Жанр: Электронное издание
Karamur15
...х часто было позарез нужно - кое-кто у меня занимал. Траты
у них были большие, порой и в класс приходили выпивши, да выпивши чего-то
дорогого, судя по запаху. Я бывал у них дома, почти у всех почему-то были
старшие сестры, на них было интересно посмотреть. Они были непохожи на других
девушек, красиво одевались и так подкрашивались, что все были похожи на красавиц
с картин Врубеля. Совершенно нерусского образа. Но "стиляг"-девушек практически
не было, они маскировались. Те "чувихи", которых стиляги таскали с собой, были
так, для развлечения, их как раз рекрутировали из "плебеек".
Так вот, главным в этих ребятах была какая-то тоска, как будто они устали жить.
Большинство из них, под давлением родителей, старались хорошо учиться, но было
видно, что это они делают нехотя. И потому не получалось, даже в десятом классе.
Иной раз смотришь, даже губа у него вспотела, так хочет пятерку получить. Чутьчуть,
но не дотягивали. Как будто не могли сильно сосредоточиться, вдуматься.
Зачем, мол, все это? И все так. Просили у меня поездить на мотоцикле - и тоже
все получалось как-то неумело, грубо. Мотоцикл ревет, дергается. А-а, махнут
рукой, посмеются. Не было желания сделать усилие, освоить - как у других ребят,
у "плебеев".
Родители у многих из них были самоотверженными советскими тружениками (но не
все, это надо заметить). Эти труженики страдали и не понимали, что происходит с
их сыновьями. Тогда на этой почве бывали инфаркты и даже самоубийства (обычно в
случае "эксцессов"). Помню, почти на сцене умер мой любимый актер Мордвинов.
Читал отрывок из "Тихого Дона", замолчал и только успел сказать: "Прошу меня
извинить" - ушел за кулисы и умер. Говорили, что сын-стиляга попал в какую-то
передрягу. Может, слухи, но таких слухов было много.
В нашем классе учился сын секретаря парткома издательства "Правда", хороший
добрый парень. Был он стилягой, хотя одеждой из класса не выделялся. Может, отца
не хотел подводить. Отец как-то попросил меня придти к нему в партком, в его
огромный кабинет. Спрашивал меня, в чем тут дело, как быть - и заплакал. Я был в
ужасе, что-то лепетал, успокаивал его, хвалил его сына. В голове не укладывалось
- человек на таком посту, фронтовик, сильный и явно умный. Даже он не мог
понять, что происходит с его родным сыном, которого он наверняка воспитывал как
советского патриота и будущего коммуниста.
Я думаю, что те стиляги, которых я знал, сошли со сцены непонятые, но не сделав
большого вреда стране. Те, кто начал вынашивать идеи перестройки пять лет
спустя, с начала 60-х годов, были другого поля ягоды. В них не было ни тоски, ни
надлома, они рвались наверх и были очень энергичны и ловки. Это уже были люди
типа Евтушенко, Гавриила Попова и Юрия Афанасьева.
Сегодня, если кто и вспоминает про стиляг 50-х годов, обсуждая историю крушения
советского строя, то придает этому явлению "классовый" характер - мол, это была
"золотая молодежь", первый отряд нарождающейся из номенклатуры будущей
буржуазии, "новых русских". Недаром, мол, Сталин говорил об обострении классовой
борьбы по мере продвижения к социализму. Я думаю, эти понятия внешне
соблазнительны, но не ухватывают суть. Я вижу это дело так. Само устройство
нашего общества привело к появлению обширного правящего слоя с расщепленным
сознанием и двойственным положением. Когда система стабилизировалась и слой
номенклатуры расширился, вобрав в себя множество людей из трудовых слоев, он
приобрел черты сословия и зачатки кастового (но не классового!) сознания. Но не
успел приобрести того аристократизма, который не позволяет этой кастовости
низкого пошиба проявиться.
