Жанр: Электронное издание
Derjavnyy_plotnik
...ь хмельным заниматься?
— Да, пьянствовать... «Перестань, пишет, знаться с Ивашкою
Хмельницким: быть от него роже драной...»
— Ахти-ахти, горе какое! — испуганно говорит дьяк. — Как же это?
— Да как! Я вот и отписываю ему: «Неколи мне с Ивашкою знаться,
всегда в кровях омываемся...»
— Подлинно «в кровях омываемся», — покачал головою дьяк.
— «Ваше-то дело, — продолжал читать князь-кесарь, — на досуге стало
держать знакомство с Ивашкою, а нам недосуг...»
— Так, так... По всяк день «в кровях омываемся», — продолжал качать
головою дьяк. — Вот хуть бы сие дело, с Гришкою Талицким, во скольких
кровях омывались мы!
— Побродим и еще в кровях... На сие дело и намекает он... А скольких
еще придется нам парить в «бане немшенной и нетопленной» (так называли
застенок).
— Многонько, батюшка князь.
— Так на завтрее мы с Божьей помощью и займемся, Онисимыч.
— Добро-ста, батюшка князь, — поклонился Онисимыч, мысленно повторяя:
«Подлинно в кровях омываемся».
Итак, с утра «с Божьей помощью» и занялись.
В приказ позваны были сергиевский поп Амбросим да церкви Дмитрия
Солунского дьякон Никита и объявили в един голос:
— Когда мы по указу блаженные памяти святейшего патриарха Андрияна
обыскивали в своем сороку вора Гришку Талицкого и пришли в дом попа
Андрея, церкви Входа в Иерусалим, что в Китае у Тройцы, на рву, и попадья
его Степанида нам говорила: не того ль де Гришки ищут, который к мужу
моему хаживал и говорил у нас в дому: как-де я скроюсь, и на Москве-де
будет великое смятение, и казала тетрати руки его, Гришкиной.
Это та самая попадья Степанида, что первая открыла, по знакомству,
Павлуше Ягужинскому о заговоре Талицкого и его преступных сочинениях.
Поставили и попадью пред очи князь-кесаря и Онисимыча.
— Тот Гришка, — смело затараторила попадья, ободренная в свое время
Ягужинским, что царь-де не даст ее в обиду за донос, — тот Гришка в дом к
моему мужу захаживал и, будучи у нас в доме, при муже и при мне великого
государя антихристом называл, и какой-де он царь? Мучит сам. И про сына
его, государева, про царевича говорил: не от доброго-де корения и отрасль
недобрая, и как-де я с Москвы скроюсь, и на Москве-де будет великое
смятение.
Кончила попадья и платочком утерлась.
— Все? — спросил Ромодановский.
— Все... Я про то и денщику цареву Павлу сказывала и тетрати ему дала
Гришкины... А денщик Павел мне знаем во с каких лет (попадья показала
рукой не выше стола): коли просвирней была, просфорами ево, махонького,
кармливала.
— Что же мне первому не сказала обо всем? — спросил князь-кесарь.
— Боялась тебя, батюшка-князь.
Попадью отпустили и ввели ее мужа.
Этот стал было запираться, но пытка вынудила признание.
— От того Гришки, слышав те слова про великого государя, — чуть
слышно проговорил истязаемый, — не известил простотою своею, боясь про
такие слова и говорить, да и страха ради, авось Гришка в тех словах
запрется.
После попа Андрея, уведенного из застенка полуживым, ввели в «баню»
запиравшегося кадашевца Феоктистку Константинова.
— У Гришки Талицкого, — показывал этот, вися на дыбе, — я книгу
«Хрисмологию» купил на продажу... дал три рубля... И Гришка в разговоре
говорил, чтоб я продал имение свое и пошел в монастырь для того, что
пришла кончина света и антихрист настал... и антихристом называл великого
государя... и просил у меня себе денег на пропитание... Пришло-де время
последнее, а вы-де живете, что свиньи... А что я в тех словах на Гришку
простотою не известил, в том пред великим государем виноват... А про
воровство Гришкино и про воровские письма я не ведал.
