Жанр: Электронное издание
из ДИСКУССИИ
А. Б. Гофман
ЗНАНИЕ МЕТОДОЛОГИЧЕСКОЕ И ЗНАНИЕ ПРЕДМЕТНОЕ
Слово "метод", как известно, по-гречески означает "путь". Анализ путей
постижения истины занимает важное место в любой научной дисциплине,
и чем более зрелой она является, тем более значительное место в ней занимает
эпистемологическая и методологическая проблематика.
Но при этом важно иметь в виду, что исследование какого-либо объекта
далеко не всегда есть осознанное применение какого-то метода. Если последнее
имеет место, то это означает, что мы в какой-то мере уже представляем
себе результат, который собираемся получить. Подлинно новаторские результ
аты, "открытия" в науке зачастую достигались как раз не посредством
сознательного применения определенного, уже известного метода, готового
инструмента, а путем устремленности к объекту, "вживания" в него, свободной
рефлексии о нем. Разумеется, какие-то методы при этом всегда используются,
но сам процесс исследования не воспринимается познающим субъектом
как процесс "применения метода". В этой связи уместно вспомнить выр
ажение Пикассо: "Сначала я нахожу, а потом ищу". В процессе поиска исследов
атель либо не думает о пути, которым он пойдет за истиной, либо
думает о нем лишь как о средстве. Более того, нередко представление о примененном
методе возникает уже когда исследование закончено, и это предст
авление не может совсем не соответствовать тому реальному инструментарию,
который был использован.
Важно иметь в виду, что методологическую роль в значительной мере
играет само предметное знание, которое выступает одновременно как средство,
путь поиска нового знания.
Часто ученый приходит к каким-то выводам не известным ему самому
путем, а потом уже придумывает метод, которым он якобы пользовался. Если
он не делает этого сам, то за него это делает Методолог.
Еще раз хочу подчеркнуть, что анализ методов исследования в социальных
и гуманитарных науках - важнейшая отрасль, но не следует и "зациклив
аться" на этой проблематике, отрывать ее от предметного знания, учитыв
ая, что само оно также выполняет методологическую функцию. В противном
случае (а так нередко случается) методология становится прожектерской,
утопической и мистической, и не только не способствуег постижению истины,
но препятствует ему. Возможен также "эффект сороконожки", когда все
пространство знания заполняется изучением путей движения при забвении
пункта назначения. Исследователи тогда уподобляются тем немецким историк
ам, которые, по выражению Гегеля, вместо того чтобы писать историю,
рассуждают лишь о том, как надо ее писать. В каждой гуманитарной дисциплине
необходим некий оптимум в соотношении между знанием о предмете и
(да простят мне некоторую тавтологию) знанием о путях получения этого
знания.
Метод можно понимать и как уже имеющееся и используемое предметное
знание, и как особую сферу постижения истины: от самых общих мысли166
HcTOpukBnouckaxMeToga
тельных процедур до сугубо прикладных технических приемов и операций.
Но в любом случае любовь к знанию об объекте исследования (даже самом
отвратительном), вживание в него и установка на то, чтобы понять его
(дилемма "объяснение или понимание" здесь не имеет значения), - это важнейшие
пути, т. е. методы, получения нового знания. В любом случае останется
место для того, чтобы думать, размышлять о предмете исследования, а
это, в известном смысле, главный метод. Перефразируя Декарта, можно сказ
ать: "Я мыслю, следовательно применяю метод".
Б. С. Каганович
НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ТАК НАЗЫВАЕМОМ ПОЗИТИВИЗМЕ
Слово "позитивизм", часто мелькающее в дискуссиях об исторической
науке, весьма многозначно и неопределенно. С одной стороны, позитивизмом
называют различные философские учения XIX и XX вв., часто очень непохожие
друг на друга. Так, "логический эмпиризм" "Венского кружка" 19201930-х
годов и современная "аналитическая философия" имеют мало общего
с эволюционистской метафизикой О. Конта и Г. Спенсера. С другой стороны,
позитивизмом именуют профессиональную идеологию ученых, стремящихся
работать "по ту сторону" всякой философии, занятых решением частных научных
проблем и верящих в кумулятивный характер гуманитарного знания.