С другой стороны, и личная история этих людей, и та идеология, которую они
искренне исповедовали, были очень демократичными (очень часто, насколько я мог
видеть, матери стиляг были простыми добрыми домохозяйками, сохранившими свою
старую бытовую культуру, но из-за безделья довольно-таки опустившимися). На
отцах это сильно не сказалось - они, повторяю, много работали, а многие и
воевали. А дети у некоторых из них такого расщепления не выдержали. Они уже
ощущали свою кастовую исключительность, но идеология и отцы обязывали их учиться
и работать, будто они такая же часть народа, как и все их сверстники. В ответ на
это противоречие часть подростков сплотилась, выпятив свою кастовость и бросив
вызов демократической советской идеологии. Это была очень небольшая часть!
Большинство таких детей (и, думаю, большинство самих стиляг) в зрелой юности
поступили именно так, как им советовали отцы - стали нормальными инженерами,
учеными, военными. Но то меньшинство, что "бросило вызов", выглядело так вопиюще
странным, что все на него обрушились.
Настоящая "золотая молодежь" из высшего советского сословия была, по-моему,
совсем другой - веселой, разгульной и совсем не космополитической. Никакой
"идеологии" она не вырабатывала. Ее типичным выразителем был, думаю, Василий
Сталин. Мне пришлось видеть людей, которые с ним общались во время войны и сразу
после нее. Все о нем очень тепло отзывались - человек он был добрый,
самоотверженный и простодушный. Разгульный - да, но не в пику другим. Его беда в
том и была, что он других в разгул втягивал. Стиляги - не от таких произошли в
следующем поколении.
Я в детстве такого "советского аристократа" близко наблюдал и мог сравнивать его
с "золотой молодежью" из моих сверстников. Совсем другой тип. Дело было так.
После войны у нас жил мой дядя, его назначили преподавать историю в Военнодипломатической
академии. Было такое элитарное заведение. С ним подружился один
слушатель, его ровесник и тоже майор. Он был, кажется, племянник Шверника, в
общем, из высшей номенклатуры. Более обаятельного человека мне трудно
припомнить. Красивый, умный (точнее, остроумный), веселый и очень приветливый -
вообще к людям. Вокруг него всегда была атмосфера праздника. Это был гуляка в
полном смысле слова. То у нас дома выпивка, то с дядюшкой моим в ресторан
закатятся, то на биллиарде играют. Меня с собой иногда таскали. Зайдем к нему
домой - квартира прямо около Кремля, и они с моим дядюшкой исчезают. Так мы и
сидим с его грустной женой и огромной собакой. Я тогда удивлялся: такая жена
красивая, такая собака хорошая - зачем куда-то уходить. Человек не мог без
компании.
Когда у нас дома гуляли, приходила подруга соседей, Муха. Она работала на радио
и была веселой, компанейской женщиной. Взрослые видели, что она, что называется,
"стукач". Дядя всегда своего приятеля предупреждал: "Володя, держи язык за
зубами". Но тот не мог утерпеть, если хороший анекдот узнавал, обязательно
расскажет. Так их обоих и выгнали из Академии - дядюшку в Гатчину преподавать в
военно-морском училище, а приятеля его - в железнодорожные войска. Он к нам
долго еще потом заходил изредка - такой же веселый и приветливый. Легко
обошлось. Я к тому рассказал, что у этой "золотой молодежи" совсем не было ни
пессимизма, ни отрицания России, которыми страдали стиляги.
Но вернемся к нормальным ребятам, без комплексов. В школе, класса до седьмого,
почти все мы ездили на каникулы в пионерлагеря. Это был особый тип общения, в
такой обстановке, которую ничем другим не заменить. Вместе, разных возрастов,
мальчики и девочки, юные вожатые из студентов, лес и озеро, танцы и кино.
Пионерлагерь в те времена - великое дело. Потом этот институт советского строя,
похоже, сник, но в годы моего детства и отрочества трудно было бы представить
советскую жизнь без пионерлагеря. Там возникала особая дружба, детская и
отроческая любовь, там была разлука с домом и вечерняя грусть.
