Жанр: Электронное издание
frumenc2
...инающий собой собачью конуру. В этих "кабинах"
заключенные не могли двигаться: лежали или стояли. "Вообрази себе,
каково сидеть в таких клетках всю свою жизнь!" - писал в 1838 году
один из основателей Союза Благоденствия А.Н. Муравьев в
перлюстрированном III отделением письме(21). Здесь же, в коридорах
тюрьмы, у самых дверей арестантских казематов, размещались караульные
солдаты. Они раздражали А. Горожанского, издевались над ним.
Доведенный режимом Соловков до крайнего психического
расстройства, Горожанский 9 мая 1833 года заколол ножом часового
Герасима Скворцова. Причину убийства объяснил тем, что солдаты не дают
ему покоя, постоянно "кричат, шумят, а он, часовой, должен их унимать
и для чего не унимает". Только после этого "чрезвычайного
происшествия" на Соловки выехал для освидетельствования Горожанского
"в положении ума его" член Архангельской врачебной управы акушер
Григорий Резанцев.
В представленном заключении Г. Резанцев писал, что он нашел
бывшего кавалергарда молчаливым, пасмурным, занятым "мрачными своими
мыслями, при совершенном невнимании ко всему, его окружавшему"(22).
Узник оживлялся, когда разговор касался настоящего его положения. В
этом случае апатия покидала Горожанского, и он громко произносил
жалобы на несправедливость подвергнувших его заключению, на
беспрестанные обиды и притеснения от всех как в Оренбургской губернии,
так и в монастыре от солдат и архимандрита. Горожанский не оправдывал
свой поступок и не искал смягчающих вину обстоятельств. Он заявил
акушеру, что "обидами и притеснениями" доведен до отчаянного
состояния, терпению пришел конец и, чтобы избавиться от мучений и
"разом решить свою участь, готов сделать все". На основании наблюдений
над поведением Горожанского и бесед с ним Резанцев сделал такой вывод:
"Я заключаю, что поручик Горожанский имеет частное помешательство
ума".
Диагноз, поставленный Резанцевым, не позволил правительству
совершить над Горожанским новый задуманный Николаем акт произвола.
Военное министерство уже имело предписание царя судить Горожанского
военным судом за совокупность всех совершенных им преступлений в том
случае, если, по освидетельствованию врача, он окажется симулирующим
умопомешательство.
16 июня 1833 года по докладу Бенкендорфа царь распорядился
"оставить его (Горожанского. - Г.Ф.) в настоящем монастыре, а в
отвращение могущих быть во время припадков сей болезни подобных
прежним происшествий и для обуздания его от дерзких предприятий
употребить в нужных случаях изобретенную для таковых больных куртку,
препятствующую свободному владению руками"(23). Об этом 31 июля III
отделение уведомило архангельского военного губернатора Галла. В
августе 1833 года Бенкендорф сообщил Марии Горожанской волю царя и на
этом основании отклонил ее неоднократные просьбы о возвращении
"потерянного и злополучного сына в расстроенном его ныне состоянии"
или о помещении его в "заведение для душевнобольных". Такой ответ,
разумеется, не мог ее удовлетворить. Она пыталась убедить Бенкендорфа,
что "дальнейшее содержание несчастного узника в монастырской тюрьме
есть тягчайшее его страдание и неизбежная гибель". Мария Горожанская
слезно и настойчиво повторяла свои просьбы "извлечь сына из настоящего
убийственного заключения" и определить его в больницу для умалишенных
в центре страны.
Убийство Горожанским часового вынудило правительство ближе
познакомиться с соловецкой тюрьмой. Ревизия острога Озерецковским в
1835 году привела, как известно, к изменению порядка ссылки на Соловки
и к смягчению участи отдельных арестантов.
Царские "милости" не распространялись на поручика Горожанского. В
его положении после ревизии Озерецковского улучшения не наступило.