В обиходной речи научной среды позитивизмом нередко называют безыдейное
копание в мелочах и нелюбовь к общим концепциям. Декларацией
позитивизма объявляют иногда знаменитые слова Л. Ранке о том, что задачей
историка является воссоздание wie es eigentlich gewesen war ("как это в дей-
ствительности было"), хотя философские воззрения Ранке, говорившего, что
"всякая эпоха одинаково близка к Богу", очень далеки от контовских. И если
доктрины Конта и Спенсера являются ныне весьма архаичными и старомодными,
то я не рискнул бы сказать это о так называемом "неопозитивизме"
XX в., который, стремясь отграничить науку от метафизики и призывая к
точности и ответственности суждений, во всяком случае очень способствовал
выработке логической культуры и логической дисциплины науки.
Учитывая все это, как мне кажется, следовало бы гораздо осторожнее
пользоваться словом "позитивизм" и не употреблять его как жупел. В самом
деле, уважение к фактам и стремление восстановить историю, какой она была
в действительности, присущи всякому настоящему историку. Разумеется,
философски мыслящий человек задумается при этом над тем, что такое факт
и что такое действительность. Но нельзя требовать, чтобы размышления на
эти темы стали основным занятием историка.
Существуют, конечно, ограниченность и фанатизм профессионалов
(особенно в тех областях исторической науки, которые наиболее технически
трудны), сводящих все к законам ремесла и отвергающих всякие общие теории.
М. Блок и Л. Февр во многом были правы, критикуя узость и косность
современной им "позитивистской" историографии. "Анналы" не случайно
HJguckyccuu _____ ____ 167
стали самой влиятельной историографической школой XX в" они действительно
открыли новые сферы и регионы исторического исследования и очень
обогатили наше историческое понимание. Без сомнения, историк должен
уметь ставить вопросы и многое зависит от его ментального кругозора, в
этом Блок совершенно прав.
Но... Я не верю в универсальные методологические ключи и отмычки,
отворяющие все двери, не верю в то, что существует методология, способная
сделать человека умным и талантливым. Замечательный ленинградский историк
Б. А. Романов говорил: "Заниматься методологией - то же, что доить
козла". Сказано, конечно, остро и ядовито. Но разве нет в этих словах большой
доли истины, не сводимой к тому, что в то время речь шла прежде всего
о навязшей у всех на зубах "марксистско-ленинской методологии"? Вера в
то, что методология сама по себе способна дать конкретные научные результ
аты, является иллюзорной.
Мне неинтересно читать работы, выводы которых я знаю заранее и в
этом смысле я предпочитаю исследования, дающие новые, ранее неизвестные
факты или интересные их интерпретации. Разумеется, у каждого историка,
как и вообще у всякого человека, есть своя методология (или философия),
которой он сознательно или неосознанно руководствуется. Трудно представить
себе крупного историка, который не обладал бы методологическим
сознанием - но не все они склонны писать трактаты по методологии. По
всей вероятности, существуют органические "позитивисты" и органические
"методологи" и "концептуалисты", И я не вижу в этом ничего плохого. Науке
нужны и те и другие, и не следует быть фанатиками.
А. В. Ревякин
КРИЗИС ИЛИ ПЕРЕДЫШКА?
Организаторы нынешней дискуссии, определяя ее предмет, употребили
слово "метод" в единственном числе. Они, видимо, стремились заострить
наше внимание на философских, мировоззренческих аспектах развития исторической
науки. Ведь когда имеют в виду прикладные, конкретные приемы и
способы получения нового знания, то обычно используют это слово во множественном
числе - методы. Я ничего не имею против такой постановки
вопроса, хотя, на мой взгляд, дискуссия на тему о мировоззренческих основах
исторической науки представляла бы интерес скорее для историков науки и
философов, чем для исследователей, занятых разработкой конкретной исторической
проблематики, каковых среди присутствующих большинство и к
коим я причисляю и самого себя.