Когда я был в пятом классе, нам на школу дали одну путевку в "Артек". Считалось,
что это верх мечтаний. Меня позвал директор и сказал, что решили дать путевку
мне. Я был польщен и, конечно, рад, хотя уже собрался ехать в знакомый лагерь на
Пахру. Через неделю снова вызывает меня директор и говорит, смущаясь: "Знаешь,
Сережа, тут приехали дети французских коммунистов. Не уступишь ли ты свою
путевку в "Артек"? Понимаешь...". Я говорю: "Не волнуйтесь, Семен Петрович.
Уступлю и даже с удовольствием". И это было правдой, я с радостью поехал к
старым знакомым. А на море мы и так ездили после лагеря с матерью.
Я этот случай сразу забыл - до 1990 года. А вспомнил потому, что был в Испании,
и там приятель дал мне почитать книгу сына Мориса Тореза - воспоминания о его
жизни в СССР. Оказывается, он с группой детей других руководителей компартии
Франции приехал в СССР как раз в тот год, что мне давали путевку в Артек. И этих
мальчиков-французов поселили в Артеке. Дальше сынок героя-коммуниста издевается,
в стиле наших демократов, над советским строем, поминает, как водится, Павлика
Морозова и т.д. А в конце хвастается своим подвигом в борьбе с советским
тоталитаризмом. В 1988 г. он поехал напоследок погулять по СССР на собственном
микроавтобусе. Выправил себе письмо от ЦК Французской коммунистической партии -
как же, сын славного Мориса Тореза, большого друга СССР. С этим письмом его
везде привечали и угощали. Но главное было не в угощениях. Он, оказывается,
заранее подрядился контрабандой перевезти в своем фургоне на Запад груз ценных
картин из СССР. Наши добряки из ЦК КПСС тоже ему какое-то рекомендательное
письмецо дали. И вот он на финской границе тычет эти письма пограничнику, чтобы
пропустили без формальностей. Солдат не слишком приветливо читал, и у борца с
тоталитаризмом, как он пишет, сильно вспотела спина. Потом подошел офицер,
прочитал, отдал честь - маленькая победа над сталинизмом состоялась, картины
уплыли в "наш общий европейский дом".
Я написал письмо в ЦК ФКП и через них потребовал, чтобы сын Мориса Тореза вернул
деньги за мою путевку. Для сына Мориса Тореза мне было не жалко, но этот тип с
отцом порвал, так с какой стати. Пусть посчитает по рыночной стоимости и
переведет хоть в детский дом, я адрес сообщу (недавно, кстати, видел цены - на
21 день 500 долларов). Показал письмо друзьям, чтобы перевели, если надо, с
испанского на французский. Оказывается, сын Мориса Тореза недавно умер, такой
молодой. Да... Не надо было ему над Павликом Морозовым смеяться.
В Артек я не съездил, но вообще в те времена люди ездили много, и я помимо
пионерлагерей побывал в разных местах. Билет стоил недорого, и массы людей
передвигались на большие расстояния. Проблема была - купить билеты. Приходилось
записываться, стоять в очереди по ночам. На Западе я такой страсти не видел, а у
нас поезд - особая часть жизни. Первый раз поехали на отдых в 1948 г., на Оку, в
городок Елатьму. С продуктами было еще плохо, так насушили сухарей большой
мешок, взяли крупу, которая осталась от военных пайков (я ее потом продавал
стаканами на рынке - на обратную дорогу). Вызвали по телефону такси, "Победу",
приехали в Южный порт и - на пароход. Три дня на пароходе - какое счастье.
Но пароход - это был особый случай. Перед этим мы пошли на ипподром, на скачки.
Интересно было посмотреть. Вдруг мать достает деньги и дает мне и сестре.
Говорит: "Можете поставить свои деньги на лошадей, поиграть на скачках. Чтобы
знать, как деньги пропадают. А можете мороженое купить". Такую воспитательную
акцию решила провести. Сестра разумно купила мороженое, а я пошел и поставил -
на 2 и 7. Так мне около кассы старик-пьянчуга посоветовал. И я выиграл! Да еще
драматически - одна лошадь не пошла, один жокей, шедший вторым, перед финишем
упал. Много денег, сумма тогда необычная. Получил я в кассе деньги, мать велела
сколько-то дать тому старику, и мы поехали в Елатьму на пароходе, в каюте.
