Жанр: Электронное издание
Даниил Лукич МОРДОВЦЕВ
ДЕРЖАВНЫЙ ПЛОТНИК
Исторический роман
================================================================
Копии текстов и иллюстраций для некоммерческого использования!!!
OCR & SpellCheck: Vager (vagertxt@inbox.ru), 27.05.2003
================================================================
ОГЛАВЛЕНИЕ:
Часть I
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
Часть II
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24
================================================================
А н н о т а ц и я р е д а к ц и и: Творчество писателя и
историка Даниила Лукича Мордовцева (1830 — 1905) обширно и
разнообразно. Его многочисленные исторические сочинения, как
художественные, так и документальные, написанные, как правило, с
передовых, прогрессивных позиций, всегда с большим интересом
воспринимались современным читателем, неоднократно
переиздавались и переводились на многие языки. Из богатого
наследия писателя в сборник вошли произведения, тематически
охватывающие столетие русской истории: «Сиденне раскольников в
Соловках» (конец XVII века), «Державный плотник» (о Петре I)
«Наносная беда» и «Видение в Публичной библиотеке» (время
Екатерины II)
================================================================
То академик, то герой,
То мореплаватель, то плотник,
Он всеобъемлющей душой
На троне вечный был работник.
П у ш к и н
Ч а с т ь I
1
В глубокой задумчивости царь Петр Алексеевич ходил по своему
обширному рабочему покою, представлявшему собою, в одно и то же время, то
кабинет астронома с глобусами Земли и звездного неба, с разной величины
зрительными трубами, то мастерскую столяра или плотника и
кораблестроителя, с массою топоров, долот, пил, рубанков, со всевозможными
моделями судов, речных и морских, со множеством чертежей, планов и
ландкарт, разложенных по столам.
Что-то нервное, скорее творческое, вдохновенное светилось в
выразительных глазах молодого царя.
Была глубокая ночь. Но сон бежал от взволнованной души царственного
гиганта. Он часто, подолгу, останавливался в раздумьи перед разложенными
ландкартами.
— Морей нет, — беззвучно шептал он, водя рукою по ландкартам. — Земли
не измерить, не исходить... От Днестра и Буга до Лены, Колыми и Анадыри
моя земля, вся моя!.. И у Александра Македонского, и у Цезаря, у Августа,
у всего державного Рима не было столько земли, сколь оной подклонилось под
мою пяту, а воды токмо нет, морей нет... Нечем дышать земле моей...
Воздуху ей мало, свету мало... Так я же добуду ей воздуху и свету, и воды,
воды целые океаны!
Он с силою стукнул по столу так, что юный денщик его, Павлуша
Ягужинский, приютившийся за одним из столов над какими-то бумагами,
вздрогнул и с испугом посмотрел на своего державного хозяина.
Но Петр не заметил того. Ему вспомнилось все, что он видел во время
своего первого путешествия по Европе. Это был какой-то волшебный сон...
Корабли, счету нет кораблям, которые бороздят воды всех океанов, гордые,
величественные корабли, обремененные сокровищами всего мира... А у него
только неуклюжие струги да кочи, да допотопные ушкуи...
— У махонькой Венецеи, кою всю мочно шапкой Мономаха прикрыть, и у
той целые флотилии... Голландерскую землю мочно бы пядями всю вымерить, а
на поди! Кораблям счету нет! — взволнованно шептал он, снова шагая по
своему обширному покою.
Добыть моря, добыть!.. Не задыхаться же его великой земле без
воздуху!.. На дыбу, духовно, поднять всю державу, весь свой народ, и
добыть моря, чтоб протянуть державную руку к околдовавшей его Европе...
Через Черное море, через Турскую землю — далеко, это не рука... А там, за
Новгородом и Псковом, где его пращур, Александр Ярославич, шведскому вождю
Биргеру «наложил печать на лице острым мечом своим», там, где он же на
льду Чудского озера поразил наголову ливонских рыцарей в «Ледовом
побоище», там ближе к Европе...
