Жанр: Электронное издание
Лион Фейхтвангер. Настанет день
...жить подушной податью еврейское население провинции. И уже на
следующий день, рассказывали Иосифу в маленьком селении Эсдраэла, начались
серьезные волнения в Верхней Галилее. Никаких точных сведений ему сообщить
не могли. Известно было только, что в нескольких галилейских городах и
деревнях со смешанным населением евреи напали на римлян, греков и
сирийцев. Римские вооруженные силы уже выступили из Кесарии, чтобы
восстановить спокойствие. Вождем восстания молва называла Иоанна
Гисхальского.
На этом, но всей очевидности, миссия Иосифа, в силу новых
обстоятельств, заканчивалась, никакие дела на севере его больше не ждали.
Самым разумным было бы, не медля ни часа, возвращаться в Беэр Симлай и там
наблюдать за порядком, за Марой, за Даниилом.
Но, втолковывая себе это, он уже знал, что не поступит так, как велит
разум. К страху, с которым он слушал вести о событиях в Галилее, с самого
начала примешивалась великая сладость. С гордостью и стыдом он убеждался,
что чувствует себя легко, свободно, счастливо. Он убеждался, что все
последние годы в Иудее он жил только ожиданием этой минуты. Теперь эти
годы получили смысл и оправдание. Потому что, если бы это известие застало
его в Риме - потеряв свою свежесть, вдали от происходившего, - он бы
пропустил, прозевал важнейшее событие своей жизни.
Как, он хочет вмешаться в восстание?! Но это же безумие, чистейшее
безумие! Сначала будет несколько побед, полных блаженства и восторга, а за
ними последует жестокое и окончательное поражение. Римляне достигнут
своего - все, что еще остается у евреев от зрелой мужественности, от
юности, от воли к борьбе, они растопчут и утопят в крови. Преступно и
глупо прикладывать к этому руки.
Так, собравши все силы разума, он прогнал хмель, которым опьянила его
весть о поднявшейся Галилее. Но - лишь на недолгие мгновения.
Ночью, на убогой постели, которую маленькое селение смогло ему
предложить, хмель взял над ним полную власть, и защититься было уже нечем,
и он сладострастно отдался опасному своему счастью. Он чувствовал себя так
же, как в дни первой войны против римлян, когда, еще совсем молодым,
командовал галилейскими отрядами, - он словно парил высоко в небе. Ах, еще
раз испытать это жгучее веселье, с каким они шли тогда в битву! Это полное
слияние друг с другом! Эту тысячу жизней в одной, несущейся неистовым
потоком, ибо еще сегодня, быть может, она оборвется! Это великое упоение,
в котором смешались благочестие, жажда насилия, страх, уверенность в себе
и радость, без границ!
Он ворочался с боку на бок на своей постели. Стискивал зубы, бранил
себя. Ну, не сходи же снова с ума на пороге могилы, Иосиф! Если молодой
человек уступает подобному безумию, это еще может быть угодно богу, это
может быть возвышенно. Но когда это делает старик вроде него самого, в
таком пьяном старике нет ничего возвышенного, он просто смешон - и только.
Нет, он не смешон. Если спустя столько лет, после стольких испытаний
голос в его сердце все еще звучит с такой силой, значит, голос этот не
лжет! И если это голос безумия, - значит, безумие его от бога! Акавья
прав. Кто дерзнет утверждать, будто Ягве - это логика и сухой рассудок?
Рассудок ли вещал устами пророков? Или что иное? И если вам угодно с
бесстыдным педантизмом называть это "иное" безумием, да будет оно
благословенно, это безумие!
И старый Иосиф блаженно окунулся в безумие. Да, Иоанн Гисхальский прав,
и Акавья прав, и "Книга Юдифь" тоже, и книга Иосифа бен Маттафия "Против
Апиона", а верховный богослов не прав а не права "Всеобщая история" Иосифа
Флавия.
