Жанр: Электронное издание
Лион Фейхтвангер. Настанет день
...ь бременем на его плечи, ему
чудилось, будто он оброс новой кожей и в груди у него новое сердце. Иными
путями, чем все последние годы, шли его мысли. Иными глазами глядел он на
этот в конечном счете столь близкий ему Рим.
Много лет прожил он в Риме, всякий день, всякий час его окружали эти
дома, улицы, храмы, а он ни разу прежде не замечал, как поразительно все
изменилось здесь с той поры, когда он увидел город впервые. Это было при
Нероне, вскоре после пожара. Рим не мог тогда похвастаться ни такой четкой
планировкой, ни такой чистотой, он был неряшливее, но зато свободнее,
многообразнее, веселее. Он стал теперь более римским, чем в ту пору,
Флавии, и в особенности этот Домициан, сделали его более римским. Теперь в
нем было больше дисциплины. Ларьки торговцев уже не загромождали добрую
половину улицы, носильщики и разносчики приставали к прохожим не так
назойливо, меньше стала опасность споткнуться о лохань с помоями или
попасть под душ из нечистот, льющийся откуда-нибудь с верхнего этажа. Дух
Норбана, дух министра полиции, владычествовал над городом. Большой и
сильный высился Рим, дерзко и ослепительно сверкали его здания, могучая
рука сочетала воедино старину и модерн, город выставлял напоказ свое
богатство и власть над целым миром. Но выставлял напоказ не с обаятельной
хвастливостью неряшливого, вольнодумного нероновского Рима, а холодно и
угрожающе. Рим - это значило: порядок и власть, но порядок только ради
порядка, власть только ради власти, власть неодухотворенная, бессмысленная
власть.
Иосиф в точности помнил те мысли и чувства, с которыми он глядел
впервые на этот город Рим. Он хотел его завоевать, одолеть его хитростью.
И в каком-то отношении это ему удалось; правда, потом обнаружилось, что
победа его с самого начала была скрытым поражением. Теперь позиции стали
яснее. Этот домициановский Рим был жестче, обнаженнее Рима Веспасиана и
Тита, в нем не осталось ничего от жизнерадостных повадок того Рима,
который некогда завоевал молодой Иосиф. Теперь его труднее завоевать,
тому, кто пожелает одолеть его, потребуется больше сил, но зато теперь он
так откровенно выставляет напоказ свою мощь, что труднее и обмануться в
размерах стоящей перед тобою задачи.
И вдруг Иосиф понял, что, как прежде, как в дни молодости, он полон
безмерного честолюбия, жгучего желания покорить этот город. Быть может,
поэтому он так упорно противился мысли оставить Рим. Кто знает: быть
может, это щекочущая охота к борьбе удерживала его в Риме. Ибо только
здесь можно довести борьбу до конца. То была борьба с владыкой города Рима
- с Домицианом.
Нет, он еще далеко не исчерпан, их спор. И если император так долго
безмолвствует, то вовсе не потому, что он забыл об Иосифе, он просто
отодвинул срок великого состязания. Но теперь оно близилось, надвигалось,
и если не император, то он, Иосиф, сам назначит день. Он чувствовал, что
выбрал время удачно: он завершил свой труд, "Всеобщая история" написана, и
это его камень в праще, камень, которым маленький Иосиф свалит гиганта
Домициана. И он чувствует в себе новые силы, они приливают к нему от сына,
он обретает новую юность в юности своего Маттафия.
Он так погружен в свои думы, что уже ничего не слышит и не видит
вокруг. Смех и веселая болтовня, доносящиеся из небольшого мраморного
строения, возвращают его к действительности, и вот он уже больше не
распаленный честолюбием воин, но обыкновенный прохожий: закончив
многолетний труд, радуясь, что сброшено с плеч тяжелое бремя, он бредет по
городу, который любит и который, несмотря ни на что, стал его родиной. Он
тоже усмехается, прислушиваясь к смеху и веселому говору, вырывающимся
из-за стен небольшого мраморного строения. В Риме четыреста таких
общественных уборных. Каждое сиденье снабжено великолепной спинкой и
подлокотниками из дерева или мрамора, и римляне сидят друг подле друга и
непринужденно болтают, облегчаясь. В комфорте они знают толк, ничего не
скажешь. Устроились весьма удобно. Иосиф слушает благодушную болтовню
испражняющихся в этом красивом белом строении, и насмешливая, горькая
улыбка у него на губах обозначается резче. Комфорт у них есть, изобилие
тоже, власть тоже. Все внешнее есть у них, все, что не затрагивает сути
вещей.