— Токмо б морей добыть! — повторил царь.
А корабли будут! Лесу на корабельное строение не занимать стать, всю
Европу русским лесом завалить хватит... Корабельное строение уже кипит по
всем рекам... Все корабельные «кумпанства» уж к топору поставлены, горит
работа! На рубку баркалон в шестнадцать с лихвой сажен длины и четырех
ширины ставят топор да пилу бояре да владыки казанский и вологодский... К
баркалонам чугунных пушек льется от двадцати шести до сорока четырех на
каждое судно. На барбарские суда ставят топор и пилу гостинные кумпанства.
А там еще бомбардирский да галеры... А орудий хватит...
Вдруг царь как бы очнулся от всецело поработивших его государственных
дум и взглянул на Ягужинского, которого, казалось, только теперь заметил,
и был поражен его необыкновенной бледностью и выражением в его прекрасных
черных глазах чего-то вроде немого ужаса.
— Что с тобой, Павел? — спросил он, останавливаясь перед юношей. — Ты
болен? Дрожишь? Что с тобой?
— Государь!.. Я не смею, — бормотал юный денщик бледными губами.
— Чего не смеешь? Я к тебе всегда милостив.
— Не смею, государь... но крестное целованье... моя верность великому
государю...
— Говори толком! Не вякай.
— Царь-государь!.. На твое государево здоровье содеян злой умысел...
хульные слова изрыгают...
— Знаю... не впервой я, чать... От кого? Как узнал?
— Приходила ко мне, государь, попадья Степанида, в Китай-городе у
Троицы, что на рву, попа Андрея жена, и отай сказывала, что пришед-де в
дом певчего дьяка Федора Казанца, зять его, Федора, Патриаршей площади
подьячий Афонька Алексеев с женою своей Феклою и сказали: живут-де они в
Кисловке, у книгописца Гришки Талицкого, и слышат от него про тебя,
великого государя, непристойные слова, чево и слышать невозможно.
Павлушка говорил торопливо, захлебываясь, нервно теребя пальцы левой
руки правою.
— Ну?
— Да он же, государь, Гришка, — продолжал Ягужинский, — режет
неведомо какие доски, а вырезав, хочет печатать, а напечатав, бросать в
народ.
— Ну?
— Да он же, государь, Гришка, те свои воровские письма, да доски, да
и т е т р а т и отдал товарищу своему Ивашке-иконнику.
— Ну? И?
— И та, государь, попадья Степанида сказывала мне, что оный Гришка
Талицкий составил те воровские письма для тово: будто-де настало ныне
последнее время и антихрист-де в мир пришел...
Ягужинский остановился, боясь продолжать.
— Досказывай! — мрачно проговорил царь.
— Антихристом, — запинался Павлушка, — он, государь, Гришка, в том
своем письме ругаясь, писал тебя, великого государя...
— Так уж я и в антихристы попал, — нервно улыбнулся государь, — честь
не малая.
— Да он же, государь, Гришка, также-де и иные многие статьи тебе,
государю, воровством своим в укоризну писал: и народном-де от тебя,
государя, отступиться велел-де и слушать-де тебя, государя, и всяких
податей тебе платить не велел.
— Вот как! — глухо засмеялся Петр. — С сумой меня пустить по миру
велит! Вот тебе и «корабли»... Ну?
— А велел-де, государь, тот Гришка взыскать, во место тебя, царем
князя Михайлу Алегуковича Черкасского...
— Ого! Ну, ну!
— Через того-де князя хочет быть народу нечто учинить доброе.
— Так, так... Будем теперь в ножки кланяться Михайле Алегуковичу...
Ну!
— Да он же, государь, вор Гришка, для возмущения к бунту с тех своих
воровских писем единомышленникам своим и друзьям давал-де письма руки
своей на столбцах, а иным в тетратях, и за то у них имал-де деньги.