Говоря о развитии исторической науки, о пройденном ею пути, мы, конечно,
обращаем внимание на идейные истоки творчества как отдельных
историков, так и целых историографических школ. Это важно для понимания
их вклада в науку, для оценки тенденций ее развития в целом. В этом смысле
мы говорим о достоинствах и недостатках, о месте и значении, допустим,
просветительской и позитивистской историографии, исторической школы
168 ______ _______ Hcropuk в nouckax метода
права и Школы "Анналов". Но все же это довольно односторонний подход,
ограниченность которого чувствует каждый историк, изучающий работы
своих предшественников и коллег по избранной теме исследования. Он замеч
ает, что результативность исследования зависит не столько от теоретических
воззрений исследователя, сколько от его этической позиции (попросту
говоря - от научной добросовестности), а также от квалификации, общей
образованности и способности поспевать за новым в науке и жизни. То, от
чего можно абстрагироваться на философско-отвлеченном уровне анализа,
имеет огромное, часто решающее значение при рассмотрении конкретной
историографической ситуации.
В этой связи хотелось бы затронуть и проблему кризиса исторической
науки, столь резко поставленную в выступлении А. Я. Гуревича. Я бы согласился
с этим тезисом, если речь идет о разочаровании "большими" теориями
общественного развития (от Маркса до Ростоу). Но я бы не стал впредь упов
ать на возможность открытия (обретения) некоего нового метода, с помощью
которого удалось бы добиться успеха там, где потерпели поражение
блестящие предшественники.
Я бы согласился с выводом о кризисе и в том случае, если речь идет о
конкретных историографических школах или направлениях, наконец, о творчестве
отдельных историков. В жизни каждого человека наступают моменты
"переоценки ценностей" (удивительно, если этого не происходит). Почему
же историки должны избежать общей участи? Например, экономическая
история, лет 20-30 тому назад переживавшая необыкновенный расцвет и
сумевшая высоко поднять свой авторитет среди других отраслей исторического
знания, в настоящее время обнаруживает признаки упадка (у нас более
явственные, чем за рубежом). Все меньше выходит из печати работ по экономической
истории. Не пользуется она особой популярностью и на исторических
факультетах. Но когда я спросил Луи.Бержерона, известного французского
историка, крупного специалиста в области истории индустриализации
XIX в., в чем причина этого упадка, он мне не задумываясь ответил: экономическ
ая история - более трудоемкое занятие, чем, скажем, политическая
история или история ментальностей, вот поэтому молодые историки ее избег
ают. Бержерона можно понять: он полон идей и замыслов, и ему обидно, что
все это может остаться невостребованным.
Нельзя с уверенностью диагностировать кризис целого научного напр
авления. Например, марксистская историография издавна и справедливо
подвергалась критике за схематизм и тенденциозность в освещении прошлого.
Однако это не помешало ей в XX в. занять видное, если не доминирующее,
положение в исторической науке ряда стран, известных своими богатыми
культурными и научными традициями. Можно предположить, что и в
нашей стране марксизм, утратив свою монополию, сохранится в качестве
одного из основных направлений общественной и научной мысли. Источники
его жизнеспособности лежат за пределами науки. Пока существует- а то
и растет- спрос на антикапиталистические теории и проекты, по-моему,
преждевременно говорить о кризисе базирующейся на них историографии.
На мой взгляд, различие между методами философии и истории столь
значительно, что если философы бьют тревогу по поводу современного миHJguckyccuu
169
ровоззренческого кризиса (что может быть и верно, другой вопрос - свидетельствует
ли это о грядущей "деидеологизации" общества или, наоборот, о
его новой "мифологизации"), это еще не повод для беспокойства историков.
Историческая наука автономна и в значительной степени самодостаточна. Ей
совершенно не обязательно отвечать на конечные вопросы бытия. У нее и
своих забот выше головы, из которых бесспорно главная - установить, "как
все, собственно, происходило". Чтобы добиться этого, поистине все методы
хороши, если они уместны, целесообразны и морально оправданны.
