Жанр: Электронное издание
irving_1
...мная, находится в мозгу, чтобы следить за телом и
управлять им; вторая состоит из злобных и безудержных страстей, которые, как
воюющие между собой державы, располагаются лагерем вокруг сердца; третья,
смертная и чувственная, лишенная разума, с грубыми и зверскими
наклонностями, заключена в животе, чтобы не беспокоить божественную душу
своим алчным рычанием. Согласно этой превосходной теории само собой ясно,
что наш тучный олдермен вероятней всего должен обладать самым уравновешенным
и исправно действующим умом. Его голова подобна огромному полому шару,
содержащему изрядную толику мягких мозгов, на которых, как на перине, мягко
и уютно покоится разумная душа; и глаза, служащие окнами этой спальни,
обычно бывают полузакрыты, чтобы дремлющую душу не тревожили предметы
внешнего мира. Столь удобно расположившийся ум, укрытый от всяких волнений,
может, само собой разумеется, исправно и без особых усилий выполнять свои
обязанности. Более того, скрытая в животе, смертная и злобная душа, которая
своим яростным ревом приводит раздражительную душу, обитающую по соседству с
сердцем, в неистовый гнев и таким образом делает людей строптивыми и
бранчливыми, когда они голодны, благодаря хорошей пище полностью
умиротворяется, утихомиривается и успокаивается. Вследствие этого множество
благодушных побуждений и добросердечных привязанностей, прежде притаившихся
и исподтишка выглядывавших из щелочек в сердце, обнаружив, что этот цербер
спит, приободряется, все как один надевают праздничную одежду и скачут
вприпрыжку по грудобрюшной преграде, склоняя своих владельцев к смеху,
хорошему настроению и оказанию тысячи дружеских услуг ближним. Созданный
таким образом магистрат не слишком утруждает себя размышлениями, вследствие
чего в нем почти никогда не бывает разногласий и споров; и так как члены
магистрата обычно заседают после плотного обеда, то они, естественно,
склонны к мягкости и снисходительности при исполнении своих обязанностей.
Карл Великий {2} понимал это, а потому (я никогда не прощу ему столь подлой
меры) постановил в своих хартиях, чтобы все судьи отправляли правосудие
только по утрам, на голодный желудок. Этот порядок, утверждаю я, тяжело
отозвался на несчастных преступниках в его королевстве. Наш более
просвещенный и человеколюбивый век придерживается противоположных взглядов и
принял за правило, чтобы олдерменами были самые откормленные люди в общине.
Основательно налегая на местную жирную пищу и усердно поглощая устриц и
черепах, они с течением времени приобретают подвижность одних и очертания,
ковыляющую походку и зеленый жир других. В результате, как я выше говорил,
эти роскошные пиршества неуклонно приводят к такому сладостному безразличию
и спокойствию души (разумной и неразумной), что заседания магистрата вошли в
поговорку по своему неизменному однообразию, а глубокомысленные законы,
изданные во время дремоты среди трудов пищеварения, мирно остаются мертвой
буквой, и после пробуждения на них никто не настаивает. Одним словом,
славный толстопузый бургомистр, как хорошо откормленный мастиф, спокойно
дремлет у своих дверей, всегда дома и всегда на месте, чтобы следить за
сохранностью принадлежащего ему имущества. Что же касается избрания на эту
должность тощего, сующего всюду свой нос кандидата, как это иногда
случалось, то я считаю, что с таким же успехом можно было бы поручить борзой
стеречь дом или впрячь скаковую лошадь в воловью упряжку.
Итак, бургомистры, как я уже упомянул, мудро избирались по весу, а
схепены, или помощники олдерменов, назначались служить им и _помогать им
есть_; однако с течением времени, когда последние, откормившись и нагуляв
жиру, приобретали достаточно объемистую фигуру, и их ум погружался в
дремоту, они становились весьма подходящими кандидатами на должность
бургомистров, честно проев себе путь к ней, как мышь прогрызает себе дорогу
в уютную квартиру в превосходном синеватом сыре из снятого молока, столь
любимом в Новой Англии.