Теперь Петр слушал молча, величаво-спокойно, и только нервные
подергивания мускулов энергичного лица, оставшиеся у него еще с того
времени, когда он совсем юношей, чуть не в одной сорочке и босой, ночью
ускакал из Преображенского в Троицкую лавру от мятежных приспешников его
властолюбивой сестрицы Софьи Алексеевны, которая давно сидела теперь в
заточении тихих келий Новодевичьего монастыря.
— Все? — спросил он.
— Нет, государь. Попадья сказывала, что он же, Гришка, о «последнем
времени» и о антихристе вырезал две доски, а на тех досках хотел-де
печатать листы и для возмущения же к бунту и на твое государево,
убийство...
— Убийство!..
— Так, государь, та попадья сказывала...
— Ну?
— Он-де, государь, Гришка, писал оное для того: которые-де стрельцы
разосланы по городам, и как-де государь пойдет с Москвы на войну, а они,
стрельцы, собрався, будут в Москве, чтоб они-де выбрали в правительство
боярина князя Михайлу Алегуковича Черкасского, для того-де, что он человек
доброй и от него-де будет народу нечто доброе.
— Так... Дай Бог, — иронически заметил Петр. — Все?
— Нету, государь! Оная попадья еще сказывала, будто-де тамбовский
епискуп Игнатий, будучи в Москве, с Гришкой-де о последнем веце, и о
исчислении лет, и о антихристе...
— Это обо мне-то?
— О тебе, государь, разговаривал и плакал, и Гришку целовал...
— Так уж и архиереи... Вон куда яд досягает!.. А сие что? — спросил
Петр, указывая на лежавшие на столе тетради.
— Попадья то ж принесла.
Царь взял тетради.
— А! «О пришествии в мир антихриста и о летех от создания мира до
скончания света», — прочитал он. — Так, так... А вот и «Врата»... Вижу,
вижу... Это «врата» в Преображенский приказ, в застенок, на дыбу, — качал
он головой. — Все?
— Все, государь.
Заметив, что его юный денщик от страху едва стоит на ногах, царь
отрывисто сказал:
— Спасибо тебе, Павлуша, за верную службу. А теперь ступай спать... Я
сам просмотрю сии тетрати... Да! Для чего твоя попадья к тебе заявилась с
своим изветом, а не в Преображенский приказ, к князю-кесарю?
— Боялась, государь.
— Ну, ступай.
Царь, оставшись один, стал просматривать обличительные тетради.
Долго в ночной тишине шуршала грубая бумага писаний фанатика. Петр
внимательно прочитывал и перечитывал некоторые места. Он не мог не
сознавать, что Талицкий с усердием изувера рылся в старинных книгах.
Страницы постоянно пестреют ссылками на «Ефрема Сирина об антихристе», на
«Апокалипсис», на «Маргерит». Фанатик всеми казуистическими изворотами
старается доказать, что ожидаемый антихрист и есть Петр Алексеевич.
— Что он все твердит об «осьмом» царе? — сам с собой рассуждал
Петр. — «Осьмый царь — антихрист... А Петр «осьмый»: он и есть
антихрист»... По какому же исчислению я осьмой царь?.. А! От Грозного...
Царь Иван Грозный, царь Федор, царь Борис Годунов, царь Шуйский, царь
Михаил Федорович, царь Алексей Михайлович, царь Федор Алексеевич... Да, я
осьмой. Что ж из сего?
И опять зашуршала бумага, долго шуршала.
— Что за безлепица! И сему бреду пустосвята верят архиереи. О,
бородачи! А они — пастыри народа!
И он вспомнил случай с епископом Митрофаном...
Царь приехал в Воронеж для наблюдения за стройкою кораблей для
предстоящего похода под Азов.
Архиерей встретил царя с крестом. Народные толпы заняли собою всю
площадь у собора. Но внимание народа было, по-видимому, больше
сосредоточено на маленьком, худеньком, тщедушном Митрофане.