Решившись наконец уступить безумию, он в ту же ночь покинул Эсдраэлу,
чтобы пробиться на север, к Иоанну Гисхальскому.
Он нашел погонщика мулов, который доставил его в селение Атабир,
лежавшее на склоне горы того же названия. Ехать дальше погонщик боялся. И
жители селения тоже не советовали двигаться дальше. Потому что здесь
начинался район военных действий.
И вот, запасшись провизией, Иосиф продолжал свой путь в одиночестве. Он
избегал столбовых дорог, выбирая пустынные, затерянные пастушьи тропы в
ущельях и на высотах гор. Здесь он сражался когда-то, возводил укрепления;
он хорошо знал эти места. Бесшумно, осторожно, со строго обдуманной
поспешностью шагал он по тропе.
Занимается сияющий весенний день. Зима в этом году затянулась, на горах
Верхней Галилеи еще лежит снег, он щедро питает ручьи, ручьи полны и
весело шумят. Воздух живительно чист, дали прозрачны и близки. Иосиф
взбирается все выше, он скликает свои воспоминания, и они послушны его
зову; каждая вершинка, каждая долина ему хорошо знакомы.
Впереди нависал гребень горы. Отсюда ему должен открыться вид на озеро,
на его озеро, Тивериадское озеро, Генисаретское озеро. А вот оно уже и
сверкнуло внизу. Крохотные точечки скользили по его глади; память Иосифа
превратила их в красно-коричневые паруса рыбачьих челнов.
Он перебрался через гребень и стал искать расщелину, в которой мог бы
укрыться. Нашел. Присел на корточки. Беспокойство, которое мучило его все
последнее время, наконец исчезло. Он мог передохнуть. Он устроился
поудобнее, разложил свои припасы - фрукты, немного мяса, хлеб, - поел,
выпил вина.
Дул легкий, веселый ветерок. Иосиф расправил плечи. Овеянная волшебно
светлым воздухом, перед ним, под его ногами, истинным садом божиим
расстилалась Галилея - плодоносная, многоликая, со своими долинами,
холмами, горами, со своим Генисаретским озером, рекою Иорданом и морским
побережьем, со своими двумя сотнями городов. Чего Иосиф не видел, то он
угадывал, то знала его память.
Он впивал в себя этот вид. Красновато-серыми были скалы, ярко-зелеными
- рожковые деревья, серебряными - оливы, черными - кипарисы, а земля была
коричневая. На равнине крестьяне - крошечные фигурки - опускались на
корточки и нюхали землю, стараясь угадать погоду. Прекрасная, богатая,
яркая, плодоносная страна. Теперь, весною, даже пустыни ее были покрыты
серо-зелеными и фиолетовыми цветами.
Но стране не дают плодоносить. Может быть, она слишком тучна и обильна.
Может быть, прав был тот, прежний Иоанн Гисхальский, и в конце концов
именно цены на масло и на вино - источник бесконечной войны, которая
бушует над этой страной. Как бы там ни было, но удобрена она кровью. Может
быть, так угодно божеству - чтобы кровью удобрялась земля Галилеи.
Иосиф отдыхал в своей расщелине. Вся его подавленность, весь душевный
разлад ушли, исчезли. Мысли набегали и отступали, как волны, и ему было
хорошо.
Им, евреям, отдал бог эту землю, текущую молоком и медом. И еще больше
отдал им бог. "Не Сионом зовется царство, которое вам обещал я, имя его -
вселенная".
Но господство над миром - вещь ненадежная, далекая. Ах, если бы хоть
издали увидеть ее, страну его надежды, страну мессии, справедливости,
разума!.. Но: "Ты можешь прождать до той поры, покуда трава изо рта не
вырастет". Иосиф засмеялся, вспоминая грубые слова Акавьи. Великолепный
человек этот Акавья!
