких как "возведение ценностей
в ранг абсолютных", "выстраивание принудительных альтернатив" с
подчеркиванием необходимости выбора между ними, "редукция сложного
к предельно однозначному" ". Канторовича можно считать выдающимся
примером того, что в то время во Франции Жюльен Бенда назвал
"предательством интеллектуалов", а именно - предательства ^нивер230
Hciopuk и время
сальных ценностей (таких как справедливость, истина, свобода, разум)
рада утверждения ценностей партикулярных, связанных с сообществом.
Итак, история должна служить жизни, а именно - национальной
вере. "Истина" определяется через "нацию" и через "немецкость". Этой
цели служит и книга "Император Фридрих II". Армии Молер, даже после
1945 г. пропагандировавший идею "консервативной революции", причислял
эту книгу к основным трудам кружка Георге, наряду с книгой
Эрнста Бертрама "Ницше. Опыт мифологии" (1922) и с однозначно расистскими
публикациями Курта Хильдебрандта. Констатация такой близости,
исходящая из уст столь компетентного человека, не лучшая рекоменд
ация для "Императора Фридриха II".

Личность Гогенштау фена, охарактеризованная Гундольфом в 1924 г.
как персонифицированный прорыв Ренессанса в средневековье, а Вольфр
амом фон ден Штайненом, также близким к кружку Георге, в 1922 г. все
еще как "одинокий, неясный образ между двумя эпохами" '", - эта личность
Канторовичем "национализируется", объявляется воплощением
специфически немецких ценностей и "медиевализируется" в духе "цельности"
и "общности". Это не "дух времени", который находит себе выр
ажение до некоторой степени вопреки намерениям автора: это и есть
намерение самого автора.
Фридрих, пишет Канторович, был императором в эпоху "полноты
времен", в эпоху "пробуждающейся молодой Германии", когда, единственный
раз в немецкой истории, были сняты все противоречия: "немецкое
- античное", "немецкое - римское", "немецкое - наднемецкое",
"Германия - весь мир", "германское - средиземноморское", "привязанность-свобод
а", "восторженная самоотверженность-строгая трезвость".
Римское является "самым глубоким из возможных тогда исполнений
национального". "Германия, вплоть до Балтийского побережья, как
бы сама смогла стать южной страной, благодаря одной только Римской
империи и римской церкви. И германцам не пришлось поступиться или
пожертвовать при этом тем лучшим, что было присуще им от природы:
эти силы скорее включали это лучшее в себя, нежели исключали, как док
азал однажды тринадцатый - самый римский - век немцев" ^.
Фридрих II "в те немецкие годы инстинктивно подхватил то, что
приносило непосредственную пользу Римской империи, то общемировое,
что он нашел в Германии, т. е. все то, что не только в пределах Германии,
но во всем римском мире имело вес и значение. Для Фридриха важны
были не немецкие особенности, а только немецкие мировые силы... а они
служили, в свою очередь, не только всей Империи, но возвращали матери
альность слишком слабой и рыхлой Германии... Чтобы стать "плотной",
Германия тогда должна была быть "широкой", простираться далеко,
чтобы вобрать в себя достаточно материала и сжать его в одно наднемецкое
целое". И снова мы видим, чтб побудило Канторовича написать
эту книгу: именно тогда, "единственный раз в истории", "для всей больO.r.SkcAe.
Немцы не в ладу с современностью 231
шой раздробленной Германии удалось решить никогда более таким образом
не решавшуюся немецкую проблему" ^.
Все это поясняется снова и снова - на примере противостояния
Вельфов и Штауфенов, на примере "штауфенского" искусства, на примере
физического тела Фридриха и т. д. Еще только один пример: рассуждения
о рыцаре и монахе. И тот и другой были "формами мировыми и оба
были немецкими формами, причем с такой опасной исключительностью,
что наряду с ними в Германии совершенно не возник никакой другой сопост
авимый самостоятельный местный тип, подобный, скажем, типу ученого
во Франции или купца в Италии". "Для Германии тогда были открыты
просторы главным образом благодаря рыцарству и монашеству"; и
именно благодаря этому "было у немцев нечто в лучшем смысле слова
"всечеловеческое"", покуда "с крушением империи и рыцарство, отрез
анное от мира, не отупело в бюргерской тесноте или, покинув Германию,
не подалось в наемники" ".