Наскоро осмотрев корабельные работы, которыми Петр очень торопил,
чтобы с полой водой двинуться в поход, он, возвратясь во дворец, послал
Павлушу Ягужинского просить к себе Митрофана для переговоров о том же
кораблестроении, так как Митрофан не только жертвовал Петру значительные
суммы на постройку кораблей, но сам соорудил, оснастил и вооружил
роскошное судно лично для царя.
Когда Ягужинский явился к Митрофану с царским приглашением, Митрофан
тотчас же пошел ко дворцу. Народ, увидав любимого святителя, который
кормил всю бедноту не только Воронежа, но и соседних селений, массами
обступил своего любимца, теснясь к нему под благословение.
Петр видел из окна, как Митрофан повернул к фасаду и к крыльцу дворца
и вдруг не то с испугом, не то с гневом остановился.
Народ тоже как бы с испугом шарахнулся назад.
И Митрофан не вошел во дворец. Он быстро, насколько позволяли ему
старческие силы и слабые ноги, повернул назад. Народ за ним.
— Что случилось? Беги, Павел, узнай, в чем дело?
— Государь! Его преосвященство сказал: «Не войду во дворец
православного царя, когда вход в оный дворец оскверняют поставленные там
еллинские идолы и притом обнаженные».
— А!.. Он осмелился ослушаться моего приказа!.. Так поди и скажи сему
попу: если он не явится ко мне, то как преступника царской воли его ждет
казнь!
Возвратился Ягужинский бледный, растерянный.
— Что? Скоро явится ослушник?
— Нет, государь... Он сказал: прийму смерть, но не оскверню сан
архиерея Божия, — с дрожью в голосе отвечал Ягужинский.
— А! Так будет же смерть!
...И там так же, как теперь здесь, в Кремле, глухо простонал соборный
колокол. Долго, долго стоит в воздухе медленно затихающий стон меди... За
ним другой, более отдаленный, но такой же зловещий, похоронный, доносится
от другой церкви... Замер и этот в ночном воздухе... Ему отвечает
откуда-то третий... Стонет и этот... Ясно, звонят по мертвому, только не
по простому...
В полумраке сумерек царь видит в окно, что толпы народа поспешно и
видимо тревожно, крестясь, стремятся к архиерейскому дому. Слышится
смутный говор. По временам доносятся отдельные фразы.
— Ох, Господи! По мертвому звонят...
— На отход души...
— С чего бы это с ним?.. Давно ли видели его!..
— Архиерей-батюшка помирает...
— Не умер ли уж, поди... О, Господи!
Прибежал Ягужинский, весь растерянный, бледный, дрожащий...
— Что там? Что случилось?
— Он в гробу, государь... в крестовой...
— Кто в гробу?
— Его преосвященство епискуп Митрофан.
— Помер? Преставился?
— Нету, государь, жив...
— Как жив! А в гробу?
— В гробу, государь... Говорит: царь изрек мне смерть, казнь... Слово
царево не мимо идет... Сейчас буду служить себе отходную, на отход души.
— Подай шляпу и палку.
Сквозь расступившуюся толпу Петр быстро вошел в крестовую и невольно
остановился, полный изумления и суеверного страха...
Он увидел гроб, мертвое, бескровное лицо... Простой сосновый гроб...
Голова мертвеца покоится на белых сосновых стружках...
Откуда-то слышатся стоны, плач...
Свет от зажженных свечей и паникадил так поразительно отчетливо
вырисовывает мертвое лицо и сложенные на груди бледные, худые руки с
четками.
Вдруг мертвец открывает глаза...
— Государь! — силится приподняться в гробу и в изнеможении опять
падает на опилки.
Петр быстро подходит...
— Прости меня, служитель Божий!
Он осторожно берет Митрофана за руку и помогает ему приподняться.
— Прости... Я в сердцах изрек слово непутное... На сей раз пусть мимо
идет слово царево... Я каюсь... Благослови меня, святитель...