И снова он глядит, наслаждается видом. Галилея... все-таки что-то ему
осталось. Так много пришлось бросить в пути - из того, что держали его
руки, лелеяли надежды, хранила вера, но Галилею он уже не бросит, он
вцепился в нее, его пальцы не разжать.
Разум желал он проповедовать людям, возвестить царство разума и мессии.
Слишком дорого обходится такое пророчество, мой любезный. Слишком многими
лишениями платит тот, кто берется играть такую роль. Но сладостно и
почетно проповедовать величие своего народа, своей нации и ничего больше.
Такое пророчество питает и тело и душу. Оно приносит и славу, и внутреннее
умиротворение.
Снизу издалека долетел шум. Иосиф знал, что там, невидимая его глазу,
бежит дорога. Шум был похож на топот копыт. Невольно он забился поглубже в
расщелину, которая его укрывала.
А собственно, зачем он здесь? Что ему нужно здесь, в Галилее, в гуще
мятежа, в гуще войны - ему, старику? Он только себя погубит, а помочь -
никому не поможет.
Какой вздор! Точно он когда-нибудь хотел кому-то помочь! Вот до каких
лет должен был он дожить, чтобы понять, что никогда не хотел помочь
другому, но всегда - лишь самому себе. Он хотел быть "Я", всегда только
"Я", и из всего, что он думал, писал или же говорил самому себе,
единственною правдой был псалом "Я есмь":
Я хочу быть Я, Иосифом быть хочу,
Таким, как я выполз из материнского лона,
Не расщепленным в народах,
Принужденным искать, от тех или от этих мой род.
Юст - тот на самом деле хотел помочь другим, помочь далеким поколениям.
Бедный, великий, рыцарственный Юст! Не вовремя появился ты на свет, не
вовремя трудился, предтеча, провозвестник несвоевременной истины.
Озлобленно и несчастливо прожил ты свою жизнь, озлобленным и несчастливым
умер, твой труд забыт. Вот оно, воздаяние праведнику.
Мессианские чаяния должны существовать, спору нет, без них невозможно
жить. И должны быть люди, возвещающие истинного мессию, - мессию не
Акавьи, а Юста. Эти люди - избранники, но избраны они для несчастья.
Я, Иосиф бен Маттафий, испытал это на себе. Подлинное мессианство, вся
истина целиком открывались мне - и я был несчастен. Лишь отрекаясь от них,
я вздыхал свободнее. А согласие с самим собою и счастье я узнал только
однажды, когда поступил вопреки разуму. Славное и прекрасное время, когда
я весь отдался своему порыву и писал книгу "Против Апиона" - самую глупую
и самую лучшую из всего, что я написал. И, может быть, несмотря ни на что,
самую угодную богу. Ибо кто решится судить, какой порыв, какое побуждение
хорошо и какое дурно? И если даже было оно дурно, разве не гласит Писание:
"Служи богу и дурным побуждением твоим"?
Он шире расправил плечи. Он чувствовал себя легко и бодро, легким было
его дыхание, он был снова молод. Глупая, счастливая улыбка играла на его
старых губах. Набраться мудрости настолько, чтобы забыть о мудрости, - без
малого семьдесят лет ушло на это. Благословен ты, господи, боже наш, что
дал мне дожить до нынешнего дня и снова даешь мне дышать сладким, чистым
воздухом Галилеи и диким, пряным чадом войны.
В глубине души он знал, что это счастье будет недолгим, что впереди у
него лишь несколько дней, а может, и несколько часов или даже всего
несколько жалких минут. Жалких? Нет, несравненно прекрасных и счастливых!
Он снова двинулся в путь, начал спускаться. Он слышал шум и теперь
удвоил осторожность. Он избегал широких троп, сгибался, если чувствовал,
что может оказаться на виду, беззвучно ставил ногу. Но однажды он ступил
неловко. Вниз покатился камень и упал так неудачно, что услышали на
дороге. А по дороге ехали римские конники, они остановились и начали
обыскивать склон горы.