Обратно уже в трюме, третьим классом, но тоже хорошо.
Куда бы мы ни приезжали на отдых, везде мне поначалу казалось, что мы селимся у
каких-то дальних родственников. Сразу взрослые по вечерам у керосиновой лампы
обсуждают какие-то дела, решают проблемы. Кому-то ехать учиться - или не ехать.
Что-то им надо из Москвы прислать - кому порох и дробь, кому учебники какие-то.
Потом, постарше, я видел эту простую механику. Приезжаем в село, мать спрашивает
у лодочника или у первого встречного, кто тут сдает комнату в избе - и идем. Не
родственники, но результат тот же самый.
Через год мы поехали уже на Волгу, дядя-художник посоветовал, очень красивые
места, 60 км от Костромы. На поезде, потом на катере, оттуда на лодке километра
три-четыре. В деревне было еще несколько семей таких отдыхающих. Леса огромные,
молоко, грибы и рыба. Ходили за грибами вместе с деревенскими ребятами. Один из
них, подросток, замечательно пел. Только выйдем за деревню, начинает петь, голос
прекрасный и слух абсолютный. Женщины-москвички собрались, пришли к его матери и
говорят, что ему надо учиться. Они готовы были вместе деньги сложить, и жить ему
можно было бы у одной из них - надо ехать. Думали мать с сыном, думали, но так и
не решились, побоялись. Сам-то он не ценил свой голос по молодости лет.
Три года подряд мы ездили в село Фальшивый Геленджик, кто-то посоветовал. Какая
красота! Это южнее Геленджика. Назвали место так, потому что в последнюю
турецкую войну там устроили засаду турецкой эскадре, которая ночью должна была
напасть на Геленджик - зажгли много огней, как будто город. Сейчас там курорт, а
тогда никого не было, только в речке была база торпедных катеров, а на лето
приезжало в лагерь Тбилисское нахимовское училище. Снимали мы всегда комнату в
одном и том же доме на окраине, в большом саду. Сад этот раньше принадлежал отцу
нашей хозяйки, а теперь был колхозный. Но когда собирали там черешню, сливы или
груши, то несколько деревьев у самого дома не трогали - оставляли дочери
хозяина. Жили там давние переселенцы с Украины, но было и много греков,
попадались черкесы, турки. Так смешались, что возник общий "южный" тип лица и
говор.
Меня там не только море привлекало. Искупаюсь - и бегу на колхозный двор. Там
мальчишки уже запрягают лошадей, и я с ними пристроился ездовым - лошадей любил.
Возили из долины помидоры, потом сливы и т.д. Вечером распрягали - и верхом в
горы, в ночное. Иногда и купали в речке. Хозяин дома, где мы жили, был человек
бывалый, зимой подрабатывал охотой на кабанов и коз. В войну дослужился от
рядового до лейтенанта, но в Германии его снова разжаловали в рядовые - кур они
у немцев отняли, зажарили на костре и целым взводом съели. Говорил, что
некоторые не ели, про себя возмущались. На начальство, за то, что его
разжаловали, не сердился - правильно сделало, иначе нельзя. Говорил, что даже
Героев Советского Союза за грабеж немцев расстреливали, хотя был обычай - Героев
ни за какие проступки не расстреливать. Неизвестно, правда ли, но, видно, такие
слухи по армии ходили.
Одно лето он пас телят в горах, и я с приятелями у него в хибарке жил. Со мной
приехали два моих одноклассника, и один ровесник был сыном офицера из
Нахимовского училища. Вот это была жизнь. Для еды у нас была корова, дядя Володя
ее доил, а мы пили сливки. Тут же было несколько ульев, и он доставал мед. А на
закате пригоняли мы телят в загон и шли на засидку - стрелять зайцев. Жарили,
разговаривали. Человек он был рассудительный, повидал много и все проблемы войны
и мира толковал и так, и эдак. В каждом деле видел две стороны, а то и больше.