Все это вспомнил Петр в уединении и тишине ночи и улыбнулся:
— Переклюкал, переклюкал меня Митрофан.
Он остановился перед подробною картою Швеции и обоих побережий
Балтийского моря, внимание его особенно приковали устья Невы.
— Дельта Невы, как дельта Нила... Александр Македонский основал свою
н о в у ю столицу, Александрию, в дельте Нила, а я свою новую столицу
водружу в дельте Невы!
И Петр стал по карте изучать эту дельту.
— Всё острова... А коликое число рукавов!.. Сии все имеют быть
дыхательными органами для моей земли.
Затем глаза его остановились на Ниеншанце, шведской крепости,
стоявшей на месте нынешней Охты:
— Худо место сие выбрали для крепости... Я не тут ее воздвигну...
Разоблачения попадьи Степаниды, доведенные Павлушей Ягужинским до
сведения царя, возбудили страшное дело в царстве застенка и пыток, в
Преображенском приказе, где над жизнью и смертью россиян властвовал наш
отечественный Торквемадо, свирепый князь-кесарь Ромодановский.
Одновременно с попадьей к князю-кесарю явился и придворный певчий
дьяк Федор Казанец и поведал Ромодановскому то же самое, что попадья
поведала Павлуше Ягужинскому, и страшное дело началось.
Не далее как через две недели, приехав в Преображенский приказ,
князь-кесарь спросил главного дьяка приказа:
— По делу Гришки Талицкого все ли воры пойманы?
— Все, княже боярин, — ответил дьяк.
— Вычти, кто имяны, — приказал Ромодановский.
Дьяк принес «дело» и, перелистывая его, докладывал:
— Книгописец Гришка Талицкий, иконник Ивашка Савин, мещанской слободы
церкви Адриана и Наталии пономарь Артамошка Иванов да сын его Ивашко, да
Варлаамьевской церкви поп Лука.
— Вишь, все одного болота кулики-пустосвяты, — презрительно пожал
плечами князь-кесарь.
— Боярин князь Иван Иванович Хованской, — продолжал докладывать дьяк.
— Ну, это старая боярская отрыжка, из «тараруевцев», — с улыбкой
заметил князь-кесарь, — пирог на старых дрожжах... Ну?
— Церкви входа в Иерусалим, в Китай-городе у Тройцы на рву, поп
Андрей и попадья его Степанида, — вычитывал дьяк.
— Степаниде, по закону, первый бы кнут, да ее государь не велел
пытать, коли утвердится на том, о чем своею охотой донесла Ягужинскому, —
заметил Ромодановский. — Чти дале.
— Кадашевец Феоктистка Константинов, — продолжал дьяк, — племянник
Талицкого Мишка Талицкой, садовник Федотка Милюков, человек Стрешнева
Андрюшка Семенов, с Пресни церкви Иоанна Богослова распоп Гришка...
— Кулик мечен-расстрига, — процедил сквозь зубы князь-кесарь. — Ну?
— Хлебного дворца подключник Пашка Иванов...
— Пашку я знавывал. Дале.
— Чудова монастыря черный поп Матвей, углицкого Покровского монастыря
дьячок Мишка Денисов.
— Опять кулики пошли. Ну?
— Печатного дела батырщик Митька Кирилов да ученик Талицкого Ивашка
Савельев.
Дьяк кончил и ждал приказаний.
— Ныне жду я набольшого кулика, Игнашку, тамбовского архиерея... Быть
ему на дыбе, — покачал головою Ромодановский.
Епископ Игнатий действительно был привезен из Тамбова в тот же день,
но не в Преображенский приказ, а, по духовной подсудности, на патриарший
двор.
Патриархом в то время был престарелый Адриан.
Прямо с дороги конвойные ввели тамбовского архиерея в патриаршую
молельную келью. Дело было слишком важное, высшей государственной
важности: не только хула на великого государя, но, страшно вымолвить!