Да, Рим - это порядок и бездушная власть, Иудея - это бог, это
раскрытие божества, это осмысление власти. Одно не может существовать без
другого, одно дополняет другое. Но в нем, в Иосифе, они сливаются воедино
- Рим и Иудея, власть и дух. Он избран для того, чтобы их примирить.
Ну, а пока хватит об этом. Сейчас он не хочет об этом думать. Долгий,
тяжкий труд остался позади; он хочет отдохнуть.
Прогулка по городу его утомила. Какой он большой, этот город! Если идти
пешком, до дому еще добрый час. Иосиф взял носилки. Опустил занавески,
отгородился от пестрой толчеи улицы, которая так настойчиво на него
наседала. Развалился в полумраке носилок, приятно утомленный, - не борец,
но просто утомленный, проголодавшийся человек, который завершил большую и
хорошо удавшуюся работу и теперь, в отличном настроении, нагуляв волчий
аппетит, примется за ужин вместе с любимым своим сыном.
- Поздравляю вас, доктор Иосиф, - сказал Клавдий Регин и пожал ему
руку. Это случалось нечасто: обычно он только вяло касался толстыми
пальцами руки собеседника. - Это действительно всеобщая история, -
продолжал он. - Я многое из нее узнал, хотя и прежде не был полным
профаном в вашей истории. Вы написали превосходную книгу, и мы сделаем все
возможное, чтобы мир ее узнал.
В устах Регина, всегда такого сдержанного и насмешливого, эта похвала
звучала необычайно сердечно и решительно.
С живостью говорил он о том, что нужно предпринять, чтобы успешно
выпустить книгу в свет. Техническая сторона дела - производство и сбыт -
это в конечном счете вопрос денег, а Клавдий Регин не был скрягой. Но там,
где техническая сторона кончалась, все сразу становилось сомнительным и
неясным. Например, как быть с портретом автора, который, по заведенному
обычаю, должен быть предпослан книге.
- Я но хочу делать вам комплименты, мой дорогой Иосиф, - заметил
Клавдий Регин, - но сейчас вы с виду совсем как я, а я - самый настоящий
старый еврей. Мне ваш нынешний вид нравится, но боюсь, что публика будет
иного мнения. Что, если мы немного прикрасим портрет? Если мы попросту
изобразим элегантного, безбородого Иосифа прежних дней, чуть-чуть
постаревшего, разумеется? Мой портретист Дакон делает такие вещи
бесподобно. Кстати сказать, было бы совсем недурно, если бы вы и в жизни
больше разыгрывали роль светского человека и меньше - кабинетного ученого,
повернувшегося к миру спиной. Если бы вы, например, снова предоставили
цирюльнику соскоблить с ваших щек щетину, вреда от этого не было бы
никакого.
Иосиф слушал бесцеремонные, пошловатые речи Регина без всякого
неудовольствия, потому что различал за ними искреннее уважение, да и Регин
знал, что говорит. Последнее время удача снова во всем сопутствовала
Иосифу. Заинтересованность Регина почти наверняка обеспечивала "Всеобщей
истории" внешний успех, а Иосиф жаждал такого успеха. Время, когда он
равнодушно встретил весть о том, что его бюст выброшен из храма Мира, -
это время миновало.
Иосиф воспользовался благодушием Регина, чтобы завести речь еще об
одном деле, которое его теперь занимало, - об учении Маттафия. Было очень
опрометчиво с его стороны подать мальчику надежду на обучение при дворе,
но так уж случилось, и помочь ему не мог никто, кроме Клавдия Регина.
Иосиф объяснил Регину ситуацию. Уже больше года назад Маттафий
отпраздновал бар-мицва - свое вступление в еврейское общество, теперь
наконец ему пришло время облачиться в мужскую тогу и стать римлянином и
римским гражданином. При этом принято было объявлять, какую карьеру
избирает молодой человек. Иосиф хотел, чтобы его мальчику была открыта
возможность пройти курс обучения не только в армии или при гражданских
чиновниках, но и при дворе, он хотел этого и ради сына, и ради себя
самого. И это желание побудило Иосифа рассказать Регину, в чьей дружбе он
не сомневался, больше того, что требовалось обстоятельствами.
