Жанр: Электронное издание
frumenc2
...е, как и другие о нем
при следовании дела показали, что он человек сумасбродный и часто
бывает в беспамятстве и говорит то, чего и сам не знает, и для того
он, по приговору сенатскому, от смертной казни освобожден".
Нужно полагать, что у государственного подканцлера были серьезные
основания давать такие наставления соловецким инквизиторам.
В 1724 году последовал донос: Патока якобы говорил монаху Дамаску
о том, что он сослан в монастырь без указа царя и хотел объявить царю
о злоумышленном деле на его здоровье. Вследствие этого правительство
указом от 22 мая 1724 года обязывало губернскую канцелярию допросить
"гетманского генерального писаря". Монаха Дамаска велено было прислать
в Преображенский приказ при любых показаниях колодника.
Для разбора кляузного дела архангельский вице-губернатор
Ладыженский направил в Соловки прапорщика Ивана Резанцева. 22 июня
1724 года губернский следователь допрашивал Патоку в Корожанской
башне. Разговор происходил наедине, без свидетелей, с глазу на глаз.
Результаты допроса Резанцев представил Ладыженскому, а тот, в
свою очередь, переслал протокол следствия, скрепленный подписью
узника, в Петербург. Вот что выяснилось: на допросе Патока показал,
что он вовсе не генеральный писарь, за кого его принимают, а только
писарь из Лубен. С соловецким монахом Дамаском "никаких слов не
говаривал". Вместе с тем узник признался, что 8 февраля 1724 года
"после святой литургии" он "кричал всенародно слово и дело, именно о
измене и бунте на господ графа Гавриила Ивановича Головкина и барона
Петра Павловича Шафирова". В тот же день это же слово и дело кричал
"на вышеупомянутых господ" в трапезе при городничем монахе Никаноре и
караульном солдате Григории Рышкове, а "какое слово и дело, то явит
самому императорскому величеству"(26).
Можно было ожидать, что столица даст ход этому делу. Обычно она
оперативно реагировала на менее важные политические доносы. Всегда
бывало так: стоило кому-нибудь сообщить, что такой-то человек произнес
слово и дело, как моментально, не разбирая, справедливый донос или
клеветнический, хватали оговоренного в вместе с изветчиком отправляли
в губернскую канцелярию для предварительного дознания, а оттуда в
печально знаменитый Преображенский приказ, который ведал политическим
сыском на территории всего государства.
На этот раз традиционный порядок был нарушен. Правительство
распорядилось оставить публичное "блевание" Патоки 8 февраля 1724 года
без последствий. Это кажется странным и трудно объяснимым. Вообще в
деле Патоки много загадочного. Неясно, например, почему сенат, признав
Патоку неуравновешенным, душевно больным, по временам впадающим в
беспамятство, велел отрезать ему язык, замуровать в ужасную
Корожанскую тюрьму и не слушать произносимого им слова и дела
государева. Такую тяжкую уголовную кару мог навлечь на себя лишь
человек, знавший важные секреты и способный к разглашению их.
Из документальных материалов видно, что Патока еще перед тем, как
у него вырезали язык, "паки крыча, сказывал за собой великие дела
(какие именно - неизвестно. - Г. Ф.), но того у него, по приговору
сенатскому, ради его вышеписанного же сумасбродства и ложных
доношений, не принято"(27).
Нам представляется вполне основательным предположение П. Ефименко
о том, что Патока раскрыл перед сенатом известные ему тайны
относительно графа Головкина, барона Шафирова и других
высокопоставленных сановников империи(28).