проповедь о нем как об антихристе. Поэтому и расследование дела
производилось с особенной экстренностью и строгостью.
Когда Игнатия ввели к патриарху, Адриан встал и сделал несколько
шагов к вошедшему.
— Мир святейшему патриарху и дому сему, — тихо сказал Игнатий и
сделал земной поклон.
Потом он приблизился к Адриану и смиренно протянул руки под
благословение.
— Благослови, отче святый.
— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа.
Патриарх сел. Игнатий продолжал стоять.
— Ведомо ли тебе, архиерей, по какому «государеву слову и делу»
привезен ты на Москву? — спросил Адриан.
— Не ведаю за собою, святейший патриарх, никакого государева слова и
дела, — отвечал Игнатий.
— А знает ли тебя на Москве книгописец Григорий Талицкий? — снова
спросил патриарх.
Вопрос был так неожидан, что Игнатий точно от удара в лицо пошатнулся
и побледнел. Он сразу понял весь ужас своего положения.
— «Антихрист, антихрист», — трепетало в его душе.
Патриарх повторил вопрос.
— Книгописца Григория Талицкого я видел, — дрожащим голосом отвечал
Игнатий.
— А где?
— На Казанском подворье перед поездом моим с Москвы в Тамбов, в
великий пост.
— А о чем была твоя беседа с ним, Гришкою?
— О божественном и о писании Григорием книг.
— А что тебе, архиерей, говорил Гришка о великом государе? Не износил
ли он хулу на великого государя?
Игнатий еще больше побледнел.
— От Гришки Талицкого хулы на великого государя я не слыхал, — почти
шепотом проговорил он.
— И ты, Игнатий, на сем утверждаешься? — строго спросил Адриан.
— Утверждаюсь, — еще тише отвечал допрашиваемый.
Патриарх подошел к двери, ведшей в приемную палату, и, отворив ее,
сказал приставу:
— Привести сюда Гришку Талицкого.
Талицкий был уже доставлен из Преображенского приказа.
Немного погодя послышалось глухое звяканье кандалов, и Талицкий с
оковами на руках и ногах предстал пред патриархом.
— Знаем тебе сей инок-епискуп? — спросил колодника Адриан, указывая
на Игнатия.
— Тамбовский епискуп Игнатий мне ведом, — отвечал Талицкий.
— И ты, Григорий, утверждаешься на том, что показал на епискупа
Игнатия в расспросе с пыток? — был новый вопрос.
— Утверждаюсь.
— И поносные слова на великого государя при нем, епискупе, говорил
ли?
— Говорил.
Положение архиерея было безвыходным. Запирательство могло еще более
запутать и привести в застенок, на дыбу.
— Каюсь, — сказал он упавшим голосом, — те поносные слова он,
Григорий, на словах при мне точно говорил, и те слова я слышал, и к тем
его, Григорьевым, словам я говорил: видим-де мы и сами, что худо делается,
да что ж мне делать? Я-де немощен, и поперечневатее тех тетратей велел ему
написать, почему бы мне в том деле истину познать.
Он остановился. Казалось, в груди ему недоставало воздуху.
Патриарх молча перебирал четки. Талицкий стоял невозмутимо, и только
в глазах его горел огонек не то безумия, не то фанатизма.
Архиерей как-то беспомощно поднял глаза к образам, а потом робко
перевел их на патриарха. Адриан ждал.
— И он, Григорий, тетрати мне принес, — продолжал Игнатий с
решимостью отчаяния. — Денег ему за них два рубля я дал, а увидев в тех
тетратях написанную хулу на государя, те тетрати сжег, токмо того сжения
никто у меня не видел.