Дальнейшая судьба Горожанского определялась синодом и правительством
на основании тех характеристик, которые давал своей жертве рясофорный
тюремщик. Досифей несколько раз отправлял в синод одну и ту же, словно
переписанную под копирку, характеристику Горожанского. В ней
говорилось, что Горожанский "никаких увещательных слов слышать не
может, отчего даже приходит в бешенство и считает себя вправе и
властным всегда и всякого убить и если б дать ему ныне свободу, то он
с убивственною злобою на каждого бросался б. А дабы он не мог сделать
кому-либо вреда, то содержится в чулане без выпуску"(24). Такая
аттестация, повторяемая из года в год, лишала Горожанского возможности
увидеть когда-либо свободу.
Издевательства монахов над Горожанским продолжались. Мы не знаем,
одевалась ли на декабриста "смирительная куртка", рекомендованная
царем, но есть основание думать, что из камеры общего острога
Горожанского после ревизии 1835 года перевели, как это и предсказывал
жандарм Алексеев, в каземат Головленковой башни. На такое
предположение наводят нас два обстоятельства. Во-первых, на одном из
камней камеры названной башни местные краеведы обнаружили надпись "14
декабря 1825 года". Думается, что, кроме Горожанского, едва ли кто из
заключенных тех лет мог сделать такую надпись, тем более, что в
ведомостях о колодниках, направляемых в синод два раза в год, не
упоминалось об узниках Головленковой башни. Во-вторых, с 1836 года мы
не находим упоминания имени Горожанского в бумагах, исходящих из
"канцелярии" Соловецкого монастыря. Это в духе монастырских традиций.
Тюремщики в рясах всегда умалчивали о колодниках, заточенных
настоятелем в секретные тюрьмы.
29 июля 1846 года на Соловках А.С. Горожанский "волею божией
умер". Так писал в синод на следующий день после смерти декабриста
настоятель монастыря.
В общей сложности А.С. Горожанский просидел в одиночных камерах
С.-Петербургской крепости и Соловецкого монастыря 19 лет. Он понес
столь же тяжкое наказание, как основные руководители декабристских
организаций и главные участники восстаний на Сенатской площади и
Черниговского полка, осужденные по первому разряду(25). В
Петропавловской крепости, в Оренбургской ссылке, в Соловецком
монастыре Александр Семенович Горожанский, несмотря на периодические
приступы тяжелой душевной болезни, вел себя мужественно, никогда не
просил пощады у карателей, верил в правоту того дела, за которое
боролся на свободе и страдал в застенках николаевских тюрем.
Ссылка в Соловки по подозрению в революционной пропаганде
С начала 30-х годов XIX века в составе тюремных жителей Соловков
появилась новая категория "преступников". То были попавшие в
заключение по обвинению в пропаганде против крепостного права путем
распространения прокламаций в народе. Появление таких узников
свидетельствовало о широком размахе антифеодального демократического
движения в стране.
Первым арестантом соловецкой тюрьмы, обвинение которого
связывалось с борьбой за социальное и политическое освобождение
народа, был священник Троицкого девичьего монастыря в городе Муроме
Владимирской губернии Андрей Степанович Лавровский. Он был объявлен
одним из организаторов революционного протеста масс против
крепостничества во Владимирской губернии, протеста, который получил
отзвук в других районах страны и приобрел всероссийский характер.
В начале 1830 года в Муромском, Ковровском и Судогодском уездах
Владимирской губернии появились "возмутительные разного рода бумаги,
возбуждающие народ к вольности". Письма, возмущавшие крестьян против
помещиков, жандармы находили целыми пачками в разных местах: на улицах
городов и деревень, на проселочных дорогах, ведущих к Тамбовской
губернии, в селах, расположенных по большому сибирскому тракту, и т.
д. Всего было собрано несколько сот неизвестно кем подкинутых
подметных листков.
Нет надобности пересказывать содержание листков, такая работа уже
проделана историками(26). Заметим лишь, что одни воззвания намечали
политическую программу и содержали прямой призыв к восстанию ("лучше
всем умереть с оружием в руках, защищая свою свободу, нежели безвинно
вечно жить рабом и невольником"), другие не поднимали важных вопросов
русской жизни, сохраняли веру в царя и в угоду дворянству и купечеству
ущемляли права народа.