Сегодня, после гневного царского письма (князь-кесарь никак не мог
забыть «пьяной рожи» и «рожи драной»), застенок действовал особенно
энергично. Долго не допрашивали, а сейчас сдавали на руки «заплечным
мастерам» и на дыбу.
После кадашевца тотчас подвесили, и подвешивали три раза, племянника
Талицкого, Мишку, который помогал ему писать книги.
Третье подвешивание дало такие результаты:
— Когда скрылся дядя, — говорил Мишка, — я на другой день, пришед к
тетке, взял из черной избы тетрати обманом, чтоб про те тетрати известить
в Преображенском приказе, только того числа известить не успел.
Затем введен был в застенок садовник Федотка Миляков.
После неоднократного подвешивания и встряски на дыбе пытаемый
говорил:
— Однова пришел ко мне Гришка Талицкой с портным мастером, Сенькою
зовут, а чей сын и как слывет, не помню, и поили меня вином, и в разговоре
Гришка говорил мне: хочу-де я писать книгу о последнем веце и отдать в
Киев напечатать, и пустить в мир, пусть бы люди пользовались, да скудость
моя, нечем питаться. И я Гришке говорил: как он такую книгу напишет, чтоб
дал мне, и я-де ему за труды дам денег и в пьянстве дал десять рублев. И
после того я Гришке говорил, чтоб мне дал ту книгу или деньги, и Гришка
мне в книге отказал: нельзя-де мне тебе той книги дать, человек ты
непостоянный и пьяница. А про то, что в той книге на государя написаны у
Гришки хулы с поношением, не сказывал.
И этого чуть живого вынесли из застенка, окровавленного ударами
кнута.
Истинно сегодня князь-кесарь и Онисимыч «в кровях омывались»...
В застенок введен был оговоренный Талицким человек Стрешнева Андрюшка
Семенов и с подвеса показал:
— Тот Гришка в доме у себя дал мне тетратку в четверть, писана
полууставом, о исчислении лет, и я прочел ту тетратку, отдал Гришке назад
и сказал: я-де этого познать не могу. И Гришка мне говорил: ныне-де пришли
последние времена, настанет-де антихрист, а будет-де антихрист великий
государь... И от него я пошел домой, а про Гришкины слова не известил
потому, что был болен.
Увели и этого.
Пот градом лил с дьяка от усердного записывания показаний пытаемых.
— Много ль еще осталось допросить? — спросил Ромодановский, видя, что
его неутомимый Онисимыч совершенно изнемог.
Дьяк просмотрел столбцы.
— С Пресни церкви Иоанна Богослова распоп Гришка Иванов.
— Сего распопа надоть передопросить, — сказал князь-кесарь. — Кто
еще?
— Хлебенного дворца подключник Пашка Иванов да с Углича Покровского
монастыря диакон Мишка Денисов, да печатного дела батырщик Митька Кирилов,
да ученик Гришки Талицкого Ивашка Савельев.
— Добро-ста, — решил князь-кесарь, — этих мы оставим на завтра, на
закуску.
В эпоху преобразований, начатых царем Петром Алексеевичем, как уже и
при «тишайшем» отце его, Алексее Михайловиче, Малороссия являлась светом,
откуда обильно наливались осветительные лучи на Великороссию с остатками
косной ее старины. (Подобными тем, за которые теперь так горько платится
униженный карликом великан: маленькою Япониею — неизмеримый Китай.)
То же могло быть и с Россиею — этим великаном, в сравнении со
Швециею: карлик Швеция, нанесший первый удар великану России под Нарвою,
мог довести ее до конечного унижения и, быть может, до расчленения под
Полтавой.