Он, например, ненавидел колхозное начальство - и в то же время высоко ставил сам
колхозный строй. С колхозного собрания приходил мрачный, злой - опять, мол,
устроили праздник урожая вместо собрания. Привезли из города буфет, мороженое,
артистов. Все взбудоражены - так хитро правление людей от дела отвлекает, чтобы
больных вопросов не поднимали. Всерьез уже ничего не скажешь. Много рассказывал
про сталинские времена - как зажимали людей в колхозе. Зло говорил, серьезно - а
потом у него выходило так, будто по-другому и нельзя было сделать. Поначалу было
странно слушать эти непоследовательные рассказы - будто я что-то пропустил,
прослушал. Потом привык, и эта стихийная диалектика стала казаться разумной.
Было у дяди Володи одно свойство, которое, думаю, дается только сочетанием опыта
и ума. Он хорошо чувствовал признаки опасности, далеко вперед видел возможные
последствия того или иного действия. Домашним он то одно запретит, то другое -
дочь плачет, жена ругается. Он мне потом последовательно объясняет, чего они не
поняли. На другой год он сторожил в горах сад, я тоже там отирался. Приехали из
колхоза там сено косить, на косилке. Уезжают, косу закрепляют на дышле. Он
подошел, говорит: "Бонифатович, переложи косу, опасно". Тот возмутился: "Ты что,
Андреич. Всегда так вожу. Ты больше меня знаешь?". Дядя Володя ему объясняет -
на таком-то косогоре может косилка так-то накрениться, и лошадь как раз
сухожилием зацепит за косу: "Переложи, Бонифатович, сухожилие подрежет лошадь -
в тюрьму сядешь".
Я тогда уехал с косилкой вниз, в село. А через пару дней дядя Володя приходит из
сада, приносит хорошую серую рубаху, обычную в то время, с завязанными рукавами,
набитую прекрасными яблоками. Подъехал по дорожке незнакомый парень на
велосипеде, его не заметил. Снял рубаху, набил ее яблоками. Тут дядя Володя из
кустов вышел и крикнул. Парень с перепугу бросил рубаху, на велосипед - и под
гору. "Я, - говорит дядя Володя - кричу, мол, забери рубаху. Какое там!".
Посмеялись мы, яблок поели - куда их теперь девать. Назавтра я опять пошел с
дядей Володей в сад, пожить в шалаше. Сидим, варим ужин. Выходит по тропинке
Бонифатович: "Андреич, ты не видел тут рубаху серую? Я косил, повесил ее на
яблоню". "Нет, Бонифатович, не видел. Я вчера в село уходил". Огорчился мужик,
ушел. Мы помолчали, ничего не сказали. Как, думаю, ловко он историю придумал - и
рубашку принес, и яблок хороших. Сложный человек.
Так мы и жили летом. Приходилось, правда, в сельмаге в очереди стоять и за
билетами на поезд. Но мы тогда не знали, что это, оказывается, унижает наше
человеческое достоинство. Это нам только в перестройку объяснили.
Проблемы досуга у нас не было. Потом, когда о ней стали говорить в 70-е годы,
это, видимо, было уже очень тревожным симптомом. В наше время у нас постоянно
возникали какие-то увлечения, которые захватывали нас целиком, поесть некогда
было. Я не говорю уж об "организованных" увлечениях, которым многие предавались.
Тогда в старших классах не редкостью были уже и мастера спорта, а первый и
второй разряд многие имели. Любили спорт. Но много придумывали и нелепых дел. Я
как-то взял у дядюшки ракетницу, покупал коробки с пистонами для охотничьих
патронов, вставлял в гильзу ракетницы и учился стрелять. В какой-то книжке
прочитал, что так сибиряки учат зимой в избе детей стрелять - по свечке. При
взрыве пистона идет тонкая струйка ударной волны и гасит свечку. Не знаю, каков
тут физический механизм, но струйка эта не расплывается, а проходит через
пространство, как луч лазера. А главное, чуть не со скоростью пули -
моментально. Я потом вместо свечки ставил на бутылку шарик от пинг-понга - струя
его сбивала, как пулей, срезала с бутылки. И я сидел в комнате, весь в пороховом
дыму, и стрелял, пока не кончались боеприпасы - а в коробке была тысяча
пистонов. Ракетница была очень тяжелая, и рука привыкла не дрожать, а это при
стрельбе главное. Потом, когда приходилось стрелять на военных сборах, казалось,
что пулю просто рукой втыкаешь в мишень. Чуть поднимется вдали силуэт - всадишь
в него короткую очередь из автомата, и целиться не надо. Офицеры за спиной даже
ахали.