Но при всем различии одна общая идея красной нитью проходит через
все воззвания: вдохновенный протест против крепостничества, отрицание
законности и справедливости крепостного права.
В раннем "пасквильном сочинении", поднятом в марте 1830 года в
Муроме, читаем: "Никакой земной царь не смеет сказать человеку "ты
мой" и во всем свете нигде сего нет, а у нас и дворяне по научению
врага человеческого - дьявола - овладели уже двести лет людьми, как
скотиною, и продают нас, как свиней"(27). Нашедшему эту прокламацию
рекомендовалось передавать ее содержание соседям, а также снимать
копии с воззвания и рассылать списки знакомым во все города и села.
Очевидно, грамотные крестьяне, мастеровые люди, дворовые,
сельское духовенство следовали такому совету: размножали, видоизменяли
и подкидывали листки. Только этим можно объяснить огромные размеры,
какие приняло разбрасывание "пасквилей" и их многотемность.
Прокламации явились плодом коллективного народного творчества.
Мысли о крепостном праве, высказанные в цитированном письме,
повторяются в различных вариантах в последующих бумагах. Так, в
листке, найденном 5 апреля 1830 года, говорилось: "Россияне! Царь В.И.
Шуйский издал указ о запрещении вольного перехода крестьян в 1607
году. Помещики от сего овладели людьми, как скотиною, и стали даже
продавать. Боже милостивый! Прошло уже 222 года, как мы невольники, и
ни одна еще голова не смела сказать правду".
Некоторые "возмутительные" сочинения призывали крестьян писать
письма в армию, своим сыновьям солдатам, поднимать их на борьбу за
уничтожение крепостного права. Это особенно беспокоило царя и
правительство.
Переполошилась провинциальная и столичная администрация. 15
апреля 1830 года Владимирский гражданский губернатор Курута строчит
Бенкендорфу первый донос о распространении во вверенной ему губернии
"бунтарских" воззваний. В конце апреля шеф жандармов передает Кирилло-мефодиевец Георгий Львович Андрузский
В XIX веке в тюремном замке Соловецкого монастыря томились не
только русские революционеры. Туда ссылали участников
национально-освободительной борьбы других народов России. Одним из
таких узников был Г.Л. Андрузский, заключенный в соловецкую тюрьму за
принадлежность к Кирилло-Мефодиевскому обществу и "рассеивание
волновавших его идей".
Кирилло-Мефодиевское общество, именуемое в следственных
материалах Украино-славянским, оформилось в Киеве на рубеже 1845-1846
годов. Видным участником этой организации был гениальный украинский
поэт и мыслитель Т.Г. Шевченко. Конспиративное политическое общество
просуществовало немногим более года. К моменту разгрома оно еще не
успело оформиться в организационном отношении, четко не определило
своих тактических положений, но проявило себя как прогрессивный кружок
украинской интеллигенции, придерживавшейся и распространявшей
антиправительственные взгляды. Полного единства мнений среди членов
Общества не было. Левое, радикальное направление кирилло-мефодиевцев
резко отрицательно относилось к самодержавной форме правления вообще и
к русскому царизму, угнетавшему Украину, в частности, выступало против
крепостного права и всех его порождений в хозяйственной, социальной и
юридической областях, склонялось к признанию необходимости
революционных методов борьбы с царизмом и феодализмом.
История возникновения и состав Кирилло-Мефодиевского общества,
идеология и тактические наметки организации с достаточной полнотой
освещены в специальном исследовании профессора П.А.
Зайончковского(33).
Из программных документов Украино-славянского общества, а также
из конфискованных бумаг и показаний кирилло-мефодиевцев на допросах
видно, что политические идеалы Общества заключались в стремлении
создать единую всеславянскую федеративную демократическую республику,
ведущая роль в которой отводилась Украине, и уничтожить крепостное
право.
Далеко не последнюю роль в Кирилло-Мефодиевском обществе играл Г.
Андрузский. Следственные материалы называют его "пылким украинофилом".