Зрение Иосифа уже не было таким острым, как его слух; он долго не мог
понять, что это за люди обыскивают склон, - свои или римляне. Потом они
подошли ближе, и он увидел, что это римляне.
На мгновение дикий страх захлестнул Иосифа и смыл, унес всю его силу.
Долгий путь прошел он сегодня, вверх, вниз, по крутым тропам, и вдруг от
всей этой новой бодрости не осталось и следа. Опять он был стариком,
сердце, которое до сих пор билось так легко, лежало в груди тяжелым,
ноющим комом, ноги отказывались его держать, он опустился на землю.
Но мало-помалу слабость прошла, и к нему вернулось прежнее чувство
огромного внутреннего покоя, и даже сверкнула радость: наконец-то он у
цели. Ему бы погибнуть еще тогда - в первую войну, в расцвете молодых лет,
в Галилее, а он увернулся от гибели и прожил на редкость бурную жизнь, и
на свет появились его дети и книги, хорошие и плохие, и иные еще живут, а
иные развеялись прахом, и он был источником и причиною многого зла, но
также и толики добра, а теперь, с таким опозданием, ему выпадает случай
наверстать непростительно упущенное тогда - умереть на войне, в Галилее.
И вот он сидит в легком, прозрачном воздухе и смотрит на людей, которые
приближаются к нему, слабый телом, но свободный от страха и полный
ожидания.
Солдаты подошли вплотную и увидели старого еврея. Они глядели на него с
нерешительностью, а он на них - с любопытством.
- Пароль, еврей! - потребовал наконец старший.
- Я не знаю пароля, - ответил Иосиф.
- Зачем ты сюда забрался? - спросили солдаты.
- У меня много друзей в Галилее, - сказал Иосиф, - я тревожился за них
и хотел их разыскать.
- И потому ты пробираешься тайными тропами, а не идешь по императорской
столбовой дороге? - спросили они.
А он ответил:
- Я думал, что императорская столбовая дорога полна императорскими
солдатами. Так что старому человеку лучше держаться окольных путей.
Солдаты засмеялись.
- Это ты хитро придумал, - сказал старший, - но теперь тебе, верно,
придется сделать крюк побольше прежнего. А вообще-то кто ты такой? Ведь ты
не крестьянин и не галилеянин.
- Я Иосиф Флавий, римский всадник, - ответил Иосиф и показал свое
золотое кольцо; он заговорил по-латыни, меж тем как до сих пор разговор
шел по-арамейски.
- Вон оно что! - засмеялись солдаты. - Ты принадлежишь к знати второго
ранга? Ну конечно, таким мы всегда и представляли себе римского всадника!
- Что ж, теперь вы видите, - сказал Иосиф дружелюбно, - что
действительность иногда выглядит не так, как мы о ней думаем. Кстати, у
меня с собой надежный документ.
И он протянул им удостоверение, которое ему выдали в Кесарии в
канцелярии наместника.
Солдаты недолго рассматривали его документ.
- Этот клочок папируса нам не указ, - сказали они. - Здесь имеет силу
только одна подпись - Павла Басса.
Иосиф задумчиво поглядел вдаль и промолвил:
- Вашего Павла Басса я отлично знаю, и он меня отлично знает.
Солдаты громко захохотали над этим евреем, над этим старым шутником,
который хочет выдать себя за друга их командующего Павла Басса.
- Тогда почему же твой друг сам не сообщил тебе о предписании, которое
он издал? Всякого еврея и вообще обрезанца, задержанного на дорогах
Галилеи, если он не местный и не знает пароля, считать лазутчиком. Ты
еврей? Ты обрезан?
- Да, - сказал старик.
Старший помолчал, потом медленно пожал плечами, это было почти как
извинение.