Но главное, конечно, в те времена была техника. Чего только ни делали. Валялся у
меня старый довоенный фотоаппарат - приятели его взяли, чтобы сделать из него
увеличитель. Рассчитали оптический путь, наладили лампу, трубу - все нормально.
Потом бросили. Увлеклись музыкой. Тогда появились долгоиграющие пластинки. У
меня был большой хороший приемник - дядюшка купил после войны, когда появились.
Ребята его взяли, распилили, перепаяли, купили мотор и звукосниматель и сделали
радиолу - подарили мне на день рождения. Пластинки играла, но радио наладить не
смогли, хотя делали все по схемам.
Один из этих приятелей решил тогда наладить производство модных пластинок -
переписывать их на рентгеновскую пленку. Ходил в библиотеки, делал чертежи,
вычислял геометрию резца. Все обсуждали. Пленки набрал в поликлинике. Наладил -
делал пластинку с песней "Бесаме, бесаме мучо". Ходил продавать у Большого
театра, как его только милиция не поймала. Потом увлекся мотоциклом. Вообще,
были у него золотые руки. Жаль, талант изобретателя был у него связан с
коммерческой жилкой, на этом он погорел (надеюсь, на время). Начинали с
мотоциклов, в десятом классе он стал подрабатывать ремонтом автомобилей. За
забором завода, где работал его отец, сделал себе хибарку-мастерскую, подвел
туда сжатый воздух, электричество. Из двух разбитых машин делал одну и продавал.
Потом, уже после школы, недостающие детали стал снимать с неразбитых машин - и
попал в тюрьму. Там стал писать стихи.
Талантливый был парень этот Эдик ("Эдди"), изобретательный и упорный. На уроки,
конечно, времени не было - со стилягами связался, пластинки эти, то да се.
Поступил в автодорожный институт. Экзамены за него сдавали мои приятели, он
ловко приклеивал их фотографии на свой экзаменационный лист. Мне не говорили,
боялись, что я буду ругаться. Я случайно увидел, уже к последнему экзамену.
У него откуда-то появился подержанный мотоцикл. Я тоже любил это дело, на
машинах рано начал ездить, в Клубе юных автомобилистов. Это было замечательное
место. Материальную часть нам преподавал старик, из военных. Он был еще шофером,
участником Брусиловского прорыва в 1916 г. Автомобиль знал прекрасно, много
рассказал важного о том, как пришли к созданию нынешних вариантов главных
механизмов и агрегатов. Многое стало понятным. Вообще много важных вещей
говорил. А инструкторы были тоже все из демобилизованных. Ездили мы по пять
человек на полуторках, работали они, как часы. Иной раз поедем куда-нибудь на
дровяной склад, нагрузим дров и везем инструктору домой, за город. Разгрузим,
попьем чаю - и опять в Москву, колесить по улицам. А летом - на целый день по
Подмосковью, с собой ведро, картошка. Потом - в Крым, но туда я уже не ездил,
некогда было.
А в девятом классе пошел, купил мотоцикл К-125 ("макака"). Удивляюсь, как мать
согласилась, дело и вправду очень опасное. Странно, что кончилось благополучно.