Андрузский был посвящен во все тайны Общества, знал его сокровенные
цели и участников, в том числе Т.Г. Шевченко, сам сочинял стихи
"возмутительного содержания и проекты о государственном
преобразовании".
Георгий Андрузский родился 26 мая 1827 года в селе Вечорках
Пирятинского уезда Полтавской губернии в семье мелкопоместного
помещика, отставного майора. В Кирилло-Мефодиевское общество вступил в
годы учебы в Киевском университете.
3 марта 1847 года по доносу провокатора правительству стало
известно о существовании тайного общества. В апреле Г. Андрузский был
взят под стражу и доставлен в Петербург в III отделение.
Начальник Киевской губернии сообщил в следственную комиссию, что
при аресте у Андрузского обнаружили "тетрадь из разных стихотворений и
сверх того два проекта о преобразовании России, писанные
собственноручно Андрузским и, по уверению его, им же самим сочиненные,
в чем никто другой не принимал участия".
"Трофеи" доставили в Петербург вслед за владельцем.
Личные бумаги Андрузского сохранились в архиве III отделения. Из
них наибольший интерес представляют два его черновых наброска, из
которых один озаглавлен "Проект достижения возможной степени равенства
и свободы (преимущественно в славянских землях)", второй - "Идеал
государства". В первом документе, самом интересном по содержанию,
говорится: "Ныне всякий порыв к реформе был бы бесполезным и
препятствием тому служат: 1) Разделение народа на сословия, друг другу
чуждые и нередко враждебные; 2) Произвол монарха; 3) Неправильное
направление образования.
Требуется: а) Слить сословия или общим благородным интересом
связать их; б) Дать воле монаршей препон законами и внушением как
монарху, так и подданным христианских понятий о человеке и
человеческих обязанностях; в) Образовывать более сердце, чем ум, более
для семейной и служебной жизни, чем для света. Любовь к Отечеству и
вера должны оживлять и внедрять всякое познание"(34).
Кроме этого, проект предусматривал уничтожение привилегированных
сословий, личную свободу граждан и т. д.
Осуществить намеченные планы автор проекта собирался путем
постепенного распространения просвещения, лишения неспособных и
необразованных дворян их исключительных прав и званий, назначения на
ответственные должности людей всех сословий.
В проекте, именуемом "Идеал государства", выдвигалось требование
создания Народного сейма, который должен утверждать государственные
законы. Однако автор проекта не пояснил, как создается Народный сейм,
кто в него входит и что он собой представляет. Помимо Народного сейма
проект предусматривал издание "Народной оппозиционной газеты", которая
должна критиковать правительство и требовать преобразований.
Еще более противоречивые положения встречаются по крестьянскому
вопросу. Осуждая рабство и феодальный гнет, Андрузский не выдвигал
требований немедленной ликвидации крепостного права. Автор проектов
считал, что каждый крестьянин должен иметь в личном владении движимую
и недвижимую собственность, предлагал смягчить феодальную эксплуатацию
крестьян, ввести ее в "законные" рамки, а "ослабленное само падет".
Интересен отзыв властей о бумагах Г. Андрузюкого. Приведем его:
"В одних и тех же проектах Андрузский полагал сначала оставить в
России самодержавное правление и ограничить государя только законами,
им же издаваемыми, потом ограничить государя представительными
властями (депутатами), допущением оппозиционных журналов и прочее;
наконец, находил, что лучше ввести республиканское правление.
Относительно народных сословий он полагал сначала уничтожить
дворянство и оставить только производительные классы: купечество, цехи
и земледельцев, прибавив к ним еще духовенство; потом, не уничтожая
дворянство, определить точные права дворян и принять меры к
постепенному выкупу крестьян из крепостного состояния... В таком роде
написаны проекты Андрузского: без системы, без твердых убеждений,
сначала говорит одно, а там другое, и везде сам себе противоречит. На
вопрос "отчего это произошло?" Андрузский отвечал, что он старался
составить лучшее, по его понятию, государственное постановление и
записывал в тетрадь свою все, что ему приходило в голову".