Это демонстрируется на примере ордена цистерцианцев и Тевтонского
ордена, причем именно цистерцианцы, которые с их "монархическим
устройством", с их "строгим уставом и необычайной разветвленностью
были орденом абсолютно дворянским", странным образом представляются
Канторовичем как немецкий феномен - в противоположность
нарождавшимся в то время "плебейским нищенствующим орденам, которые
и чувствовали-то себя хорошо только в городах". Рыцарские же орден
а являли собой вначале "то примечательное рыцарское, по-мужски
строгое государственное образование, на которое впоследствии осознанно
или неосознанно должен был так или иначе равняться всякий государственный
деятель". Но в противоположность французским тамплиерам,
которые были овеяны "таинственностью дальних стран и сказочной атмосферой
Востока" и окружены мифами, "тайные хранители священного
Грааля" и одновременно "такие испорченные" - Тевтонский орден был
"вполне национальным" и поэтому имел "настоящую историю, ибо ее нач
ало и конец не были окутаны никакой тайной или мифом, и сражались
тевтонцы в досягаемых, недальних местах" ^. Отграничение немецкого
характера от французского и западного - основная тема немецкой исторической
науки межвоенного периода - как видим, и у Канторовича
проявляется со всей силой.

VI

Здесь я остановлюсь. Достаточно отчетливо видно, каким образом
Канторович подразумевал служить "жизни" своей историей. И его книга
о средневековье производит и демонстрирует тот "мифически-светлый
туман", который "блуждавшие в нем принимали за' "картину" необычай-
ной ясности", как выразился недавно Петер Хофман, характеризуя трех
братьев Штауфенбергов, принадлежавших к кружку Георге с 1923 г. "
232 ___ ____Hcmpuk и время
Можно задаться вопросом в духе Эрнста Канторовича: кому и чем
полезна история, которая полностью основывается на исследовании и
вместе с тем в конечном итоге не хочет быть наукой? Можно спросить,
служит ли - и как - эта история сегодня науке или же "жизни"?
Недавно было сказано - применительно к Фридриху Гундольфу -
что, "возможно, пришло время вновь обратиться к этому удивительному
историку и мыслителю". Ведь у Гундольфа, как мало у кого, было "развито
чутье на "реалии", которые стоят между ...исследователями современности
и людьми прошлого, на языковые и иконографические формы,
память и предание". Не враг истории говорит со страниц его текстов, а
"враг того позитивизма историков, который не хотел видеть, что "факты"
оказываются доступны нам только через предание и что историография
репрезентирует еще не всю память народов, живущую в языках, а лишь
часть ее" ^ . О Канторовиче тоже в последнее время говорят, что за него
следовало бы "взяться". Я поддерживаю это. Правда, мне кажется, что
необходимо прояснить, за какого же именно Канторовича нам следует
"взяться".
Несомненно, проблема отношения науки и "жизни" остается и сегодня
актуальной. Это одна из основных проблем современного мира, и
поэтому все еще встает, как и прежде, проблема историзма и его последствий,
позитивизма, объективизма, релятивизма. Именно поэтому важно
представлять себе историю этой проблемы. Ее решения, основанные на
ницшеанской критике современной науки, которые Канторович в свое
время одобрял или предлагал сам, сегодня уже не могут считаться приемлемыми.
Это же касается и его книги о Фридрихе, которая не только
внешне окрашена этими установками, но и в самом ядре своем ими конституируется.
Говоря так, я, естественно, рискую навлечь на себя упрек в том, что
сужу как "всезнающий" потомок или как банальный разоблачитель идеологий.
Но я надеюсь, что мне удалось показать свое вполне серьезное отношение
к книге Канторовича как к явлению в истории науки - и именно
потому, что рассматриваю ее в контексте истории проблемы историзм
а и его последствий. Суждения георгианцев были всегда очень категоричными,
и их, мне кажется, можно со всей категоричностью историзиров
ать.
К этому можно было бы еще добавить, что негативная оценка позиции
Канторовича подкрепляется также сравнением с другими работами в
области медиевистики в Германии и в Европе на рубеже 20-30-х годов,
о которых я здесь, к сожалению, могу только вскользь упомянуть. Ведь
"Фридрих II" Канторовича написан на основе альтернативного противопост
авления, с одной стороны, позитивистского исследования средневековья
и с другой - ориентированной на нужды современности "истории
средних веков", которая, хотя и базируется на исследовании, сама
не желает быть таковым, быть наукой, ибо скорее хочет служить "вере в
то, что пробьет час немцев, вере в гений немецкой нации". Поэтому данО.Г.Э^сле.
Немцы не в ладу с современностью 233
ная книга представляется устаревшей не только с точки зрения поздней-
шего наблюдателя, но уже и с точки зрения своей эпохи. Ведь уже тогда,
в конце 20-х-начале 30-х годов, существовали новаторские исследования
в области медиевистики, которые, являясь свидетельствами своего
времени, вместе с тем указывали и пути в будущее - причем не в то, каким
его мыслил Канторович, и не в то, которое наступило в Германии в
1933 г.