Ничто не могло сравниться с преисполненными глубокомыслия совещаниями
прославленного Воутера и его достойных сотоварищей, разве только заседания
некоторых наших современных ученых обществ. Сидя часами, они курили и
дремали над общественными делами, не произнося ни слова, чтобы не нарушать
полной тишины, столь необходимой для глубоких размышлений, неуклонно
соблюдая отличное правило, которое добрый старый губернатор распорядился
написать золотыми буквами на стенах залы совещаний:
Stille Seugen eten al den draf op,
что переведенное для блага современных законодателей на наш язык
означает:
У той свиньи, которая смирна,
Бадья всегда помоями полна.
Итак, под трезвым руководством прославленного Ван-Твиллера и под мудрым
надзором его бургомистров новорожденное поселение быстро росло, постепенно
выступая из болот и лесов и являя взору ту смесь деревни и города, которая
обычна для новых городов и в наши дни наблюдается в Вашингтоне {3} -
огромной столице, имеющей столь величественный вид... на бумаге.
Ряды домов начали уже выстраиваться наподобие улиц и переулков; а
повсюду, где оставались пустыри, они покрывались густыми зарослями сладко
пахнущего дурмана, в просторечии называемого дурнишником. В этих душистых
уголках честные бюргеры, как и многие патриархи древности, посиживали в
знойные дни, покуривая трубку, вдыхая бальзамические запахи, приносимые
каждым порывом ветра, и прислушиваясь с молчаливым удовлетворением к
кудахтанью кур, гоготу гусей или к звучному хрюканью свиней. Звуки этой
симфонии фермерского двора поистине можно было назвать серебряными,
поскольку они внушали твердую надежду на хороший доход от базарного торга.
Наш современник, бродящий по оживленным улицам этого многолюдного
города, едва ли может составить себе представление о тем, как непохоже было
все в те первобытные дни. Деловитого гула торговли, шума буйного веселья,
стука роскошных экипажей не знали в мирном поселке Новый Амстердам. Блеющие
овцы и шаловливые телята резвились на поросшем зеленью гребне холма, где
теперь их законные наследники, бродвейские ротозеи, совершают утреннюю
прогулку; хитрая лисица или хищный волк скрывались в лесах, где теперь мы
видим притоны Гомеса {4} и его честного братства менял; стаи крикливых гусей
гоготали на поле, где теперь патриотическая таверна Мартлинга оглашается
ссорами буйных сборищ {* "Де Фриз упоминает о месте, где вытаскивали суда на
берег для осмотра повреждений, и называет его Smits Vleye; в Нью-Йорке и до
сегодняшнего дня существует площадь под этим названием, где построен рынок,
называемый Флай-маркет". - Old MS. [Старинная рукопись]. Я думаю, что мало
есть уроженцев этого большого города, которые мальчиками не были бы втянуты
в знаменитую вражду между Бродвеем и Смит-Флай, послужившую темой столь
многих базарных песенок и школьных стихов. - Издатель.}. Весь остров, во
всяком случае в той части, что была заселена, цвел, как второй рай; при
каждом доме был огород с капустой {5}, и эти съедобные овощи не только
обещали щедрый запас кислой капусты, но и были эмблемой быстрого роста и
степенных нравов молодой колонии.
Таковы мирные картины, наблюдаемые при тучных правителях. Провинция
Новые Нидерланды, не обладая богатством, наслаждалась сладостным покоем,
которого не купишь ни за какие деньги. Поистине казалось, что снова началось
царствование старого Сатурна и опять наступили золотые дни первобытной
простоты. Ибо, как говорит Овидий, золотой век совершенно не знал золота и
именно по этой причине назывался золотым {6} веком, то есть счастливым,
благоденственным веком, потому что тогда не существовало таких зол,
порождаемых драгоценными металлами, как скупость, корыстолюбие, воровство,
грабеж, ростовщичество, банкирские конторы, ссудные кассы, лотереи и еще
целый список преступлений и бедствий. В железный век золото было в изобилии,
вследствие чего он и назывался железным веком - из-за лишений, тягот,
раздоров и войн, порождаемых жаждой золота.