Пойди за предателем Мазепою и за Карлом весь малороссийский народ, и
последствия для России были бы неисчислимы, в смысле ее ослабления и
унижения: вся Малороссия отошла бы от нее, как и порешили Карл и Мазепа, и
от России отхвачена была бы целая ее европейская половина; Новороссия и
Крым с Черным морем не принадлежали бы России; Балтийское море по-прежнему
осталось бы «чужим морем», Нева — «чужою рекою»... Не было бы и
Петербурга.
Следовательно, Малороссия в то время являлась для своей младшей
сестры, России, не только духовным светочем, но и спасительницею,
хранительницею ее целости...
Светочем для России явилась в свое время типография, вывезенная в
Москву из Малороссии. Светочами для России явились такие малороссы, как
Галятовский, Радивиловский, Лазарь Баранович, Епифаний Славинецкий, Симеон
Полоцкий, Стефан Яворский, Дмитрий Туптало-Ростовский, Феофан
Прокопович...
Гениальный Петр понимал это и потому даже сибирским митрополитом
поставил «хохла» — Филофея Лещинского.
Оттого даже такой обскурант и изувер, как книгописец Григорий
Талицкий, изобретший «антихриста», видел в Малороссии «окно в Европу», там
он думал напечатать свои сумасбродные сочинения, потому что в Москве
вместо типографского станка и шрифта он мог найти только «две доски
грушевые», на которых он «вырезал» и напечатал свои раскольничьи бредни,
как печатают на вяземских пряниках вяземские Гутенберги: «француски
букеброт»...
О таком же московском Гутенберге мы узнаем на пятнадцатом «подъеме»
(пятнадцать пыток на дыбе — это ужасно! И все это Талицкий вытерпел...)
Григория Талицкого. «Гутенберг» этот был «с Пресни церкви Иоанна Богослова
распопа Гришка Иванов»...
С этого пятнадцатого «подъему» Талицкий вещал:
— Как я те свои воровские письма о исчислении лет и о последнем веце
и о антихристе составил и, написав, купил себе две доски грушевые, чтоб на
них вырезать — на одной о исчислении лет, на другой о антихристе и,
вырезав, о исчислении лет хотел печатать листы и продавать. А сказали мне
на площади, что тот распопа режет кресты, и я пришел к тому распопе с
неназнамененною доскою и говорил ему, чтоб он на той доске о исчислении
лет вырезал слова, и тот распопа мне сказал: без знамени-де резать
невозможно, чтоб я ту доску принес назнамененную.
«Знамя» на грушевой доске — это было тогда то, что ныне «печать» и
разрешение духовной цензуры. «Назнамененная» доска — значит: дозволенная
цензурой...
Такова была тогда, когда нас разбили под Нарвой, московская пресса —
«грушевые доски», продаваемые в щепном ряду вместе с лопатами и корытами.
Итак, ловкий «распопа» не принял нецензурную доску.
Далее, на этой же пятнадцатой пытке, Талицкий показывал:
— И распопа Гришка мне говорил, чтоб я те тетрати к нему принес
почесть, однако-де у меня будет человек тех тетратей послушать. И после
того к тому распопе я пришел хлебенного дворца с подключником с Пашкою
Филиповым, а с собою принес для резьбы доску назнамененную, да лист, да
тетрати, и те тетрати я им чел, и приводом (т. е. с учеными цитатами!)
называл государя антихристом: в Апокалипсисе Иоанна Богослова, в 17 главе,
написано: антихрист будет осьмой царь, а по нашему-де счету осьмой царь
он, государь, да и лета-де сошлись...
После этого очередь дошла и до московского Гутенберга, до распопа
Гришки.
— Я, — показывал он, — Гришке о том, чтоб он те тетрати ко мне принес
почесть, и что будет у меня человек тех тетратей послушать, не говаривал,
а после того Гришка пришел ко мне сам-друг и принес доску назнамененную да
лист, а сказал, что на том листу написано из пророчества и из бытей. Да
принес он с собою тетрати и те тетрати при мне чел, и про антихриста
говорил, и приводом (доказательно) антихристом называл государя, и именем
его не выговаривал... А в те числа у меня посадской человек в доме кто был
ли и тех тетратей слушал ли, того я не помню... И те тетрати Гришка
оставил у меня.