- Та-а-ак! - сказал он. - Ты вроде бы человек толковый и, конечно,
понимаешь, что если мы с тобой не церемонимся, так это не по злой воле, а
по долгу службы.
- Скажи спасибо своему другу Павлу Бассу, - прибавил кто-то.
Иосиф внимательно оглядел солдат, одного за другим.
- Я бы охотно сказал, - ответил он спокойно, - и вы бы хорошо сделали,
если бы дали мне такую возможность. Потому что я в самом деле римский
всадник и в самом деле хорошо знаю вашего Павла Басса.
Его голос, взгляд, спокойствие, с каким он держался, произвели на
солдат впечатление. И потом, он не был похож на лазутчика, - едва ли на
эту роль могли выбрать такого старого еврея с такой приметной внешностью.
Но приказ есть приказ. К тому же они опаздывали: разведывательный рейд
отнял больше времени, чем предполагалось вначале. Если они свяжутся с этим
типом, то прибудут на место еще позже и получат головомойку по всем
правилам: а прикончить его - дело вполне законное.
Но солдаты были неплохие ребята. Они принадлежали к числу тех, кто уже
давно служит в этих краях, нередко имели дело с евреями и видели в них не
только врагов.
- Предписание гласит: будьте гуманны постольку, поскольку это не
противоречит военным нуждам, - вслух подумал один.
- Война есть война, - откликнулся другой.
- Послушай, ты, - предложил старший Иосифу, - нам нужно в Табару, и
времени у нас в обрез, но мы попробуем взять тебя с собой. Галопом мы не
поскачем, но и шагом ехать не будем. Мы уж и так опаздываем. Это как в
цирке. Кое-кто остается жив. Мы даем тебе шанс на выигрыш. Мы привяжем
тебя к лошади, и ежели ты выдержишь - стало быть, молодец. Ну, как,
дельное предложение?
- По-моему, дельное, - отозвался тот, кто говорил первым, - и в духе
приказа. Скажи сам, еврей, - потребовал он у Иосифа.
Иосиф посмотрел на него долгим, задумчивым взглядом.
- Ты прав, сынок, - сказал он. - Именно в духе приказа.
Они обыскали его. У него было несколько монет, остатки припасов,
документ из канцелярии в Кесарии и на пальце золотое кольцо дворянства
второго ранга.
- Это могут украсть, - решили они и все отобрали.
Потом они спустились на дорогу и привязали Иосифа к одному из коней.
Конника звали Филиппом, он был добродушный малый.
- Я не буду слишком гнать, старина, - пообещал он и дал Иосифу вина,
чтобы тот подкрепился.
Потом они тронулись.
Дул ветер, воздух был свежий и пряный, рысь не слишком скорая, и в
первые минуты казалось вполне возможным, что старик выдержит. Его старые
ноги бежали, он дышал равномерно, и они говорили:
- Смотри, главное - не сдавайся.
Но потом он стал задыхаться, потом споткнулся и упал. Платье его было
разорвано, руки и лицо в крови; впрочем, это были только ссадины, ничего
серьезного. Скоро он поднялся и побежал дальше. Потом снова упал, на этот
раз тяжелее, но изранил опять только руки и лицо. Филипп остановился, еще
раз дал своему пленнику напиться и позволил ему минутку передохнуть. Но
потом Иосиф упал в третий раз, и на этот раз конь поволок его за собой.
Несмотря на весну, толстый слой пыли уже покрывал дорогу, и это обернулось
удачей для Иосифа, но были, разумеется, и камни, и когда Филипп наконец
остановился, старый еврей был весь в крови, глаза его закрылись, из груди
вырывался противный, надсадный хрип. Филипп что-то крикнул остальным, и
они собрались вокруг Иосифа.
- Как с ним быть теперь? - говорили они. - Дело ясное, ты проиграл.
Прикончим его? - размышляли они. - Или бросим так? Прикончить тебя, еврей,
или так бросить? - обратились они к нему самому. - Мы точно держались
предписания, - объяснил еще раз старший, оправдываясь.