Я имею в виду прежде всего программу изучения средневековья, которую
разработал во Франции Марк Блок (убитый в 1944 г. немцами); он
обнародовал ее впервые в 1928 г. на международном историческом конгрессе
в Осло. Это была программа сравнительной социальной истории,
которая в научном отношении базировалась, кроме всего прочего, на
осознании того, что историческая наука обязана сделать выводы из европейской
катастрофы, какой явилась первая мировая война. В Германии
тоже был тогда свой Марк Блок. Но вовсе не Эрнст Канторович, как было
заявлено недавно одним французским автором, а Отто Хинце, который
издал свои последние крупные работы в 1929-1931 гг. в возрасте семидесяти
лет. То были сравнительные исследования по истории европейского
средневековья - о феодализме и о зарождении современных представительных
учреждений в средние века. Их можно назвать первыми обр
азцами структурной истории и истории ментальностей в Германии. Обоих
- и Хинце, и Блока - интересовало не средневековье как лекарственное
средство против недугов современного мира или даже от самого
этого современного мира, а скорее средневековье, содержащее в себе потенци
ал модернизации ".

И, наконец, следует упомянуть работы трех молодых медиевистов,
принадлежавших к поколению Канторовича, созданные и опубликованные
около 1930 г. Я имею в виду книгу Перси Эрнста Шрамма "Император,
Рим и Renovatio" (1929) и две книги о средневековье, которые предст
авляют собой как бы диалог авторов, работавших около 1930 г. в Немецком
историческом институте в Риме: "Возникновение идеи крестовых
походов" Карла Эрдмана (1935) и "Libertas. Церковь и мировой порядок в
эпоху борьбы за инвеституру" Герда Телленбаха (1936). Эти три книги
уже тогда были примечательны в двояком отношении. Во-первых, в них
были предложены новые масштабные постановки научных вопросов -
например, через решительное введение в область изучаемых историком
явлений знаков власти и вообще вещных символов, ритуалов и литургии.
Во-вторых, авторы демонстрировали как в предмете, так и в способе и
манере изложения своих исследований нехарактерный для немецкой медиевистики
тех времен общеевропейский подход, чуждый всяких политических
и национальных перехлестов.
В противоположность им, "Император Фридрих II" Эрнста Канторович
а и восславляемый им образ средневековья являлись оружием в политической
борьбе. Можно, конечно, восхищаться эстетически-литературным
исполнением этой книги, на что и рассчитывал автор, или же -
234 Hcropuk и время
на это он, правда, не рассчитывал - использовать ее как справочник или
учебник по истории XIII в. Но если рассматривать намерения Канторович
а, то мы приходим к выводу, что эта его работа для нас уже свое значение
утратила. И хотелось бы, чтобы в Германии никогда больше не стали
возможными или даже мыслимыми такие социально-политические условия,
при которых приобрела бы значение такого рода книга.
' OundolfF. Caesar. Geschichte seines Ruhms. В., 1924. S. 8.
' Ibid. S. 7.
' RaulfU. Der Bildungshistoriker Friedrich Gundolf// Friedrich Gundolf/ Hrsg. von E. Wind.
Frankftirta.M., 1992.S. 136.
' Gundolf F. Of. cit. S. 90.
'CM.: Oexle 0.0. Die Geschichtswissenschaft irn Zeichen des Historismus // Historische
Zeitschrift. MUnchen, 1984. Bd. 283.H. 1.; Witikau A. Historismus. Zur Geschichte des Begriffs
unddes Problems. GOttingen, 1994.
' Oexle O.G. Das entzweite Mittelalter// Die Deutschen und ihr Mittealter/Hrsg. von G. Althoff.
Darmstadt, 1992. S. 21 ff.
' Цит. по: Hotmann W. Das irdische Paradies. Motive und Ideen des 19. Jhs. MUnchen, 1974.
S. 254.
' Ibid.
'Oexle O.G. Das Mittelalter und das Unbehagen an der Modeme. // Spannungen und Widersprilche
/ Hrsg. von S. Burghartz u. a. Sigmaringen, 1992. S. 132 ff.
" Rosenberg H. Grosse Depression und Bismarckzeit. FrankfUrt a. M., 1976. S. 56 f.
" Ibid. S. 121.
"Kohnke K.C. Entstehung und Aufstieg des Neukantianismus. Frankfurt a. M., 1986.
S. 327 ff.
" Stern F. Kulturpessimismus als politische Gefahr. MUnchen, 1986. S. 194
"CM.: Bushart M. DerGeistderGotik unddieexpressionistische Kunst. MUnchen, 1990.