Не секрет, что в бурные годы преобразований первой четверти XVIII
века многие видные государственные мужи, в том числе такие, как
Меньшиков, Головкин, Шафиров и другие, были нечисты на руку. В
литературе неоднократно раздавались голоса о том, что руководитель
дипломатического ведомства и его заместитель знали о готовящейся
измене Мазепы и молчаливо одобряли коварные замыслы "украинского ляха"
потому, что получали от него взятки, которыми округляли свое
"скромное" государево жалование. Так что Патока в этом отношении не
одинок. Произнесенное им в монастыре слово и дело об измене и бунте
Головкина и Шафирова не может вызвать большого удивления. Очевидно,
Патока, по характеру своей работы связанный с перепиской всякого рода
деловых бумаг, как и другие представители "канцелярского воинства"
(Орлик, Глуховец, Кожчицкий), располагал кое-какими сведениями об
измене гетмана и участии, прямом или косвенном, в мазепинском заговоре
петербургских вельмож.
Шафирову и ему подобным нужно было заставить своего обличителя
замолчать. Поэтому Патоке перед отправкой в Соловки отрезали язык. Но
жестокое наказание не достигло цели. Искатель справедливости,
неугомонный казачий писарь из Лубен даже без языка сумел крикнуть
всенародно слово и дело государево на Головкина и Шафирова. Замешанные
в заговоре Мазепы дельцы не исключали такой возможности. Они были
предусмотрительными людьми. Начальнику соловецкой тюрьмы
предписывалось не обращать внимания на произносимые несчастным узником
слова, но местные "блюстители порядка" не проявили должной
сообразительности.
Архангелогородская губернская канцелярия всегда, как известно,
отличавшаяся пунктуальным выполнением инструкций центра о содержании
секретных арестантов, на этот раз перестаралась в своем усердии.
Невольные свидетели происшествия 8 февраля 1724 года монах Никанор и
солдат Рышков, слышавшие "блевание" Патоки, распоряжением губернской
канцелярии были брошены в застенок.
Однако Петербург распорядился предать забвению дело Патоки, а
самого писаря держать по-прежнему в башенном каземате под крепким
караулом. Пришлось выпустить на свободу свидетелей слова и дела,
объявленного арестантом Корожанской башни. Перед Никанором и Рышковым
распахнулись двери тюрьмы, в которой они просидели без всякой вины
более года.
Местные власти не ожидали такого решения. Их недоумение понятно.
Распоряжение высшего начальства было беспрецедентным.
Губернская канцелярия заключила, что Захар Патока хорошо известен
правительству как неуемный ябедник и сутяга, одержимый страстью к
политическим доносам. Но с точки зрения историка русско-украинских
взаимоотношений действиями Патоки руководили благие намерения и
патриотические побуждения. Писарь из Лубен осуждал авантюру предателя
интересов своего народа Мазепы, хотел раскрыть перед стоящими у власти
известные ему тайны батуринского заговора и назвать имена русских
пособников "украинского ляха".
Приходится сожалеть, что Патоке не удалось осуществить своего
замысла. Можно думать, что сведения, которыми он располагал, обогатили
бы наши знания о заговоре Мазепы, казачьей старшины и близких к
гетману лиц.
Захар Петрович Патока был замучен монахами и унес с собой
известные ему секреты.
Еще немало сынов "плодовитой матки казацкой" заключали в себе в
XVIII веке стены Соловецкой крепости, но самым известным среди них был
Петр Иванович Кальнишевский - последний кошевой Запорожской Сечи. Он
занимал свой пост с 1765 года до самой ликвидации "казацкого
государства", то есть десять лет подряд, чего до тех пор в коше "из
веку веков не бывало".
За спиной Кальнишевского стояла казачья старшина, ставленником
которой он был. Выходец из дворянского рода, лично богатый
человек(29), Кальнишевский верой и правдой служил русскому
правительству, хотя межевые тяжбы царизма с выборным правительством
Сечи в последние десятилетия существования коша осложняли
взаимоотношения сторон.
Были, конечно, доносы и на Кальнишевского. В "просвещенный" век
Екатерины, когда доносы поощрялись правительством и общество было
заражено ими, никто не мог быть застрахованным от обвинений в
государственном преступлении.
В январе 1767 года полковой старшина Павел Савицкий
собственноручным письмом ставил в известность Петербург, что кошевой
атаман вместе с войсковым писарем и войсковым есаулом готовятся в
ближайшие месяцы изменить России, коль скоро не решатся в пользу коша
пограничные споры. Если верить доносителю, высшая старшина уже
договорилась "выбрать в войске двадцать человек добрых и послать их к
турецкому императору с прошением принять под турецкую протекцию".