Патриарх видел, что дело слишком далеко зашло и без суда всего
архиерейского синклита обойтись не может. Признание сделано. Епископ,
слышавший хулу на великого государя и не заградивший уста хулителю, не
отдавший его в руки правосудия, является уже сообщником хулителя. Мало
того, он не только слушает хулу на словах, но велит изложить ее на бумаге,
а за это еще дает деньги тому, кто изрыгает страшную хулу на помазанника
Божия.
«Антихрист, великий государь, помазанник Божий, антихрист! Экое
страховитое дело, внушенное адом! — содрогается в душе патриарх. — И кто
же в сем адовом деле замешан? Архиерей Божий, его ставленник!»
Через несколько дней князь-кесарь Ромодановский, проезжая во дворец
мимо ворот патриаршей Крестовой палаты, увидел съехавшихся у тех ворот
нескольких архиереев и остановился, чтобы спросить, по какому делу
собирается синклит высших сановников церкви.
— По делу Гришки Талицкого, книгописца, купно с тамбовским епискупом
Игнатием, — отвечал один из архиереев.
— Добро, святые отцы, — сказал князь-кесарь, — после вашего
праведного суда Игнатью, куда ни поверни, не миновать Преображенского
приказу... Архиерей, епискуп, на дыбе!
Эти зловещие слова привели в ужас архиереев. Но Ромодановский ничего
больше не сказал и поехал во дворец.
Он застал царя и Меншикова над раскрытою картою.
Петр водил острием циркуля по дельте Невы. Нева и ее дельта стали с
некоторого времени преследовать его как кошмар.
— Великому государю здравствовати! — приветствовал царя
Ромодановский.
Он видел, что государь в хорошем расположении духа.
— Эх, князюшка! — махнул рукою Петр. — Моя песенка спета.
— Что так, государь? — притворился удивленным князь-кесарь.
— Так... Не строить уж мне больше корабликов, не видать мне Невы, как
ушей своих, — продолжал Петр. — Снимут с меня, добра молодца, и шапочку
Мономахову, и бармы, и наденут на меня гуньку кабацкую да лапотки
босоходы.
— Где ж это птица такова живет, котора б заклевала нашего орла, что о
дву голов? — улыбнулся князь-кесарь.
— Да вот новый Григорий Богослов, а може, и Гришка Отрепьев...
— Что у меня в железах сидит?
— Да, может, и тамбовский, а то и вселенский патриарх Игнатий: они не
велят народу ни слушаться меня, ни податей платить... Прости, матушка-Нева
со кораблики!
— К слову, государь, — сказал Ромодановский, — в те поры, как я это
спешил к тебе, к патриаршей Крестовой палате съезжались все архиереи,
чтобы судить Игнашку, «вселенского патриарха», как ты изволил молвить.
Глаза царя метнули молнии.
— И обелят пустосвята долгогривые! — гневно сказал царь. — Знаю я
их!.. Один токмо Митрофан воронежский другим мирром мазан, да те, что из
хохлов — Стефан Яворский да Димитрий Туптало, как мне ведомо, это люди со
свечой в голове... А те, что из российских, все вздоены кислым молоком от
сосцов протопопа Аввакума.
— Не обелят, государь, — уверенно сказал Ромодановский, — повисит он,
сей Игнашка, у меня на дыбе! Улики налицо.
— Так, говоришь, судят? — уже спокойно спросил царь.
— Судят, государь.
— Не заслоняй мне Невы, Данилыч, своими лапищами, — сказал Петр
Меншикову, снова наклоняясь над картой.
Над Игнатием действительно совершался архиерейский суд с патриархом
во главе.
Адриан и все архиереи сидели на своих местах, по чинам, а перед ними
стоял аналой с положенными на нем распятием и Евангелием.
Игнатий стоял опустив глаза и дрожащими руками перебирал четки. Лицо
его было мертвенно-бледно, и бледные, посиневшие губы, по-видимому,
шептали молитву.
— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, — тихо провозгласил маститый
старец, патриарх.
— Аминь, аминь, аминь, — отвечали архиереи.
— Епискуп тамбовс
...Закладка в соц.сетях