А когда «Гутенберга с Пресни» спросили вообще о «воровстве» Талицкого
и о его дальнейших намерениях, то он стал, видимо, увертываться и
настойчиво повторял:
— Про воровство Гришкино и про состав писем его, и для чего было ему
те доски резать, и что на них печатать, и куда те печатные листы ему было
девать, того я не ведал, и до тех мест у меня с Гришкою случая никакого не
бывало. А как Гришку стали сыскивать, то я, убоясь страху, что у меня те
тетрати остались, спрятал оные у себя в избе, под печью, под полом.
Ромодановский покачал головою.
— Быть тебе второй раз на дыбе. Ты показал с первого подъему на дыбу,
будто в воровских письмах Талицкого о великом государе имянно не написано,
а там же в первой тетрате, во 2 главе, на седьмом листу написано: третье
сложение Римской монархии царей греко-российских осьмый царь Петр
Алексеевич щнейший брат Иоанна Алексеевича, по первее избран на царство...
Как же так?
Допрашиваемый так смешался, что ничего не мог ответить.
— Ну, ин быть тебе вторично в подвесе... Увести его до завтра! —
закончил князь Ромодановский, вставая.
Дьяк дописывал свои столбцы.
— Допишешь, — сказал ему князь-кесарь, — приходи ко мне обедать.
— Благодарствуй на твоей милости, — поклонился дьяк.
— А успеем завтра же и царю отписать?
— Надо бы успеть... Отпишем.
— Ладно... Да и послезавтра можно.
— Как прикажешь, батюшка-князь.
— Ну, над нами не каплет.
— А дубинка?..
20
Князь-кесарь Ромодановский исполнил свою угрозу.
На другой день «распопа» Григорий, вися на дыбе, упрямо отрицал
показание Талицкого о том, что антихристом он называл именно царя Петра
Алексеевича и распопа это слышал.
— Как Гришка Талицкой... — почти кричал с дыбы упрямый распоп, — о
последнем веце и про государя хульные слова с поношением прикрытно,
осьмый-де царь — антихрист говорил...
— Прикрытно? — переспросил Ромодановский.
— Прикрытно, — отвечал упрямец, — а именем государя не выговаривал, и
я Гришке молвил: почему ты о последнем веце ведаешь? Писано-де, что ни
Сын, ни ангели о последнем дне не ведают, и в том я ему запрещал. А в тех
тетратех государь осьмым царем написан ли, того не ведаю, потому что я
после Гришки тех тетратей не читал... А что я от Гришки такие воровские
слова слыша, не известил (не донес) и Гришки не поймал и не привел, и
письма его у себя держал, то учинил сие с простоты, и в том пред государем
виноват.
Распоп не без причины отрицал, что слышал от Талицкого имя государя,
и твердил, что Талицкий говорил об имени государя будто бы «прикрытно»,
анонимно. Он знал, что в противном случае наказание его усугубилось бы.
Его снимают с дыбы, и опять очная ставка с Талицким.
— Сему распопу, — говорит последний, — я про последнее время и про
государя хульные слова с поношением на словах п р и к р ы т н о,
осьмый-де царь будет антихрист, говорил, а именем государя выговаривал ли,
про то не упомню...
Он вдруг остановился... «Прикрытно»... Его, вероятно, в ужас привела
мысль шестнадцатый раз висеть на дыбе и испытывать терзания от палачей, и
он спохватился.
— Я, — поправился он, — при распопе приводом (с доказательствами,
«приводил» доказательства) называл государя антихристом — и м я н н о...
Распопа в третий раз поднимают на дыбу. Но он с прежним упрямством
продолжает стонать.
— Как Гришка государя антихристом и осьмым царем называл, то я сие
слышал, только он, Гришка, государя именем не называл. И в тетратех,
которые были у меня, где государево имя написано, я не дочел...
Поставил-таки на своем — и от четвертой пытки, по закону, вывернулся.