Насколько позволяют судить материалы, правительство не дало
движения этому документу. Оно считало его клеветническим и не
сомневалось в преданности кошевого. Мы "никогда наималейшего сомнения
иметь не могли о вашей со всем войскам к нам верности", - писала
Екатерина II Кальнишевокому 19 декабря 1768 года(30). Поэтому никто не
подвергался предварительному дознанию по доносу Савицкого. Кошевому
никогда не ставилась в вину подготовка государственной измены. Он так
и умер, не зная о доносе Савицкого. Донос сдали в архив и, как
несправедливый, вложили в папку, в которой подшиты распоряжения 1801
года о даровании Кальнишевскому свободы.
Вместе с запорожским войском Кальнишевский сражался с крымскими
татарами и турками в русско-турецкой войне 1768-1774 годов. За
храбрость он был награжден в середине кампании золотой медалью,
осыпанной бриллиантами, а войску запорожскому объявлена благодарность.
Никто иной, как Г. Потемкин, за три года до падения Сечи, в
котором он сыграл такую роковую роль, свидетельствовал свое уважение и
любовь войску запорожскому, подчеркивал свою всегдашнюю готовность
находиться в услужении "милостивого своего батьки", как называл он
льстиво кошевого.
В 1772 году Потемкин разыграл такой фарс: он попросил
Кальнишевского записать его в казаки, что было с охотой исполнено.
Не скупился на комплименты кошевому новороссийский
генерал-губернатор и в дни победоносного окончания войны. "Уверяю вас
чистосердечно, что ни одного случая не оставлю, где предвижу доставить
каковую-либо желаниям вашим выгоду, на справедливости и прочности
основанную", - так писал Потемкин Кальнишевскому 21 июня 1774 года. Не
прошло после этих велеречивых излияний и года, как Сечь, по
распоряжению того же Потемкина, была разрушена, а кошевой арестован.
4 июня 1775 года сильный отряд под начальством П. А. Текеллея
нежданно-негаданно нагрянул на Сечь и разорил ее. Кошевой атаман
Кальнишевский, войсковой писарь Глоба и войсковой судья Головатый были
пленены и взяты под стражу, а имущество их, так же как и войсковое,
подвергнуто описи.
3 августа 1775 года был издан указ Екатерины II, в котором
объявлялось, что "Сечь Запорожская вконец уже разрушена, с
истреблением на будущее время и самого названия запорожских казаков,
не менее как за оскорбление нашего и. в. через поступки и дерзновения,
оказанные от сих казаков в неповиновение нашим высочайшим
повелениям"(31).
О Кальнишевском манифест умалчивал. После ареста кошевой исчез
неведомо куда. Никто не знал - ни родственники, ни друзья, где
находится Кальнишевский и жив ли он вообще.
Казацкие песни намекали, что кошевой отправлен на жительство на
Дон. Потомки сечевиков сложили предание, что Кальнишевский бежал
из-под ареста в Турцию, там женился, имел сына(32).
Только спустя столетие после трагедии, разыгравшейся на нижнем
Поднепровье в 1775 году, в печать проникли первые сведения о
дальнейшей судьбе Кальнишевского.
Известный русский историк народнического направления П.С.
Ефименко, находясь в ссылке в Архангельской губернии, летом 1862 года
случайно разговорился с крестьянами беломорского села Ворзогоры. К
удивлению и удовольствию историка местные старожилы рассказали ему,
что в начале XIX века в Соловецком монастыре был заключен какой-то
кошевой атаман, которого они сами видели. Больше ничего
вразумительного крестьяне сообщить не могли, но и того, что сказали,
было достаточно. Ефименко напал на след Кальнишевского.
В 1863 году в архиве Архангелогородской канцелярии Ефименко
отыскал "Дело по сообщению государственной военной коллегии конторы об
отсылке для содержания в Соловецкий монастырь кошевого Петра
Кальнишевского, июля 11 дня 1776 года"(33).