" Ibid.
" CM.: Oexle O.G. Das entzweite Mittelalter... S. 127 ff.
" Schreuer H. Biographic. Studien zur Funktion und zum Wandel einer literarischen Gattung
vom 18. JahrhundertbiszurGegenwart. Stuttgart, 1979. S. 131.
" Lowith K. Mein Leben in Deutschland vor und nach 1933. Stuttgart, 1986. S. 24.
" Oexle O.G. Das entzweite Mittelalter... S. 136 ff.
" CM.: Oexle O.G. "Historismus". Uberlegungen zur Geschichte des Phanomens und des Begriffs
// Braunschweigische Wissenschaftliche Gesellschaft. Jahrbuch 1986. S. 129 ff.
" Ibid.
" Oexle 0. G. Von Nietzsche zu Max Weber // Rechtsgeschichte und theoretische Dimension /
Hrsg. von C. Peterson. Lund, 1990.
" CM. об этом у X. Шройера главу "Биография как мифография" II Schreuer H. Ор. cit.

S. 112 ff.
" Oexle O.G. Die Geschichtswissenschaft... S. 30 ff.
" Ibid. S. 170.
" Gundolf F. Ор. cit. S. 91 ff.
" Ibid. S. 265.
" Weber Marianne. Max Weber. Ein Lebensbild. TObingen, 1984. S. 464 ff.
" Цит. по: Lepenies W. Die drei Kulturen. Soziologie zwischen Literatur und Wissenschaft.
MUnchen; Wien, 1985. S. 341.
" Weber Marianne. Ор. cit. S. 470.
" CM. также записанные в 1940 г. в эмиграции наблюдения и соображения К. Левита, в
том числе о Xa"aempe(Lowi[h К. Ор. cit. S. 16-19, 27 ff).
О. Г. 9kcAe. Немцы не в ладу с современностью 235
"Lepenies W. Op. cit. S. 342 f.
" CM.: Вебер M. Избранные произведения. M., 1990.
" KahlerE. DerBerufderWissenschaft. В., 1920.
" Salz A. FUr die Wissenschaft, gegen die Gebildeten unter ihren Verachtem. MUnchen, 1921.
S.58.
" Troltsch E. Gesammelte Schriften. Bd. 4. S. 675 f.
" Lepenies W. Op. cit. S. 328.
" Walters F. Herrschaft und Dienst. B., 1920. S. 6.
" Walters F. Stefan George und die Blatter filr die Kunst. B., 1930. S. 527.
"CM.:SombartN.lugendmBer\m 1933-1943.Frankfilrta.M., 1986.S. 160ff.
"' GrunewaldE. Ernst Kantorovicz und Stefan George. Wiesbaden, 1982. S. 91.
"Lepenies W. Op. cit. S. 331.
" Grunewald E. Sanctus amor patriae dat animum - ein Wahlspruch des George-Kreises? //
Deutsches Archiv fOr Erforschung des Mittelalters, 50. 1994. S. 104-125.
" Ibid. S. 121 f.
'" Brackmann A. Gesammelte Aufsatze. Darmstadt, 1966. S. 22
"GrunewaldE. Sanktus... S. 120, 121, 124.
" Ibid. S. 122 f.
"' Lepenies W. Op. cit. S. 245.
" Assman A. Arbeit am nationalen Gedachtnis. Eine kurze Geschichte der deutschen Bildungsidee.
Frankfilrt a. M., 1993. S. 102.
" Steinen W. von den. Das Kaisertum Friedrichs des Zweiten. B.; Leipzig, 1922. S. 1.
" Kantorowich E. Kaiser Friedrich derZweite. DUsseldorf; MUnchen, 1963. S. 81, 75.
" Ibid. S. 74, 77.
" Ibid. S. 77.
" Ibid. S. 79, 82, 83.
" Hofmann P. Claus schenk Grafvon Stauffenberg und seine Brilder. Stuttgart, 1992. S. 61.
Вспомнить о Бертольде, Александре и Клаусе фон Штауфенбергах (последний попытался
20 июля 1944 г. совершить спасительное покушение на Гитлера) вполне уместно здесь еще
и потому, что их вступление в кружок сильно стимулировало там воспоминания о Фридрихе
II; они даже были воспеты Максом Коммерелем и другими как потомки и наследники
Штауфенов, как представители нового королевского рода.
* RaulfU. Op. cit. S. 147.
" Oexle О. G. Das entzweite Mittelalter... S. 24 ff.
Перевод с немецкого К. А. Левинсон

Закладка в соц.сетях