Иную оценку находим в отзыве о стихотворениях: "Стихотворения
самого Андрузского большей частью на малороссийском наречии и только
немногие на русском языке. Некоторые из них исполнены вольных мыслей.
Например, в одном ("Украина") он описывает мнимые бедствия Малороссии;
в другом ("Горелка") рассказывает, что русские пригласили к себе
малороссиян как братьев, но надели на них оковы, в третьем (без
названия) угрожает утеснителям народным восстанием и гибелью их".
Правительственные рецензенты правы в том смысле, что записки и
проекты Андрузского далеко не совершенны. Они столь путаны и
противоречивы, что не позволяют установить идеологических позиций
автора. Стройной теории и своей системы взглядов самый молодой член
антиправительственного общества не успел выработать. Бумаги
Андрузского интересны лишь как свидетельство того, что под влиянием
старших и более искушенных в политике товарищей по "крамольному"
Обществу 19-20-летний студент понял, что существующий монархический
строй негоден, мучительно думал, чем и как заменить его, но
положительного решения пока не находил. Ясно и другое: взгляды Г.
Андрузского, как верно подметили правительственные чиновники,
эволюционировали, развивались в республиканском направлении.
Первый допрос Андрузского состоялся 14 апреля 1847 года.
Арестованный сделал довольно откровенные признания, хотя в целом
показания его были столь же противоречивы, как и записки. Стремясь
блеснуть своей осведомленностью, Андрузский выболтал все, что знал,
назвал участников Общества, многое перепутал, кое-что домыслил.
Довольно точно он определил основные задачи Общества. "Главная цель,
соединявшая всех, - заявил Андрузский, - была: соединение славян
воедино, принимая за образец Соединенные Штаты или нынешнюю
конституционную Францию"(35). Даже в этой удачной формулировке есть
элемент вымысла Андрузского. Ни в одном программном документе тайной
организации не говорилось о конституционной монархии, как об образце
для будущего государственного устройства общеславянской державы. В
этом позднее сознался Андрузский. Кирилло-мефодиевцы боролись за
демократическую республику. Сам Г. Андрузский, по определению
обвинительного заключения, доходил в своих стихах и сочинениях "до
республиканских мыслей".
Первое показание Андрузского ценно еще и тем, что в нем
содержится свидетельство об огромной популярности Т.Г. Шевченко на
Украине и указание на влияние творчества и
революционно-демократической деятельности любимого народного поэта на
кирилло-мефодиевцев. По словам Андрузского, поэтическая слава Тараса
Шевченко "гремела по всей Малороссии", писателя-борца "превозносили до
небес". Член Общества А. Навроцкий "чуть ли не наизусть знал сочинения
Шевченки", другой участник кружка студент И. Посяда "Шевченку почитал
великим поэтом".
На следующем допросе 17 мая 1847 года Андрузский отказался от
своих показаний, сделанных 14 апреля, заявив, что они не имеют под
собой никакого основания, от начала и до конца вымышлены им. Он
пояснил: "Желая открыть всю истину, я написал мои ложные обвинения,
преувеличив все виденное и слышанное и читанное мною донельзя".
Арестованный студент раскаивался в своих первоначальных показаниях,
просил прощения у правительства и оговоренных им товарищей, но здесь
же добавлял, что "ни от родины, ни от языка ее не отрекается".
Как бы ни фантазировал Андрузский, показания его, хотя и
изобиловавшие неточностями и ошибками, были первыми, которые раскрыли
правительству цели Общества и помогли установить состав организации.
Правительство, учтя молодость и раскаяние Андрузского, отнеслось
к нему довольно снисходительно. Г. Андрузский был направлен для
завершения курса наук в Казанский университет, по окончании которого
предполагалось определить его на службу в одну из великорусских
губерний под надзор полиции без права поездок на Украину. Сам
Андрузский объяснял причину своего перемещения "бумагами и стихами
мятежного содержания, имеющими целью восстановление малороссийской
народности"(36).