В 1875 году в ноябрьской книжке "Русской старины" ученый печатает
статью "Кальнишевский, последний кошевой Запорожской Сечи"(34).
В публикации переданы рассказы поморских крестьян и вместе с тем
впервые документально доказано, что после разрушения Новой Сечи
Кальнишевский никуда не бежал, а был выслан на Соловки, где провел в
одиночном заключении многие годы и умер.
Как историк-прагматист Ефименко не ставил своей задачей выяснить
причины ссылки Кальнишевского, условия заточения его в монастырь,
причины последовавшего в начале XIX века "помилования". Он ограничился
тем, что сообщил читателям установленный им бесспорный факт: после
падения последнего коша Кальнишевский был выслан в Соловецкий
монастырь и там погиб.
Попытаемся восполнить пробелы статьи П.С. Ефименко.
После ареста Кальнишевского вместе с писарем и судьей войсковыми
отправили в Москву и посадили всех троих в конторе военной коллегии до
окончательного определения их дальнейшей участи.
Правительство не хотело судить последних представителей Сечи
Запорожской. Оно решило рассчитаться с ними бесшумным административным
путем. Такие методы расправы с опасными врагами вполне устраивали
царизм. Беззаконие не смущало его.
Г.А. Потемкин, некогда ревностный "почитатель" Кальнишевского, а
сейчас столь же ревностный его ненавистник, сформулировал
обвинительное заключение с галантностью, столь ему свойственной.
Приведем этот документ полностью ввиду его несомненного и выдающегося
интереса:
"Всемилостивейшая государыня!
Вашему императорскому величеству известны все дерзновенные
поступки бывшего Сечи Запорожской кошевого Петра Кальнишевского и его
сообщников судьи Павла Головатого и писаря Ивана Глобы, коих
вероломное буйство столь велико, что не дерзаю уже я, всемилостивейшая
государыня, исчислением оного трогать нежное и человеколюбивее ваше
сердце, а при том и не нахожу ни малой надобности приступать к
каковым-либо исследованиям, имея явственным доводом оригинальные к
старшинам ордера, изъявляющие великость преступления их перед
освященным вашего императорского величества престолом, которою, по
всем гражданским и политическим законам заслужили, по всей
справедливости, смертную казнь. Но как всегдашняя блистательной души
вашей спутница добродетель побеждает суровость злобы кротким и
матерним исправлением, то и осмеливаюсь я всеподданнейше представить:
не соизволите ли высочайшим указом помянутым преданным праведному суду
вашему узникам, почувствовавшим тягость своего преступления, объявить
милосердное избавление их от заслуживаемого ими наказания, а вместо
того, по изведанной уже опасности от ближнего пребывания их к бывшим
запорожским местам, повелеть отправить на вечное содержание в
монастыри, из коих кошевого - в Соловецкий, а прочих - в состоящие в
Сибири монастыри, с произвождением из вступившего в секвестр бывшего
запорожского имения: кошевому по рублю, а прочим по полуполтине на
день. Остающееся же затем обратить, по всей справедливости, на
удовлетворение разоренных ими верноподданных ваших рабов, кои,
повинуясь божественному вашему предписанию, сносили буйство бывших
запорожцев без наималейшего сопротивления, ожидая избавления своего от
десницы вашей и претерпев убытков более нежели на 200000 рублей, коим
и не оставлю я соразмерное делать удовлетворение, всемилостивейшая
государыня.
Вашего императорского величества верно
всеподданнейший раб князь Потемкин.
На подлинном подписано собственной е. и. в. рукою тако:
"Быть по сему".
14 мая 1776 года Царское Село"(35).