- Я чувствую, - объяснял он, - что привязан к моему Маттафию сильнее,
чем к остальным детям. Он должен стать моим свершением, моим Цезарионом,
идеальным сочетанием эллинства и еврейства. С Павлом у меня ничего не
вышло. - Впервые он сознался в этом вслух и так откровенно. - Он слишком
многое унаследовал от язычества, мой грек Павел, он восстал против моего
плана. Маттафий же - мой сын с головы до пят, он еврей, и он послушен.
Регин сидел, понурив тяжелую голову с мясистыми, плохо выбритыми
щеками, так что его сонные глаза под выпуклым лбом не были видны. Но
слушал он внимательно.
- Вашим свершением? - подхватил он и с дружелюбной иронией продолжал: -
Но какой именно Иосиф должен и намерен достигнуть своего свершения в этом
мальчике Маттафий - кабинетный ученый или же солдат и политик? Он
честолюбив, ваш Маттафий? - И, не дожидаясь ответа, заключил: - Приведите
мальчика ко мне на этих днях. Я хочу на него поглядеть. Тогда и решим,
смогу ли я дать вам добрый совет.
Несколько дней спустя Иосиф с Маттафием стояли у ворот виллы Регина,
куда их пригласил министр. Гостей встретил секретарь. Регина неожиданно
вызвали к императору, но он рассчитывал, что не заставит Иосифа ждать
слишком долго.
- Кстати, вот это, видимо, вас заинтересует, - говорит с подчеркнутой
вежливостью секретарь и показывает Иосифу портрет, только что выполненный
художником Даконом для "Всеобщей истории".
Сияющими глазами, немного испуганно и вместе с тем зачарованно, смотрит
Иосиф на портрет. Но с еще большим любопытством глядит на портрет мальчик.
Смуглая, продолговатая голова, горящие глаза, густые брови, высокий,
изрезанный частыми морщинами лоб, длинный, с легкой горбинкой нос, густые,
иссиня-черные волосы, тонкие, со вздернутыми уголками губы, - неужели это
нагое, гордое, аристократическое лицо - лицо его отца?
- Если бы я не знал заранее, - говорит он, и голос, стекающий с его
пунцовых губ, так глубок и по-мужски низок, так взволнован, что секретарь
отрывает взгляд от портрета, - если бы я не знал заранее, я бы не мог
сказать, ты ли это, отец. Так вот каким ты можешь быть, если хочешь.
- Мы все должны, пожалуй, представать перед миром не совсем такими,
какие мы на самом деле, - отвечает Иосиф, пытаясь отделаться шуткой, но
чувствует себя неловко. Честолюбивая страстность, с которой мальчик
идеализировал отца, почти пугала его. Тем не менее он решил теперь
действительно последовать совету Регина и сбрить бороду.
Секретарь предложил им погулять в парке, пока не вернется Регин. Это
был широко раскинувшийся сад, еще держалась теплая, ясная осенняя погода,
прогулка была приятной. Свежий воздух бодрил; в обществе сына Иосиф
оживлялся и молодел: он мог говорить с Маттафием, как со взрослым и в то
же время - как с ребенком. Что за глаза у мальчика! Как жизнерадостно
сияют они под широким, прекрасно вылепленным лбом! Счастливые, юные глаза,
они не видели ничего из тех ужасов, которыми полны его глаза, они не
видели, как горел храм. Доля еврейских страданий, доставшаяся Маттафию,
ограничивается безобидной насмешкой одной маленькой девочки.
Они подошли и павлиньему садку. С детским восторгом рассматривал
Маттафий великолепных птиц. Появился сторож и, видя интерес, с которым
мальчик глядит на его павлинов, стал обстоятельно рассказывать гостям
хозяина о своих питомцах. В первый год их было семь, пять происходили от
знаменитого выводка Дидима, двух доставили прямо из Индии. Сейчас
неудачное время - птицы потеряли шлейф. Только в конце февраля, когда они
затокуют, можно будет полюбоваться на них в полном блеске.
Сторож рассказывал, а Маттафий слушал и не мог наслушаться. Он
оживленно беседовал со сторожем, спросил, как его зовут. Оказалось, что
родом он с Крита и зовется Амфионом; мальчик нетерпеливо задавал все новые
и новые вопросы. Маттафий погладил одного павлина по лазоревой, сверкающей
грудке; павлин смирно стерпел ласку; видя это, стал доверчивее и сторож и
рассказал, как трудно ходить за этими тварями. Они надменные, властные и
ненасытные. И все-таки он без памяти любит своих птиц. Ему удалось
заставить нескольких птиц разом распустить хвост. Маттафий восхищенно
следил за игрою красок. "Словно цветы на лужайке!" - воскликнул он, тысячи
глаз напомнили ему звездное небо, он захлопал в ладоши. Но тут павлины
перепугались, дружно, все, как один, свернули свое пышное великолепие и с
противным, скрипучим криком бросились врассыпную.