Его и Талицкого увели из застенка, а туда ввели следующую жертву,
хлебенного дворца подключника Пашку Иванова, который во всем запирался,
пока дыба не развязала ему язык.
— От Гришки Талицкого, — сознавался он теперь, — про то — «в
последнее-де время осьмой царь будет антихрист» и считал московских царей,
и про государя сказал, что он осьмый царь, и антихристом его называл, то я
слышал. А те слова Гришка говорил со мною один на один. А что в тех словах
я на Гришку не известил, чая то, что он те слова говорил, с ума сошед, и,
боясь розыску, если Гришка в тех словах запрется, и меня запытают, да и
для того не известил, что я человек простой.
Слова его были подтверждены Талицким, сказавшим, что у него «с Пашкой
в его воровстве совету не было», и Пашку уже вторично не пытали.
На смену им введен был «с Углича Покровского монастыря диакон Мишка
Денисов». В расспросе и с пытки говорил:
— Гришка мне чел тетрать о исчислении лет и о последнем веце, и о
антихристе, и в разговоре говорил мне на словах: ныне-де последнее время
пришло и антихрист народился; по их счету, антихрист осьмой царь Петр
Алексеевич. И я Гришку от тех слов унижал: что-де ты такое великое дело
затеваешь? И Гришка дал мне тетратку в четверть и говорил: посмотри-де, у
меня о том имянно написано. И я, взяв у него ту тетратку, поехал в Углич
и, приехав в монастырь, чел тое тетратку у себя в келье один, а силы в ней
не познал, и иным никому той тетрати не показывал и списывать с нее не
давал. А что я, слыша от того Гришки про государя такие непристойные
слова, по взятье его в Преображенский приказ, той тетратки нигде не
объявил и о тех его словах не известил и сам не явился, и то я учинил
простотою своею, и в том я пред великим государем виноват.
И это показание Талицкий не опровергал. Пятнадцать пыток,
по-видимому, разбили всю его непреклонную волю.
Теперь ввели к допросу печатного дела батырщика Митьку Кирилова.
— К Гришке в дом я хаживал, — показывал этот, — и Гришка в доме у
себя читал мне книги Библию да толковое Евангелие и всякие печатные и
письменные книги о последнем веце, а о пришествии антихристове разговоров
у меня с Гришкою и совету не было.
Тут Талицкий, увы! на зло себе, стал оспаривать показание батырщика.
— Митька приходил ко мне сам-друг, — утверждал он, — и я о последнем
веце и о антихристе, и о исчислении лет тетрати ему читал, и осьмым царем
и антихристом государя называл при них имянно, без Митькина спроса, собою.
А в моем воровстве Митька мне советником не был, и про воровство мое не
ведал.
Снова запахло застенком и кровью... Передопрос!
— В дом к Гришке я приходил с нищим Федькою, — признался батырщик, —
я словес не упомню, приходил я для покупки хором его.
Талицкий опять в застенке, шестнадцатый раз!
— Батырщику Митьке, — говорил он «с пытки», — о последнем веце и о
исчислении лет я говорил и антихристом государя называл, и то Митька
слышал!
— Как Гришка об оном толковал и государя антихристом называл, —
признавался батырщик уже с дыбы, — то я слышал, а что не извещал, в том
виноват.
Ввели, наконец, последнюю жертву дела об антихристе, ученика
Талицкого, Ивашку Савельева... Снова пытка!
— В том письме, — показывал Ивашка с дыбы, — что писал Гришка
тамбовскому епископу, я силы не знал, а писал тетрати по Гришкину велению.
Да Гришка ж мне сказывал, да и тамбовский-де епископ тех писем не хуливал.