Таким образом, веселые времена Воутера Ван-Твиллера могут быть
справедливо названы золотым веком нашего города. Не было ни общественных
волнений, ни частных ссор; ни партий, ни сект, ни расколов; ни судебных
преследований, ни тяжб, ни наказаний; не было тогда ни адвокатов, ни
стряпчих, ни сыщиков, ни палачей. Каждый занимался тем небольшим делом,
которым ему посчастливилось владеть, или, не спрашивая мнения соседей,
относился к нему спустя рукава, если ему того хотелось. В те дни никто не
ломал себе голову над вопросами, которые были выше его понимания, и не совал
своего носа в то, что его не касалось: никто в своем рвении очернить
репутацию других не забывал исправлять собственное поведение и заботиться о
собственной репутации. Одним словом, каждый уважаемый гражданин ел, когда не
был голоден, пил, когда не испытывал жажды, и ложился в постель, когда
заходило солнце и куры взбирались на насест, независимо от того, хотелось
ему спать или нет. Все это, подтверждая теории Мальтуса, столь замечательно
способствовало росту населения нашего города, что, как мне говорили, каждая
примерная жена во всех семьях Нового Амстердама считала делом чести ежегодно
дарить своему мужу по меньшей мере одного ребенка, а очень часто и двойню. В
соответствии с любимой голландской поговоркой, что "больше, чем достаточно,
уже пиршество", такое изобилие малышей явно говорило об истинно счастливой
жизни. И вот, все шло так, как должно было идти, и, пользуясь обычным
выражением, употребляемым историками для описания благоденствия страны,
"глубочайшая тишина и спокойствие царили во всей провинции".
ГЛАВА III
О тем, как город Новый Амстердам поднялся из грязи и стал на удивление
изысканным и учтивым, вместе с картиной нравов наших прапрадедов
Разнообразны вкусы и склонности просвещенных людей, которые
перелистывают страницы истории. Есть среди них такие, чье сердце полно до
краев дрожжами отваги и чья грудь волнуется, пыжится и пенится безрассудной
смелостью, как бочонок молодого сидра или как капитан гражданской гвардии,
только что вышедший от своего портного. Такого рода доблестные читатели
ничем не могут удовольствоваться, кроме кровавых битв и грозных стычек; они
все время должны брать штурмом крепости, разорять города, взрывать мины,
идти на врага под дулами пушек, на каждой странице бросаться в штыковую
атаку и наслаждаться запахом пороха и резней. Другие читатели, обладающие
менее воинственным, но столь же пылким воображением и вместе с тем склонные
ко всему таинственному, останавливаются с огромным удовлетворением на
описаниях невероятных событий, небывалых случаев, чудесных спасений, дерзких
приключений, на всяких изумительных повествованиях, едва не переступающих
границ правдоподобия. Читатели третьего рода, которые - мы не хотим сказать
о них ничего предосудительного - отличаются более легкомысленным складом ума
и скользят по рассказам о прошлом так же, как по назидательным страницам
романов, просто для отдыха и невинного развлечения, питают особый интерес к
изменам, казням, похищениям сабинянок {1}, Тарквиниевым насилиям {2},
пожарам, убийствам и ко всем другим отвратительным преступлениям, придающим,
подобно перцу при стряпне, остроту и вкус скучным подробностям истории.
Читатели же четвертого рода, с более философскими наклонностями, прилежно
изучают заплесневелые летописи прошлого, чтобы познать деяния человеческого
ума и проследить постепенные перемены в людях и обычаях, обусловленные
развитием знаний, превратностями судеб и влиянием обстоятельств.
Читатели первых трех родов мало что найдут для своего развлечения в
спокойном правлении Воутера Ван-Твиллера, но я прошу их на время набраться
терпения и примириться со скучной картиной счастья, благоденствия и мира,
которую меня обязывает нарисовать мой долг правдивого историка; и я обещаю
им, что как только мне представится возможность остановиться на чем-нибудь
ужасном, необычном или невероятном, я постараюсь, чего бы мне это ни стоило,
доставить им удовольствие. Условившись об этом, я с великой радостью
обращаюсь к моим читателям четвертого рода - мужчинам, а, возможно, и
женщинам, которые мне по душе: серьезным, философически настроенным и
любознательным, любящим подробно разбирать характеры, начинать с первопричин
и прослеживать историю народа сквозь лабиринт нововведений и
усовершенствований. Такие читатели, разумеется, возжаждут узнать о начальной
стадии развития только что родившейся колонии и о первобытных нравах и
обычаях, преобладавших среди ее жителей в эпоху безоблачного правления
Ван-Твиллера, то есть Сомневающегося.