Иосиф сидел на скамье и рассеянно прислушивался, погруженный в тихие,
недобрые размышления. "Павлин, - думал он, - вот уж истинно римская птица
- великолепная, крикливая, властная, нетерпимая, тщеславная, глупая и
ненасытная. Внешность, видимость - в этом все для них, для римлян".
Что его Маттафий так живо заинтересовался павлиньим садком, Иосифа не
тревожило. Ведь он еще мальчик, полный любопытства ко всему новому, что
попадается ему на глаза, и насколько мало занимают его отвлеченные
проблемы, настолько же остро волнует все предметное, живое. С
удовлетворением и гордостью видел отец, как хорошо понимают друг друга его
сын и павлиний сторож. Он чуть посмеивался над горячностью мальчика.
Поглядеть на него со стороны - кажется, уже взрослый, но это только
кажется, на самом деле он еще совсем мальчишка.
И еще: чуть усмехнувшись, Иосиф отмечает про себя, с каким невинным
рвением старается Маттафий расположить к себе столь далекого от него
человека, как этот сторож. Всерьез тщеславным он не был, но знал о
впечатлении, какое производит на людей, и бессознательно старался всякий
раз убедиться в этом снова.
Наконец вразвалку подошел Клавдий Регин, дела на Палатине задержали его
ненадолго, и теперь, перед обедом, он хотел размять затекшие в носилках
ноги. Он был хорошо настроен, и скоро стало ясно, что мальчик ему
нравится. Он снова заговорил о труде Иосифа, о "Всеобщей истории", и
спросил Маттафия, что он может сказать об этой великой книге отца. Своим
низким мужским голосом, скромно и чистосердечно Маттафий объяснил, что
читатель он довольно скверный: он очень долго просидел над "Всеобщей
историей", но за живое его затронули лишь изображенные Иосифом события
последнего времени. Вероятно, он еще слишком невежествен, чтобы постигнуть
разумом дела, давно минувшие. Эти слова, произнесенные с милой,
располагающей улыбкой, прозвучали как извинение, но в то же время мальчик
и не пытался скрыть, что не принимает близко к сердцу этот свой
недостаток. И так всегда: то, что говорил Маттафий, было вполне заурядным
- ни особенно блестящим, ни особенно тупым, - но неизменно воспринималось
как что-то незаурядное благодаря естественности и обаянию, с которыми он
выражал свою мысль.
Иосиф пришел к Регину, чтобы исхлопотать мальчику место при дворе, он
одобрял планы своего сына, его честолюбие. К тому, чем были предки Иосифа
- ученые, жрецы, писатели, интеллигенты, - к тому, чем был он сам, мальчик
не способен, и это Иосиф понимает. И пусть он принял решение не стеснять
ни в чем лишь созерцательное начало своей натуры, пусть беспощадно
подавлял в себе волю к действию, так часто в нем пробуждавшуюся, - почему
бы теперь не предоставить мальчику все средства и возможности
беспрепятственно утолить эту жажду деятельности? Так говорил он себе, и
это было справедливо и разумно. И все-таки теперь, когда он услышал, как
плоско и бойко судит мальчик о "Всеобщей истории", как он признается, что
не в состоянии оценить труд отца, ему стало грустно. Впрочем, он быстро
утешился, заметив, как понравился мальчик Клавдию Регину. И тут же со
своего рода наивной расчетливостью сказал себе, что именно естественность,
свежесть и неиспорченность его сына произведут впечатление на Палатине.
Они пошли к столу. У Регина был знаменитый повар-александриец, Маттафий
ел с завидным аппетитом, сам Регин ворчал, что вынужден сидеть на строгой
диете. За столом много говорили, беседа была веселая, благодушная, и Иосиф
радовался, видя, как быстро покорил его сын даже старого, колючего и
чудаковатого Регина.
После еды Регин начал без обиняков:
- Совершенно ясно, мой милый Иосиф, что ваш Маттафий должен пройти
обучение на Палатине. Нужно только подумать, кому мы отдадим его в пажи.
Смуглое, разгоряченное лицо мальчика вспыхнуло от радости. Но радость
Иосифа, хотя его желание исполнилось, была омрачена мыслью, что теперь,
когда Маттафий, на правах молодого друга, войдет в дом и в свиту
какого-нибудь знатного господина, он, Иосиф, сразу же снова его потеряет -
после столь немногих дней, проведенных вдвоем.