Сужу об этом на примере развития современной западной, особенно
французской, экономической истории. Мировоззренческие споры, т. е. споры
о методе (в единственном числе), если и не изгнаны из нее полностью, то во
всяком случае перестали ее характеризовать. Например, поражает то единодушие,
с которым ведущие историки Запада отвергли теорию У. Ростоу, особенно
его тезис о "взлете" (резком ускорении экономического роста) в начале
индустриализации, или подвергли критике концепцию "протоиндустриализации",
прежде всего в той неомарксистской интерпретации, которую ей дали
Р. Кридте, X. Медик и Ю. Шлумбом. Зато как необыкновенно обогатилась
экономическая история методами смежных наук об обществе и человеке.
Современная экономическая история уже давно не пишется только
лишь на основании государственных актов и производственной статистики
(имею в виду XIX и XX в.), для поверхностного анализа которых вполне
хватало общего образования. Историку приходится иметь дело с разнообразными
юридическими актами, бухгалтерской отчетностью, технической документ
ацией, психологией людей, принимающих решения и их исполняющих,
наконец, с массой данных, отражающих работу сложных рыночных механизмов
экономики. И во всем этом он должен разбираться достаточно бегло,
чтобы не нагородить глупостей.
Благодаря применению искусных методов анализа, за последние десятилетия
написана по существу новая и - что самое главное - весьма достоверн
ая экономическая история. И если в настоящее время развитие науки в
этой области несколько замедлилось, то, на мой взгляд, не в последнюю очередь
потому, что в прошлом она взяла очень высокий темп. Науке нужна
"передышка", историкам - время, чтобы прочитать и осмыслить все, что
написано и опубликовано за последние годы (а это требует огромного труда).
Что же касается снижения общественного интереса к экономической истории,
то, может быть, просто на нее прошла мода и интерес вернулся в границы
разумного и необходимого?
Е. В. Ляпустина
УСТАЛОСТЬ ОТ ПОИСКОВ МЕТОДА?
От прошедшего "круглого стола" остались не столько четкие воспомин
ания, сколько отчетливые ощущения, сформулированные в те дни в словах
некоторых участников. Цитирую по каракулям в собственном блокноте:
170 Hcropuk в nouckax метода
"ощущение такое, что историков, т. е. авторов конкретных работ на конкретные
исторические темы, больше не осталось, они вымерли, как динозавры"
(Л. М. Баткин); "ощущение усталости и повтора, исчерпанности", "историческ
ая наука устала от поиска метода, хочется опереться на эрудицию... соединить
старый добрый позитивизм с новыми историко-антропологическими
методами" (С. И. Лучицкая). Тоска по "старому доброму позитивизму" соседствов
ала с опасениями, высказываемыми в более или менее отрефлексиров
анной форме по адресу "поисков Иного", чреватых непредсказуемым возрождением
архаических мифов (И. Н, Ионов), "ницшеанства постмодерна",
"постструктурализма" как "школы подозрения" со свойственной ему "тот
альной политизацией" (В. П. Визгин), "лингвистического поворота" или
"семиотического вызова" (Л. П. Репина) и прочих методологических изысков.
И все это происходило в аудитории, на протяжении почти десяти лет
стремившейся стать как раз лабораторией или по меньшей мере "семинарием"
(в буквальном смысле - рассадником) новых, в том числе и подобных
подходов! Именно на этой основе казалось возможным "рассчитывать на
достижение исторического синтеза, более емкого и многостороннего, нежели
тот, какой удавалось создавать в прошлом" '. Историко-антропологическое
видение истории вселяло надежду на новые победы историзма. Нельзя сказ
ать, что ожидания оказались тщетными - тому свидетельство годы работы
семинара и тома "Одиссея", да и другие публикации. Откуда же тогда это
"ощущение усталости от поиска метода"?
Казалось бы, всему можно найти объяснение: методологический кризис,
все еще не преодоленный нашей исторической наукой. Авторами "Одиссея"
он был уже не раз охарактеризован, вскрыты его исторические причины,
описаны различные его проявления, предложены и пути выхода из него - и
вокруг этого сформировалось значительное поле согласия. Может быть, дей-
ствительно мы все еще только в начале предстоящего долгого пути? Возможно,
и так. Но мне все же кажется, что есть и другие причины отмечаемой
многими неудовлетворенности и усталости, и они кроются в самой модели
преодоления кризиса, которая была предложена (и многими принята).