Иосиф слышал их, но не понимал. Они говорили по-латыни, но он,
полиглот, понимал теперь только язык своей земли; и потом, он не мог
произнести ни звука.
- На мой взгляд, - предложил наконец кто-то из них, - оставим его здесь
одного. Пакостей он уже никаких не натворит.
Так они и сделали. Они подняли его и положили у обочины под какой-то
желтый куст, лицом в тень. И ускакали.
А происходило все это на высоком плато, глухом и скудном, поросшем лишь
редкими кустами, но теперь, весною, желтые цветы осыпали кустарник. Иосиф
лежал в ясном и нежном солнечном свете и затуманивающимися чувствами
впитывал обрызганную желтизной пустыню и это ласковое, веселое солнце.
Тот самый Иосиф, который приехал в Рим, чтобы Рим и весь мир пронизать
духом иудаизма,
Иосиф, который приветствовал полководца Веспасиана именем мессии,
Иосиф, который женился на Маре, наложнице Веспасиана, а потом на
египетской гречанке Дорион,
Иосиф, который возглавлял силы евреев в Галилее, а позже из лагеря
римлян вместе с победителями глядел, как горели Иерусалим и храм,
Иосиф, который был свидетелем триумфа Тита и склонил выю под иго в
проеме его триумфальной арки,
Иосиф, который написал воинственную книгу о Маккавеях, и
льстиво-примиренческую "Иудейскую войну", и космополитски вялую "Всеобщую
историю", и пламенно патриотического "Апиона",
Иосиф, который тщетно боролся за своего сына Павла и был виновником
гибели своего сына Симона и своего сына Маттафия,
Иосиф, который ел за столом трех императоров, и за столом принцессы
Береники, и верховного богослова Гамалиила, и буйного Акавьи,
Иосиф, который постиг мудрость еврейских писаний, мудрость богословов,
мудрость греков и римлян и который неизменно возвращался к последнему
выводу Когелета, что все на свете суета, и тем не менее никогда не
следовал ему в своих поступках,
Этот Иосиф бен Маттафий, священник первой череды, известный миру под
именем Иосифа Флавия, лежал теперь, умирая, на откосе у дороги, лицо и
белая борода замараны кровью, пылью, слюной и конским навозом. Все пустое,
обрызганное желтизной нагорье вокруг и ясное небо вверху принадлежали
теперь ему одному, горы, долины, далекое озеро, чистый окоем с одинокими
коршунами существовали только ради него и были лишь обрамлением для его
души. Вся страна была полна его угасающей жизнью, и он был одно со
страной. Страна принимала его, и ее он искал. Когда-то он искал целого
мира, но обрел лишь свою страну; ибо слишком рано искал он целого мира.
День настал. Другой день, не тот, о котором он грезил прежде, но он был
доволен.
Прошло несколько недель; от Иосифа не было никаких вестей, и тогда Мара
обратилась к губернатору в Кесарии и к верховному богослову в Ямнии.
Римские власти всполошились не на шутку: ведь речь шла о человеке,
принадлежавшем к знати второго ранга, о человеке, которого знали в Риме и
при дворе. Испуганный Гамалиил тоже делал все, чтобы найти Иосифа. Было
обещано высокое вознаграждение тому, кто доставит его живым или мертвым.
Но выяснить удалось только одно, - что в последний раз его видели в
Эсдраэле. Дальше все следы терялись. Нелегко было разыскать пропавшего на
земле, которую посетила война, ибо тысячами и тысячами трупов усеивало
восстание эту землю.