Если бы я стал описывать во всех мелочах постепенный переход от грубой
бревенчатой хижины к величественному голландскому дому с кирпичным фасадом,
застекленными окнами и драночной крышей, от густых зарослей к огородам,
приносившим обильные урожаи капусты, и от таящегося в засаде индейца к
важному бургомистру, это было бы, вероятно, утомительно для моих читателей
и, конечно, очень неудобно для меня; достаточно сказать, что деревья были
вырублены, пни выкорчеваны, кусты уничтожены, и новый город постепенно
возник среди болот и зарослей дурнишника, как громадный гриб, выросший на
куче гнилой древесины. Так как мудрый магистрат, о чем мы упомянули в
предыдущей главе, оказался не в состоянии принять какой-нибудь план
постройки города, то коровы в похвальном порыве патриотизма взяли эту заботу
на себя; идя на пастбище и возвращаясь с него, они проложили тропинки среди
чащи, по обеим сторонам которых добрые люди построили свои дома. Это - одна
из причин кривизны, причудливых поворотов и запутанных разветвлений,
отличающих часть улиц Нью-Йорка еще и в наши дни.
Следует отметить, что граждане, бывшие ревностными сторонниками мингера
Десятиштанного (или Тен Брука), раздосадованные отказом от его плана
прорытия каналов, отдали дань своим склонностям и обосновались на берегах
ручьев и протоков, извивавшихся в разных концах предназначенной к расчистке
местности. Этим людям может быть, в частности, приписано создание первого
поселения на Брод-стрит, которая первоначально была проложена вдоль ручья, в
верхнем течении доходившего до вала, что теперь называется Уолл-стрит.
Нижняя часть города вскоре стала очень оживленной и многолюдной, и со
временем в центре ее был построен дом при перевозе {* Это здание несколько
раз ремонтировалось и в настоящее время представляет собой маленький желтый
кирпичный дом, значащийся под э 23 на Брод-стрит; он обращен фронтоном к
улице и увенчан железным шпилем, на котором еще три-четыре года тому назад
маленький железный паром исполнял обязанности флюгера.}, в те дни
именовавшийся "центром речной навигации".
Напротив, последователи мингера Крепкоштанника, не менее предприимчивые
и более трудолюбивые, чем их соперники, поселились на берегу реки и с
беспримерным упорством занялись постройкой маленьких доков и плотин,
вследствие чего вокруг нашего города и возникло такое множество илистых
западней. К этим докам отправлялись некогда старые бюргеры в те часы, когда
с отливом берег обнажался и можно было вдыхать ароматные испарения ила и
тины, которые, по их мнению, обладали подлинно целебным запахом и напоминали
им о голландских каналах. Неутомимым трудам и похвальному примеру
сторонников проектов последнего рода мы обязаны теми акрами искусственно
образовавшейся суши, на которой построена часть наших улиц поблизости от рек
и которая, если верить утверждениям кое-кого из ученых медиков нашего
города, сильно способствовала возникновению желтой лихорадки.
Дома людей высшего класса обычно были построены из дерева, за
исключением фронтона, сложенного из маленьких черных и желтых голландских
кирпичей и обращенного всегда к улице, так как наши предки, подобно их
потомкам, придавали большое значение внешнему виду и были известны тем, что
показывали товар лицом. В доме всегда бывало изобилие больших дверей и
маленьких окошек во всех этажах; о годе его постройки возвещали причудливые
железные цифры на фасаде, а на коньке крыши торчал надменный маленький
флюгер, посвящавший семью в важную тайну - куда дует ветер. Как и флюгера на
шпилях наших колоколен, те флюгера показывали столько различных направлений,
что ветер мог угодить на любой вкус; казалось, старый Эол наугад, как
попало, развязал все свои мешки с ветрами {3}, чтобы они порезвились вокруг
этой ветреной столицы. Однако самые стойкие и благонадежные граждане всегда
руководствовались флюгером на крыше губернаторского дома - разумеется, самым
правильным, так как каждое утро доверенный слуга лазил наверх и направлял
его в ту сторону, в какую дул ветер.