А после того приходил я к Гришке на двор и сказал: патриарша-де разряду
площадного подьячего Федькина жена Дунаева Феколка сказывала теще моей:
пишет-де Гришка неведомо какие книги про государя, и она-де сказала брату
своему, певчему Федору Казанцу, а он, Федор, хотел по Гришку из
Преображенского приказу прийти с подьячими. И я, пришед к Гришке, про то
ему сказал, и Гришка с того с Москвы ушел, и я проводил его за
Москву-реку, до Кадашева, и спросил: куды-де ты идешь? И он мне сказал:
пойду-де я в монастырь, куда Бог благоволит.
Талицкий подтвердил это показание, и на том страшное дело кончилось.
Но долго еще пришлось сидеть по казематам Талицкому и его жертвам,
пока им не прочитали приговора.
1701 году, ноября в 5-й день, по указу великого государя и по
боярскому приговору велено Гришку Талицкого и единомышленников его, Ивашку
Савина и пономаря Артемошку, за их воровство и за бунт, а бывших попов
Луку и Андрюшку и Гришку за то, что они про то его, Гришкино, воровство и
бунт слышав от него, не известили, казнить смертию; а жен их, Гришкину и
Ивашкину, и Артемошкину, и Лучкину, и с Пресни Гришкину ж, сослать в
ссылку в Сибирь, в дальние городы, а животы их взять на великого государя;
а Андрюшкину жену освободить, потому что он, Андрюшка, сыскан и в том деле
винился по ее улике; кадашевца Феклиста Константинова, батырщика Митьку
Кирилова, садовника Федотку Милякова, хлебенного дворца подключника Пашку
Филипова, распопа Мишку Миронова, с Углича Покровского монастыря дьячка
Мишку Денисова, Иванова человека Стрешнева Андрюшку Семенова, за то, что
они, от того Гришки слыша бунтовые слова, не извещали; племяннику его,
Гришкину, Мишке, за то, что он у тетки своей выманил воровские письма, не
известил же, Гришкину ученику Ивашке Савельеву, что он тому Гришке сказал
про извет на него и он с Москвы бежал, — вместо смертной казни учинить
жестокое наказание — бить кнутом и, запятнав, сослать в Сибирь.
«Да по имянному великого государя указу, бывшего тамбовского епископа
Игнатия, что потом расстрига Ивашка, вместо смертные казни велено послать
в Соловецкий монастырь, в Головленкову тюрьму, быть ему в той тюрьме за
крепким караулом по его смерть неисходно, а пищу ему давать против таких
же ссыльных».
Талицкого и Савина велено было казнить копчением; но во время казни
они покаялись и были сняты с копчения. По преданиям раскольников,
Талицкого сожгли на костре.
Одна попадья Степанида не пострадала.
Ч а с т ь II
Прошло около двух лет после погрома русского войска под Нарвою.
И отплатили же русские за этот погром! Вот уже второй год Шереметев
мстит за свой нарвский позор...
— Усердствует Борька, — улыбнулся государь, прочитав донесение
Шереметева и обращаясь к князю-кесарю, докладывавшему ему по своей
«кнутобойной» специальности, — пишет, что при Гумельсгофе Шлиппенбах мало
штаны не потерял.
— За Нарву это, государь... — рассеянно пробормотал Ромодановский.
— За Нарву, точно! Это мои колокола так громко звонят там, — сказал
государь и пристально посмотрел на Ромодановского...
— Что с тобой, князь? — спросил он. — Попритчилось тебе что?
— Уж и не ведаю, государь, как быть, — смущенно отвечал князь-кесарь.
— Что такое? Не ладно у тебя в кнутобойне что?
— Нету, государь, твоим государевым счастьем у меня все обстоит
благополучно.
— Так что ж! Кажи.
— И ума не приложу, государь.
— Ну, так я, може, приложу.
Князь-кесарь нерешительно полез в карман и вытащил из него кожаную
калиту. Потом вынул из калиты несколько монет одного образца и положил
перед царем.
— Что это? Монеты совсем незнакомые, таких я не видывал, — говорил
Петр, рассматривая одну монету.
Ромодановский внимательно наблюдал за выражением лица царя.
— Город вычеканен довольно искусно.
— Точно, государь, искусно.
— Да это в Нарву палят.