Миновал месяц. Наступила пятидесятница, та пятидесятница, о которой
грезили за столом у доктора Акавьи, и кровавой была эта пятидесятница для
Иудеи. И наступил жаркий месяц таммуз, и годовщина дня, когда началась
осада Иерусалима, и наступил месяц аб, и годовщина дня, когда сгорели
Иерусалим и храм. А следы Иосифа бен Маттафия, которого римляне называли
Иосифом Флавием, так и не были найдены. И пришлось признать его
исчезнувшим без вести, и Гамалиилу пришлось расстаться с надеждой достойно
похоронить крупнейшего из писателей, какой был у еврейства в этом
столетии.
И тогда богословы решили: "Как сказано о Моисее, учителе нашем: "И
никто не знает места погребения его даже до сего дня"..." И все
согласились, что единственный памятник, который суждено иметь Иосифу, -
это его труды.
ПРИМЕЧАНИЯ
Третья книга трилогии об Иосифе, написанная в эмиграции, впервые
появилась в 1942 г. в Нью-Йорке, в английском переводе под названием
"Josephus and the Emperor" - "Иосиф и император" (издательство "The Viking
Press"). По-немецки роман вышел только в 1945 г., в стокгольмском
издательстве Берман-Фишера, под названием, принятым ныне. В 1952 г., в
первом полном издании всей трилогии (Frankfurter Verl. Anst.), роман
получает название "Земля обетованная". Однако в Собрании сочинений,
выпускаемом издательством "Aufbau" и положенном в основу настоящего
Собрания, вновь принято название "Настанет день". В русском переводе роман
публикуется впервые.
...Саул, хотя его и предупреждали, что он умрет... все же решительно
пошел в бой. - Библейская "Первая Книга Царств" (главы XXVIII и XXXI)
рассказывает, что первый царь Израиля Саул (современная наука датирует его
правление XI в. до н.э.), боясь войны с филистимлянами, вызвал дух
умершего пророка Самуила, некогда помазавшего его на царство. Самуил
возвестил ему, что он более не угоден богу и что "Господь предаст Израиля
вместе с тобою в руки филистимлян". Следующая ниже цитата из Флавия -
"Иудейские древности", VI, 14, 4 (Фейхтвангер называет это сочинение
"Всеобщей историей иудейского народа").
"Ревнители грядущего дня" - зелоты, самая радикальная политическая
группировка в Палестине I в н.э. В первом романе об Иосифе Флавии они
названы "Мстителями Израиля".
Кислев - третий месяц еврейского календаря; соответствует концу ноября
- началу декабря.
Даки перешли Дунай и вторглись в пределы империи. - Дакийское царство
находилось на нижнем Дунае. В правление Домициана даки неоднократно
вторгались в римские владения. Мирный договор с ними был заключен в 89 г.
н.э. ценою значительных уступок со стороны Рима.
...триумфальное одеяние Юпитера... - Триумфатор въезжал в Рим на
позолоченной колеснице, запряженной четверкою белых коней, в таком же
точно одеянии, в каком изображали верховного бога Юпитера: затканная
пальмами (символ победы) туника, расшитая золотом тога, на голове лавровый
венок.
Двойная драхма - дидрахм, монета достоинством в две драхмы (драхма -
греческая серебряная монета, имевшая хождение и в Римской империи и по
стоимости равная римскому денарию).
Фронтон - Секст Юлий Фронтин (ок. 40 г. н.э. - ок. 106 г. н.э.),
римский государственный и военный деятель, автор дошедшего до нас
сочинения "Военные хитрости". В 75-78 гг. н.э. он командовал римским
войском в Британии. В романе Фейхтвангер допускает неточность: известно,
что во времена Домициана Фронтин держался вдали от двора и ни в каких
делах участия не принимал.
...торжественно надел тогу взрослого гражданина. - Дети полноправных
римских граждан носили белую тогу с широкой красной каймой, а достигая
совершеннолетия, меняли ее на гладко-белую. Торжественная церемония,
связанная с совершеннолетием, изображается во второй части романа.
...посещать один из греческих университетов. - Речь идет
...Закладка в соц.сетях