Регин в своей обычной деловой манере уже продолжал:
- Я бы, пожалуй, взял его к себе, ему было бы здесь совсем не так
плохо, а выучиться всякой всячине он бы мог и в моем доме. Император
поручает мне много тонких и примечательных дел, и ваш Маттафий быстро
убедился бы, что на Палатине нередко самый короткий путь - это окольный.
Но, по совести говоря, я уже ни на что не годный старый хрыч. Или, может,
ты другого мнения, мой мальчик? Что скажешь?
- Не знаю, - отвечал Маттафий, широко улыбаясь. - Все это так
неожиданно... если вы разрешите мне говорить откровенно. Я уверен, мы бы с
вами отлично поладили, а дом и парк у вас просто замечательные... особенно
павлины.
- Что ж, - заметил Клавдий Регин, - это, конечно, немаловажно, но
решающего значения не имеет. Вторая кандидатура - Марулл, - продолжал он
задумчиво. - У него ваш сын мог бы выучиться кое-каким полезным вещам, в
которых я и сам слаб, например - хорошим манерам. Но вообще-то Марулл
такой же точно старый хрыч, как и я, и такой же плохой римлянин. Наш
кандидат должен быть Приближенным первого доступа, - размышлял он вслух, -
не очень старым и не антисемитом. Три качества, которые не так легко
совмещаются в одном человеке.
Маттафий спокойно слушал, как обсуждают его будущее, живой взгляд
мальчика доверчиво перебегал с одного из собеседников на другого.
- Когда он у вас должен надеть мужскую тогу? - неожиданно спросил
Регин.
- Мы могли бы подождать месяца два-три, - ответил Иосиф, - ему еще нет
пятнадцати.
- Он выглядит старше своих лет, - сказал Регин одобрительно. - Видите
ли, - пояснил он, - есть у меня одна мысль, но тут нужно время, нужно
прощупать почву, кое-что подготовить, не гнать сломя голову.
- Что вы имеете в виду? - нетерпеливо спросил Иосиф, и Маттафий,
хранивший благовоспитанное молчание, тоже напряженно впился глазами в губы
Регина.
- Пожалуй, можно было бы уговорить императрицу принять его в свой штат,
- равнодушно проговорил Регин своим высоким, жирным голосом.
- Это невозможно! - ужаснулся Иосиф.
- Невозможного не бывает, - наставительно возразил Регин и погрузился в
угрюмое молчание. Но ненадолго; потом оживился снова. - У Луции он бы
выучился всему на свете, - продолжал он. - Не только манерам и придворному
этикету, но и науке разбираться в людях, в политике и еще одному, чего
теперь не сыщешь нигде, кроме как у Луции, - искусству быть настоящим
римлянином. Не говоря уже об умении вести дела. Поверьте, мой дорогой
Иосиф, эта женщина со своими кирпичными заводами заткнула за пояс меня,
старика.
- Императрица! - восторженно воскликнул Маттафий. - Вы правда думаете,
что это возможно, господин мой Клавдий Регин?
- Не хочу тебя обнадеживать, - ответил Регин, - но ничего невозможного
в этом не вижу.
Иосиф смотрел на сияющее лицо Маттафия. Так, верно, сиял и он сам,
давным-давно, почти целое поколение назад, когда ему объявили, что
императрица Поппея его ждет. Его охватило что-то похожее на страх, но он
тут же встряхнулся, прогнал это чувство. "Эта девочка, Цецилия, - подумал
он, - как бы там ни было, а она ошиблась. Мой Маттафий не кончит правым
берегом Тибра".
Вопреки всем усилиям Регина, "Всеобщая история" настоящего успеха не
имела. Большинство еврейских читателей находило книгу слишком холодной.
Они ожидали восторженного, вдохновенного рассказа о своем великом прошлом;
вместо этого перед ними лежало сочинение, целью своею ставившее убедить
греков и римлян, чтобы они соблаговолили принять евреев в круг
цивилизованных народов с великим прошлым. К чему это? Разве они, евреи, не
обладают историей, куда более древней и гордой, чем эти язычники? Им ли,
избранному народу божию, смиренно просить о том, чтобы их не причисляли к
варварам?