8 июня 1776 года правительственный сенат уведомил синод о докладе
Потемкина и высочайшей конфирмации, подписанной на нем. Со своей
стороны сенат предписал объявить Кальнишевскому и его товарищам указ и
немедленно разослать арестованных по местам заключения: кошевого - в
Соловецкий монастырь, а Глебу и Головатого - в дальние сибирские
монастыри "под строжайшим присмотром от одного места до другого
военных команд". Мало того. Потемкин предложил синоду указать
монастырским властям, чтобы "содержаны были узники сии безвыпускно из
монастырей и удалены бы были не только от переписок, но и от всякого с
посторонними людьми обращения".
Воспитанные в духе послушания, синодальные старцы направили 10
июня 1776 года тобольскому архипастырю Варлааму и настоятелю
Соловецкого монастыря Досифею указы, обязывающие поступать с
арестантами так, как в ведении сената предписано.
Особую "заботу" проявили о "главном преступнике" - бывшем атамане
низового запорожского войска. Начальнику соловецкой тюрьмы предложили
"посылаемого туда узника содержать за неослабным караулом обретающихся
в том монастыре солдат".
25 июня 1776 года Кальнишевского вывезли из Москвы в Архангельск.
Конвой состоял из семи человек: секунд-майора первого Московского
пехотного полка Александра Пузыревского, унтер-офицера и пяти рядовых.
Военная контора дала Пузыревскому наставление, чтобы он "содержал
арестанта в крепком присмотре и во время пути от всякого с
посторонними сообщения удалял".
11 июля 1776 года Кальнишевского доставили в Архангельск, а
оттуда на нанятом у купца Воронихина за двадцать рублей судне
перевезли в Соловки и сдали архимандриту на вечное заточение. В
подмогу караулу архангелогородский губернатор Е. Головцын нарядил из
губернской роты сержанта и трех рядовых, которых разрешал оставить
постоянно в монастыре для охраны каземата бывшего кошевого, если
Досифей сочтет возможным и необходимым сделать это.
Помощь Головцына караульными Досифей отверг решительно и не
совсем вежливо. Сержант с тремя солдатами был отправлен обратно в
Архангельск. Архимандрит не собирался делиться с губернатором лаврами
тюремщика Кальнишевского. Свое поведение Досифей оправдывал ссылкой на
синодальный указ, предписывавший ему содержать "былого атамана" под
охраной монастырских солдат.
П. Ефименко полагает, что перевозкой имущества Кальнишевского из
Москвы до Архангельска занято было шесть подвод из девяти,
составлявших поезд Пузыревского. Такое заключение биограф
Кальнишевского вывел на основании следующей фразы из письма майора к
Головцыну: "При отправлении ж меня от той конторы (из Москвы. - Г. Ф.)
лошадей дано было для меня три, унтер-офицеру и трем рядовым - три ж,
а затем оставшие два человека находились при арестанте, под которым
было тоже три лошади". В данном случае исследователь весьма
произвольно обращается с документами и делает вывод, который не
вытекает из содержания материалов. Если следовать логике Ефименко, то
нужно будет сказать, что на трех телегах везли мундиры майора.
На самом деле войсковые ценности и все личное имущество кошевого
было конфисковано. Кальнишевский прибыл в Архангельск без вещей.
Никакого имущества не погружали на судно Воронихина. В монастырь
Кальнишевский ничего не привез, кроме одежды, которая была на нем.
Поэтому в деле Кальнишевского нет постоянно встречающейся в
арестантских делах "описи шкарба". Только 330 рублей, отпущенных
казной на содержание бывшего кошевого, передал монастырским властям
Пузыревский. Когда же эти деньги стали подходить к концу, монастырь
обратился к Головцыну (письмо от 23 июня 1777 года) с просьбой
перевести на следующий год назначенную сумму, дабы "оный кошевой за
неимением себе пропитания не мог претерпеть глада и в прочих нуждах
недостаток"(36). Излишне говорить о том, что узнику не грозила бы
нужда через одиннадцать месяцев после заточения в монастырь, если бы
Кальнишевский привез с собой шесть возов добра.
30 июля соловецкий настоятель сообщал в синод, что накануне он
принял от Пузыревского арестанта Кальнишевского и содержать его будет
по царскому указу, который им получен из синода.