7 июня 1847 года Андрузский прибыл в Казань. Из Казани он
продолжал рассылать письма в государственные учреждения, в которых
оправдывал своих друзей по Обществу. Правительство было недовольно
этим. Оно хотело избежать лишних разговоров об арестах, допросах по
секретному делу, которые и без того волновали население. По
распоряжению шефа жандармов Андрузского предупредили, что если он и
дальше будет вести себя так, то "подвергнется строгой
ответственности". Не надеясь на устное внушение, с Андрузского взяли
подписку в том, что он "не будет разглашать сведений о секретном
Украинско-славянском обществе".
Своим поведением в Казани Андрузский, по мнению власть имущих, не
загладил прошлого. Если А. Навроцкий и И. Посяда вели себя "скромно и
благородно" (первый - в тюрьме, а второй - в ссылке), то Андрузский,
по отзыву инспектора студентов Казанского университета, оказался
"человеком характера строптивого и поведения посредственного". За
нарушение правил внутреннего распорядка в университете, самоуправство
и оскорбление должностных лиц он подвергался аресту на одни сутки.
Неизвестно, сколько хлопот принес бы еще университетскому
начальству опальный студент, если бы не представился случай избавиться
от него.
24 декабря 1847 года министр просвещения Уваров сообщил шефу
жандармов Орлову, что "по причине тупеющего с каждым днем зрения"
Андрузский не может далее продолжать учебу. Ввиду такого заключения
медицинской комиссии правительство решило направить Андрузского на
службу в Петрозаводск под надзор полиции. Коль здоровье не позволяет
записывать лекции профессоров, пусть переписывает бумаги в канцелярии
на далеком севере, вдали от родины, - решили блюстители законного
порядка. Это было циничное издевательство над человеком. Андрузский
понимал, что его перевели в Петрозаводск не только вследствие
повреждения глаз, но и по причине "неспокойного поведения".
18 февраля 1848 года под конвоем жандарма Андрузский прибыл в
Петрозаводск. Сопровождавшее его предписание обязывало местные власти
иметь над Андрузским секретное наблюдение и через каждые шесть месяцев
доносить о его поведении в III отделение, а также не разрешать
поднадзорному поездки на Украину.
12 марта 1848 года Андрузского определили канцелярским служащим
Олонецкого губернскбго правления. Там он числился писцом при газетном
столе.
Как и следовало ожидать, перемещение Г. Андрузского из Казани в
Карелию не способствовало улучшению его зрения. Скорее наоборот. Уже
12 октября 1848 года местный врач-окулист М. Лебедев сообщил
губернатору, что "золотушное худосочие" глаз у Андрузского
прогрессирует "от здешнего холодного климата". К этому времени
ссыльный уже не видел на правый глаз, а левый глаз был у него
"близорук в сильнейшей степени". Казалось бы, что были серьезные
основания предоставить Андрузокому свободу в выборе занятий и места
жительства. Но жандармы думали иначе. На докладе Олонецкого
гражданского губернатора Писарева появилась собственноручная виза
Дубельта следующего содержания: "Андрузский должен оставаться в
Петрозаводске и заниматься исполнением своих обязанностей по мере
возможности". Такое решение, несмотря на всю его жестокость,
высвободило Андрузскому время для дел, далеких от тех, которыми жили
чиновники губернского правления.
Болезнь Андрузского не избавляла его от секретного надзора. Как
было приказано, начальник 1 округа корпуса жандармов, куда входил
Петрозаводск, генерал Полозов два раза в год отправлял в Петербург
своему патрону рапортички о поведении ссыльного. В первых трех
докладных содержится хвалебная аттестация поднадзорного. Генерал
Полозов сообщал в столицу, что "Андрузский служит весьма усердно,
живет тихо и уединенно, поведения очень скромного и незаметно ничего,
что бы могло служить поводом к невыгодному о нем заключению"(37).
Однако вскоре оказалось, что жандармский генерал выдавал желаемое за
действительное.
В Петрозаводске Андрузский познакомился и сблизился с
кирилло-мефодиевцем Белозерским, который отбывал там наказание. Два
члена разгромленного тайного общества часто встречались на квартире у
Белозерского, вспоминали минувшее, рассуждали о настоящем, строили
планы на будущее
...Закладка в соц.сетях