Думаю, не ошибусь, если скажу, что желанной целью для многих из нас
было "превращение нашей историографии в органическую часть мировой науки"
". Это предполагало "наведение мостов" с "Анналами", знакомство с
различными историческими школами и течениями, а через них - и с современной
общественной и философской мыслью в значительно более широком
смысле. Это стремление - более чем понятное после длительной изоляции
нашей исторической науки от остального мира - и породило, на мой взгляд,
некоторые из нынешних трудностей. Дело в том, что мы на своем опыте
столкнулись с проблемой культурных заимствований ". Ведь многие методы и
подходы, определяющие ныне лицо "мировой" исторической науки, не подд
аются прямолинейному усвоению и копированию, поскольку в немалой
степени опосредованы общей интеллектуальной (и даже социально-политической)
ситуацией той или иной страны, в принципе уникальной и невоспроизводимой.
Именно поэтому французская историография не похожа на немецкую,
а итальянская - на английскую и т. д. Эти различия порой от нас
ускользают, как в силу искажающей перспективу общей удаленности России
HJguckyccuu 171
от основных научных центров (отсюда по меньшей мере странное понятие
"зарубежная историография"), так и благодаря открытости нашей исторической
науки (в высших ее проявлениях) опыту самых разных национальных
школ. В результате иногда мы слишком мало придаем значения тому, насколько
то или иное заинтересовавшее нас исследование (книга, статья и т. п.)
вписывается в окружающий ее контекст.
Впрочем, известно, что основной поток исторической литературы в любой
стране состоит как раз из "конкретных работ на конкретные исторические
темы". И может показаться, что ничто не препятствует стремлению
"опереться на эрудицию" и следовать лучшим образцам профессионализма.
Но и здесь все не так просто. Ибо этот вожделенный цеховой профессионализм
не просто нарабатывается годами труда, но и тысячью нитей связан с
системой образования, создающей среду общения, и не в последнюю очередь
с определенной инфраструктурой (библиотеки, архивы, музеи и т. д.). Конечно,
стабильные международные контакты отчасти могут сгладить такого рода
различия, но не в состоянии устранить их полностью. И это не может не
влиять на характер и даже тематику наших исследований в области всеобщей
истории.
Однако в описанных выше трудностях стбит, по-моему, усматривать не
только (и даже не столько) следствие кризисного состояния отечественной
исторической науки, сколько проявление некоторых ее специфических черт.
Чтобы убедиться в этом, обратимся к весьма далекому уже прошлому - к
тому периоду в историографии античности, который связан с именем
М. И. Ростовцева ".
Родившемуся в 1870 г. Михаилу Ивановичу Ростовцеву была уготована
блестящая карьера. После завершения курса наук в Петербургском университете
он благодаря материальной помощи семьи, а затем и специальной стипендии
правительства отправился на несколько лет за границу, где объехал и
обошел практически все античное Средиземноморье, а также подолгу заним
ался в различных семинарах, работал в музеях, завязывал плодотворные
научные контакты с коллегами из разных стран. Первые его печатные работы
были посвящены древнеримской истории и культуре - статьи о последних
раскопках в Помпеях (1894, 1896), археологическая хроника римского Запада
(1895, 1896) окрашены страстью, рожденной эффектом непосредственного
присутствия. Молодой ученый дерзко вторгается в тонкости археологических
и топографических реконструкций, предлагает собственные интерпретации.
Его диссертация о государственном откупе в Римской империи от Августа до
Диоклетиана, опубликованная в 1899 г. (в 1902 г. вышла на немецком языке),
а также связанные с ней другие работы, в том числе статьи в наиболее авторитетных
энциклопедиях (Паули-Виссова, Де Руджеро), снискали ему высокий
международный авторитет и известность и до сих пор входят в круг необходимого
чтения романистов. После возвращения на родину Ростовцев
начинает преподавать (главным образом в Петербургском университете и на
Высших женских курсах), и в то же время все более набирает силу его исследов
ательский талант. Тем интереснее видеть, как смещаются его интересы.