Однако римляне и греки тоже встретили труд Иосифа без всякого
энтузиазма. Многие, правда, находили книгу интересной, но высказать свое
мнение вслух не решались. Император приказал убрать бюст писателя Иосифа
из храма Мира, и, стало быть, увлекаться этим писателем было
неблагоразумно.
Лишь одна категория читателей осмеливалась громко и открыто хвалить
книгу, - люди, на чье одобрение Иосиф рассчитывал всего меньше: это были
минеи, или христиане. Они привыкли, что если какой-нибудь автор о них и
упоминает, то либо с насмешкою, либо с бранью. Тем сильнее были они
изумлены, убедившись, что этот Иосиф не только их не хулит, но даже с
уважением излагает жизнь и суждения некоторых предшественников их мессии.
Они увидели в книге Иосифа мирское дополнение к священной истории их
спасителя.
Человек, чьего приговора Иосиф ждал с величайшим страхом и нетерпением,
молчал. Юст молчал. Наконец Иосиф позвал его в гости. Юст не пришел. И
тогда Иосиф отправился к нему сам.
- За тридцать лет, что мы знаем друг друга, - сказал Юст, - вы не
изменились, и я не изменился. Зачем же вы меня беспокоите? Ведь вы знаете
заранее все, что я скажу о вашей книге.
Но Иосиф не уступал. Он почти желал этой боли, которую причинит ему
собеседник, он настаивал до тех пор, пока Юст не высказался.
- Ваша книга равнодушна и нерешительна, она тепла, как и все, что вы
делали и делаете, - объявил в заключение Юст, и Иосиф услышал тот
неприятный нервический смешок, который всегда так его раздражал. -
Скажите, пожалуйста, чего, собственно, вы добивались вашею книгой?
- Я хотел, - ответил Иосиф, - чтобы евреи наконец выучились глядеть на
свою историю беспристрастными глазами.
- В таком случае, - обрушился на него Юст, - вы должны были писать
гораздо холоднее. Но для этого у вас не хватило мужества. Вы боялись
суждения еврейской массы.
- Я хотел далее, - озлобленно защищался Иосиф, - внушить грекам и
римлянам восхищение перед великой историей нашего народа.
- В таком случае, - не замедлил безжалостно объявить Юст, - вам бы
следовало писать горячее, гораздо более воодушевленно. Но на это вы не
отважились, вы боялись суждения знатоков. Да, я сказал верно, - заключил
он, - ваша книга не горяча и не холодна, это теплая книга, это плохая
книга. - Мрачное упорство, написанное на лице Иосифа, подхлестнуло его, и
он без обиняков и недомолвок выложил все свои возражения и упреки. - Никто
лучше вас не знает, что нравственной или безнравственной может быть цель
той или иной политики, но никоим образом не средства. Средства могут быть
только полезными или вредными для достижения цели. Но вы произвольно
смешиваете меры и веса, вы прикладываете мерку нравственности к
политическим событиям, хотя совершенно ясно представляете себе, что это
пустая, дешевая, банальная увертка, и ничего больше! Вы совершенно ясно
себе представляете, что лишь отдельная личность подлежит моральной оценке,
но группа, масса, народ - никогда! Армия не может быть храброй - она
состоит из храбрецов и из трусов, вы это пережили, вы знаете это, но
признать не хотите. Народ не может быть тупым или святым, он состоит из
тупых и смышленых, святых и подонков, вы знаете это, вы это пережили, но
признать не хотите. Вы все время смешиваете веса - ради дешевого эффекта,
из мелочной осмотрительности. Вы написали не историческое сочинение, а
книгу назиданий для дураков. Да только и это вам не удалось: вы захотели
угодить и нашим и вашим и потому не отважились даже на демагогию, в
которой вы так искушены.
Иосиф слушал и больше не защищался. Как бы безудержно ни преувеличивал
Юст, этот друг-враг, в его нападках была доля истины. Одно, во всяком
случае, неоспоримо: книга, в которую он вложил столько лет жизни, не
удалась. Он заставил себя остаться холодным пред историей своего народа,
смотреть в ее лик разумно и здраво, и тем самым изгнал жизнь из этих
событий. Все полуправда и, стало быть, полная ложь. Перечитывая теперь
свою книгу, он убеждается, что все в ней изуродовано, искажено. Скованные
чувства мстят за себя, они восстают вновь, с удвоенной силой, читатель
Иосиф не верит ни единому слову Иосифа-писателя. Он допустил коренную
ошибку. Он писал, подчиняясь только велениям разума, часто вопреки
чувству, - и вот обширные части к
...Закладка в соц.сетях