В эти славные дни простоты и веселья чистота была тем, к чему больше
всего стремились в домашнем обиходе, и страсть к ней являлась общепризнанным
отличительным свойством хорошей хозяйки - звания, бывшего предметом
честолюбивейших мечтаний наших необразованных прабабушек. Парадная дверь
отпиралась только в дни свадеб, похорон, в новогодний праздник, в день
святого Николая или еще по какому-либо столь же важному случаю. Она была
украшена блестящим медным молотком, причудливо выкованным иногда в форме
собаки, а иногда львиной головы, и ежедневно начищалась с таким
благочестивым пылом, что нередко изнашивалась из-за предосторожностей,
принятых для ее сохранения. Весь дом постоянно был залит водой и в нем
командовали швабры, веники и жесткие щетки; хорошие хозяйки в те дни были
кем-то вроде земноводных животных, и плескаться в воде доставляло им такое
огромное удовольствие, что один историк тех времен всерьез утверждает, будто
у многих женщин его города появились перепонки между пальцами, как у уток; а
у некоторых из них - он не сомневался, что смог бы подтвердить свои слова,
если бы удалось произвести соответствующее исследование - можно было бы
обнаружить русалочий хвост, но, по-моему, это просто игра воображения или,
еще хуже, умышленное искажение действительности.
Парадная гостиная была sanctum sanctorum {Святая святых (лат.).}, где
страсти к наведению чистоты предавались без всякого удержу. В эту священную
комнату никому не разрешалось входить, кроме госпожи и ее верной служанки,
которые появлялись там раз в неделю, чтобы сделать тщательную уборку и
привести все в порядок; при этом они всякий раз оставляли свои башмаки у
дверей и благоговейно переступали порог в одних чулках. Они скребли дочиста
пол, посыпав его тонким белым песком, который под взмахами щетки ложился
причудливым узором из углов, кривых и ромбов, мыли окна, стирали пыль с
мебели и наводили на нее глянец, клали новую охапку вечнозеленых веток в
камин, затем снова закрывали ставни, чтобы не залетели мухи, и тщательно
запирали комнату до той поры, когда круговращение времени вновь принесет
еженедельный день уборки.
Что касается членов семьи, то они всегда входили через калитку и жили
преимущественно в кухне. При виде многочисленных домочадцев, собравшихся
вокруг очага, вы могли бы вообразить, что перенеслись в те счастливые дни
первобытной простоты, которые золотыми видениями мелькают в наших мечтах.
Очаг приобретал поистине патриархальную величавость, когда вся семья, стар и
млад, хозяин и слуга, черный и белый и даже кошка с собакой пользовались
одинаковыми привилегиями и имели освященное обычаем право на свой уголок.
Там старый бюргер сиживал в полном молчании, попыхивая трубкой, глядя на
огонь полузакрытыми глазами и часами ни о чем не думая; напротив него goede
vrouw прилежно пряла свою пряжу или вязала чулки. Молодежь теснилась к печи
и, затаив дыхание, слушала какую-нибудь старуху-негритянку, которая
считалась семейным оракулом и, как ворон взгромоздившись в сторонке,
длинными зимними вечерами рассказывала одну за другой невероятные истории о
ведьмах Новой Англии, страшных привидениях, лошадях без головы, чудесных
спасениях и о кровавых стычках между индейцами.
В те счастливые дни добропорядочная семья вставала с зарей, обедала в
одиннадцать часов и ложилась спать на заходе солнца. Обед неизменно был
семейной трапезой, и тучные старые бюргеры встречали явными признаками
неодобрения и неудовольствия неожиданный приход соседа в это время. Но хотя
наши достойные предки были вовсе не склонны устраивать званые обеды, все же
для поддержания более тесных общественных связей они время от времени
собирали гостей, приглашая их на чай.