Римская история остается поначалу главной темой, в особенности ее соци-
ально-экономические аспекты, связанные с государственными финансами и
172 Hcropuk в nouckax метода
вообще ролью государства в экономике. С этих же позиций Ростовцев подходит
и к изучению эллинистического и римского Египта, к проблеме происхождения
колоната. При этом он изобретательно и виртуозно использует
надписи и папирусы - во многом новые для того времени источники.
Казалось бы, все ясно - перед нами действительно ученый мирового
масштаба, имеющий все возможности для работы в столичном университете
- библиотеки, скорости и полноте комплектования которых не перестаешь
удивляться и завидовать, практически ежегодные поездки за границу,
тесные и плодотворные контакты с крупнейшими, прежде всего немецкими,
антиковедами. К тому же, что немаловажно, весьма высокое положение в
обществе. Вместе с тем мы видим, как постепенно все большее место в его
исследованиях начинает занимать история Юга России - Боспорского царств
а, Ольвии, Херсонеса. Именно этой теме были отданы последние предвоенные
(и предреволюционные) годы, именно исследование причерноморских
древностей стало вершиной российской карьеры ученого. Разумеется, такое
смещение не было случайным. Интерес к древностям России был присущ
Ростовцеву смолоду, но все же выдвижение его на первый план не могло не
быть связано и с некоторой внутренней эволюцией его творчества. Рискну
высказать предположение: по мере того как складывались ставшие впоследствии
столь знаменитыми общие концепции римской и эллинистической
истории, происходило некоторое удаление от истории Рима как непосредственно
переживаемой (в ходе постоянного научного общения) реальности, и
именно это место бесконечно богатой эмпирии конкретно-исторического
исследования и заняли древности Юга России.
Не станем долго задерживаться на второй половине жизни ученого,
прожитой им в эмиграции, в США. Здесь он создал две фундаментальные
"социально-экономические истории": Римской империи (1926) и эллинистического
мира (1939-1941). Обе книги, замечательные по своей эрудиции,
все же прославились более всего своими так называемыми "модернизаторскими"
концепциями античной экономики, а первая из них - еще и объяснением
падения Римской империи с точки зрения пережитой историком
русской революции.
Можно сказать, что образ нашего соотечественника в мировом антикеведении
до некоторой степени двоится: с одной стороны, он предстает как
автор обобщающих концепций социально-экономической истории практически
всего античного мира, с другой - как блестящий исследователь многочисленных
конкретно-исторических сюжетов (лишь в малой части связанных
с собственно римской историей), мастерски владевший техникой интерпрет
ации самых разных источников. Сочетание этих граней его таланта определялось
спецификой русской исторической науки, местом классической
древности в русской культуре и общественном сознании конца XIX-начала
XX в. Интерес к античной истории и культуре прививался образованием и
был довольно устойчивым, но все же не перерастал в осознание античного
наследия как живой части отечественной культуры, способной рождать значительный
эмоциональный отклик у публики. Об этом свидетельствует, между
прочим, и научно-популярная периодика: в исторических журналах, адресов
анных широкому читателю (например, "Исторический вестник", 1881Из
glKkyccuu______________________________173
1917), истории Греции и особенно Рима отводилось весьма скромное место.
В этих условиях Ростовцев не мог, конечно, довольствоваться тем типом
историописания, который столь хорошо усвоил сначала в университете, а
затем за годы пребывания в европейских центрах антиковедения. С одной
стороны, не без влияния чтения общих лекционных курсов, классическая
римская история приобретает в его творчестве все более концептуальный
характер, лучше соответствующий несколько отстраненному российскому
отношению к античности. С другой стороны, он со всем пылом устремляется
в изучение более близких причерноморских древностей, вокруг которого к
тому же бурлила полнокровная профессиональная среда археологов и историков,
что и создавало предпосылки для появления конкретно-исторических
исследований высочайшего уровня.
Этот весьма давний пример лишний раз показывает, насколько проблемы
соотношения анализа и синтеза, эрудиции и рефлексии по поводу интерпрет
ации источников связаны с особенностями исторической науки в каждой
стране. Тот или иной исход этих по видимости абстрактных споров в немалой
степени зависит от двух важнейших моментов: существования достаточно
плотной п
...Закладка в соц.сетях