Привел я его домой, осмотрели и - вперед. Но это - не полуторка. Выехал я со
двора на Ленинградский проспект, тащит меня на грузовик, я ногой прямо от его
колеса оттолкнулся, меня - на троллейбус, я и от него ногой. Милиционер свистит,
я свернул за угол на ул. Марины Расковой и стал гонять по маленьким улицам. Эдик
за мной. Наездился я, подъехали к дому - куда девать мотоцикл? Об этом как-то не
думали. Говорю, помоги поднять домой. А жил я на шестом этаже. Затащили в лифт,
и я чудом вздернул мотоцикл вертикально, нажал кнопку лифта. И прижал Эдику ногу
раскаленной выхлопной трубой. Он корчится, хрипит, а отодвинуть некуда. И тут,
смотрю, из бака через пробку течет бензин и прямо на горячий цилиндр. Шипит, как
вода на сковородке, и весь лифт заполнился парами. Ну, думаю, все. Сейчас какаянибудь
искра в лифте проскочит, и мы взорвемся. Потом я стал наливать только по
полбака и наловчился один втаскивать мотоцикл в лифт.
Ожог у Эдика был тяжелый, нога забинтована. Решили мы поехать к моему дяде на
конный завод, около села Успенское. Седла заднего, подножек нет, с больной ногой
ему сзади плохо. Он - за руль, я на багажнике. На Рублевском шоссе полно
милиции, и нас остановили. Номера еще нет, прав тем более. Обругал нас
милиционер ("сотрудник ОРУДа"), говорит мне: "Ты владелец, ты и садись за руль.
Все-таки меньше нарушений". Пересели, чуть отъехали, и вдруг сзади раздался
страшный скрип, и нас чуть не сбросило в кювет. Я затормозил, и Эдик со стоном в
кювет скатился. Оказывается, у него нога попала между задней вилкой и спицами
колеса, и спицами этими срезало задник ботинка и пятку - чуть не до кости.
Зрелище ужасное. Что делать? Недалеко изба, я кинулся туда, просить бинтов. Там
какая-то девка готовится к экзамену - ходит взад-вперед по избе и заучивает
наизусть кусок из "Войны и мира". Отстань, говорит, мне некогда, завтра экзамен.
Обругал я ее: дура, наизусть учит. Побежал обратно, сел на мотоцикл - и назад к
милиционеру. Так и так, говорю, где тут медпункт. Он мне объяснил, я взгромоздил
Эдика, тихонько довез, там его опять перевязали. Дух перевел, снова сел за руль,
а я уж сзади. Доехали, а там мой дядя-ветеринар его лечил.
На мотоцикле этом многие в классе ездили - кто не боялся. По очереди. На уроке
сидим, слышим - трещит. Следующий руку поднимает: "Валентина Николаевна,
разрешите выйти". Она удивляется: "Да что это вы сегодня? Ну, иди". Попадали,
конечно, в милицию. Один милиционер на улице "Правды" за нами гонялся, заело
его. Наконец, сумел подставить ногу, приятель ее переехал, но с перепугу
затормозил, его и потащили. После экзаменов мы с Эдиком поехали далеко - в
Ленинград, Прибалтику. Дело оказалось нелегкое, потому что Ленинградское шоссе
строилось, ехать было просто невмоготу. К вечеру только до Вышнего Волочка
доехали, переночевали в Доме колхозника, с комфортом. Мотоциклы нам разрешили в
коридор затащить. На другую ночь - в Новгороде. Что делать? Холодно, палаток еще
мы не знали. Где-то у вокзала попросились у сторожа переночевать. "Ложитесь", -
говорит, отвел в камеру хранения, и мы улеглись на полках, среди чемоданов и
корзин.
С милицией у нас проблем не было, любила она таких. Вообще я в тот год проникся
к милиции уважением. Откуда столько терпения? Только в Таллине задержали нас
эстонцы - здоровые, в кожаных куртках. Давайте, говорят, справки из школы и
разрешение от родителей. Что за чушь, где такой закон. Продержали до часу ночи,
потом выпустили. На рассвете, уже неподалеку от Пярну, нас снова два милиционера
остановили, русские. Начали придираться. У меня от вибрации заднее крыло
треснуло, я его выбросил, а номер прицепил на рюкзак. Не положено. В об
...Закладка в соц.сетях