Так как эти восхитительные оргии были тогда нововведением, впоследствии
ставшим столь модным в нашем городе, то я уверен, что моим любезным
читателям будет весьма интересно получить о них более подробные сведения. К
сожалению, лишь немногое в моем описании сможет вызвать восторг читателей. Я
не могу порадовать их рассказами о несметных толпах, блестящих гостиных,
высоких плюмажах, сверкающих бриллиантах, громадных шлейфах. Я не могу
привести занимательнейшие примеры злословия, так как в те первобытные
времена простосердечные люди были либо слишком глупы, либо слишком
добродушны, чтобы перемывать друг другу косточки. Я не могу рассказать также
про забавные случаи хвастовства, про то, как одна леди плутовала, а другая
приходила в ярость, ибо тогда еще не существовало компаний единомышленниц,
состоявших из милейших старых вдов, которые встречаются за карточным столом,
чтобы выигрывать чужие деньги и терять хорошее расположение духа.
В этих модных сборищах принимали участие преимущественно представители
высших классов, то есть знати, иначе говоря, тех, у кого были свои коровы и
кто правил собственными повозками. Гости обычно собирались в три часа и
покидали радушных хозяев около шести, если только дело не происходило зимой,
когда принято было собираться немного раньше, чтобы дамы могли вернуться
домой засветло. Мне не удалось нигде обнаружить сведений о том, что хозяева
когда-либо угощали своих гостей сливочным мороженым, желе и взбитыми
сливками, либо потчевали их затхлым миндалем, заплесневелым изюмом и кислыми
апельсинами, как это часто делается в нынешний утонченный век. Наши предки
любили более плотную, существенную пищу. Посредине стола красовалось
огромное фаянсовое блюдо, наполненное ломтями жирной свинины с румяной
корочкой, нарезанными на куски и плававшими в мясной подливке. Гости
усаживались вокруг гостеприимного стола и, вооружившись вилками, показывали
свою ловкость, вылавливая самые жирные куски из этого громадного блюда -
почти так, как моряки ловят острогой черепах в море или наши индейцы багрят
лососей в озерах. Иногда стол ломился под гигантскими пирогами с яблоками
или под мисками с заготовленными впрок персиками и грушами; и неизменно он
мог похвалиться громадным блюдом с шариками из сдобного теста, жаренными в
кипящем свином сале и называвшимися тестяными орехами или oly koeks
{Масляное печенье (голл.).} - чудесное лакомство, в настоящее время в нашем
городе почти никому неизвестное, кроме истинно голландских семей, но
по-прежнему занимающее почетное место на праздничных столах в Олбани.
Чай наливали из внушительного чайника делфтского фаянса с изображенными
на нем толстенькими маленькими голландскими пастухами и пастушками, пасущими
свиней, или лодками, плывущими в воздухе, домами, стоящими в облаках, и
другими замысловатыми произведениями голландской фантазии. Кавалеры щеголяли
друг перед другом ловкостью, с какой они наполняли этот чайник кипятком из
большого медного котла, одного вида которого достаточно, чтобы бросить в пот
карликовых франтов нашего выродившегося времени. Для подслащиванья чая возле
каждой чашки клали кусок сахара, и все общество попеременно то отгрызало
крошку сахара, то прихлебывало чай, пока одна изобретательная и экономная
старая леди не внесла усовершенствование: прямо над столом на веревочке,
спускавшейся с потолка, висел большой кусок сахара, до которого, когда его
раскачивали, каждый мог дотянуться ртом - остроумный способ, все еще
применяемый некоторыми семьями в Олбани и безраздельно царящий в Коммунипоу,
Бергене, Флат-Буше и во всех других наших голландских деревнях, не
зараженных новшествами.
Во время этих старинных праздничных чаепитий царили крайняя
благопристойность и строгость поведения. Никакого флирта или кокетничания,
ни карточных игр для пожилых дам, ни болтовни и шумных шалостей для молодых
девиц. Здесь вы не услышали бы самодовольной похвальбы богатых джентльменов,
которым толстая мошна заменяет ум, ни вымученных острот и обезьяньих шуточек
франтоватых молодых джентльменов, у которых ум вовсе отсутствует. Напротив,
молодые леди скромно усаживались на стулья с камышевым сидением и вязали
принесенный с собой шерстяной чулок; они раскрывали рот лишь для того, чтобы
сказать: "yah, Mynher" {Да, сударь (голл.).} или "yah, ya Vrouw" {Да, да
сударыня (голл.).} в ответ на любой заданный им вопрос, и во всем вели себя
к
...Закладка в соц.сетях