— В Нарву и есть, государь.
— Да это и я тут вычеканен... моя персона и стать...
— Твоя, государь.
— Я на огонь протягиваю руки.
— Точно... греешься, государь.
Царь вгляделся в подпись на монете и прочел:
— «Бе же Петр стоя и греяся»...
Государь весело рассмеялся.
— Искусно, зело искусно! Это я руки грею у Нарвы... искусно!
Он перевернул монету и стал вглядываться.
Ромодановский побледнел.
— А! — протянул государь уже другим голосом. — «И исшед вон, плакася
горько», — прочел он, не отрывая глаз от монеты.
На этой ее стороне было изображено: русские бегут из-под Нарвы, а
впереди всех — сам царь: он потерял шпагу, и шляпа с него свалилась.
— Откуда это? — сурово спросил Петр.
— Не наше, государь... от твоих супостатов, чаю... издевка, — несмело
отвечал Ромодановский. — Не наша чекань.
— А как к тебе они попали?
— Подметом, государь... подметные они... Воры неведомые и ко мне
подмет учинили, и к тебе, в твой государев двор.
— А кто поднял?
— Мои, государь, ребята, сыщики.
— Но кто дерзнул подметывать? — спросил царь.
— Какой ни есть неведомый вор, а може, и не один... Я вот и ищу их,
государь, — говорил смущенно Ромодановский.
Он не мог себе простить, что до сих пор не напал на след дерзких
подметчиков. Это была первая его неудача в сыскном деле. Срам какой!
Всевидящий и всеслышащий князь-кесарь нагло одурачен! Под самые его ворота
подкинули! И как же он драл подворотного караульного!
— Под землей сыщу и розыск учиню, — бормотал он.
— Это Карлово действо, его, его, — говорил царь.
— Больше некому, государь, — подтверждал князь-кесарь.
— За действо — действо; за Борькино Шереметево действо — Карлово
действо... Это мне за Ливонию медаль, — говорил царь, все еще рассматривая
монеты, — заслуженная медаль.
В это время Павлуша Ягужинский, исполнив одно личное поручение царя,
вошел в комнату, где находился Петр с Ромодановским.
— Справил дело, Павел? — спросил царь.
— Справил, государь.
Ягужинский держал что-то зажатое в кулаке. Увидав на столе подметные
медали, он с изумлением воскликнул:
— И у меня, государь, такая ж... Вот, — и он положил медаль на стол.
— Где взял? — спросил царь.
— Нашел, государь.
— Где?
— Под Фроловскими (ныне Спасскими) воротами.
— Давно поднял? — подступил к нему Ромодановский.
— Вот сейчас, когда возвращался в Кремль.
Князь-кесарь побагровел от гнева.
— Так воры здесь, — почти крикнул он, — все время были на Москве... Я
боле недели их ищу... Того ради долго и не докладывал тебе, государь, про
сию издевку.
Царь посмотрел на Ягужинского.
— Ты разглядел все тут? — спросил он, взяв одну медаль.
— Разглядел, государь, — смущенно отвечал молоденький денщик.
— И уразумел силу сего измышления?
— Уразумел, государь, — с вспыхнувшими щеками отвечал юноша. — Сила,
значит, не берет, так хоть комаром в ухо льву жужжат.
Царь встал и подошел к висевшей на стене большой карте Швеции и
Балтийских побережий.
— Изрядно, изрядно, Борька, хвалю, — проговорил он, проводя рукой от
устья Невы до Рогервика, видимо, возбужденный донесением Шереметева, — это
теперь наше, и Петр «погреет еще руки» на ливонском костре, а токмо про
кого потом скажут: «И исшед вон, плакася горько»?
Перенесемся же теперь на Балтийское побережье и познакомимся с
молоденькой девушкой, которой суждено было связать свое скромное имя с
грядущими судьбами России.
Под разоренным Везенбергом, который усердием «Борьки» Шереметева
недавно был обращен в развалины,
...Закладка в соц.сетях