Кальнишевского поместили в один из самых мрачных казематов
Головленковой тюрьмы, находившейся в башне одноименного названия,
которая расположена в южной стороне крепостной стены.
Заточение было ужасным, условия существования нечеловеческие.
М.А. Колчин так описывает каземат, в котором сидел Кальнишевский:
"Перед нами маленькая, аршина в два вышины, дверь с крошечным
окошечком в середине ее; дверь эта ведет в жилище узника, куда мы и
входим. Оно имеет форму лежачего усеченного конуса из кирпича, в длину
аршина четыре, шириною сажень, высота при входе три аршина, в узком
конце полтора. При входе направо мы видим скамью, служившую ложем для
узника... На другой стороне остатки разломанной печи. Стены... сырые,
заплесневелые, воздух затхлый, спертый. В узком конце комнаты
находится маленькое окошечко вершков шесть в квадрате; луч света,
точно украдкою, через три рамы и две решетки тускло освещает этот
страшный каземат. При таком свете читать можно было в самые светлые
дни и то с великим напряжением зрения. Если заключенный пытался через
это окно посмотреть на свет божий, то его взорам представлялось одно
кладбище, находящееся прямо перед окном. Побыв около получаса в
удушающей атмосфере каземата, становится душно, кровь приливает к
голове, появляется какое-то безграничное чувство страха... У каждого
побывавшего здесь, будь он самый суровый человек, невольно вырывается
из груди если не крик ужаса, то тяжелый вздох и с языка слетает
вопрос: "Неужели здесь возможна жизнь? Неужели люди были настолько
крепки, что выносили года этой гробовой жизни"(37).
В делах монастырского архива найден доклад от 12 октября 1779
года наместника иеромонаха Симона архимандриту Иерониму такого
содержания: "По многократной меня просьбе П.И. Кальнишевского для
надобности ему к исправлению и перекрытию кельи, в которой он живет,
что от дождя великая теча происходит, от чего и платье у него гниет, и
просит ваше высокопреподобие приказать особливо, сверх монастырских
нанятых в плотничную работу работных, на его счет нанять четырех
человек и весной с прочими монастырскими работными прислать с
показанием на его имя, кто и какими ценами"(38).
Архимандрит "уважил" просьбу узника. За деньги Кальнишевского
отремонтировали каземат, в котором он томился.
Тюремный режим отличался исключительной строгостью П.
Кальнишевский находился в клетушке безвыходно, был заживо замурован.
Ворзогорские крестьяне рассказывали П. Ефименко, что "атамана казаков"
выводили из камеры лишь три раза в год: на пасху, преображенье и
рождество. Из архивных документов не следует и этого.
В летнее время четыре человека посменно охраняли Кальнишевского,
в то время как в карауле при всех прочих арестантах, содержавшихся в
это время в казематах, находилось поочередно по двое солдат. Зимой
каземат охраняли трое солдат, в то время как на всех других арестантов
приходилось по одному караульному(39).
Персональный состав стражи был постоянным. Как правило, одни и те
же караульные, причем самые надежные солдаты монастырского гарнизона,
на протяжении многих лет охраняли Кальнишевского: Иван Матвеев, Антон
Михайлов, Василий Нестюков, Василий Соханов. Бывший кошевой был
закреплен за этими солдатами, он имел, так сказать, "личную охрану".
Возглавлял караул, стороживший "великого грешника", сам начальник
соловецкого отряда - офицер.
Всесильный временщик Г. Потемкин не забывал своего "закадычного
друга". Он периодически запрашивал синод, жив ли еще
Кальнишевский(40).
Как известно, Кальнишевскому должны были выдавать по одному рублю
в сутки за счет конфискованных войсковой казны и имущества. Это
выполнялось.
Первые годы "порционные деньги" на Кальнишевского выдавала
монастырю на год вперед Архангелогородская губернская канцелярия из
сумм, полученных от казны. Возникавшие перебои в перечислении денег на
узнике не отражались.
Например, 11 июля 1782 года Соловецкий архимандрит Иероним
пожаловался в синод, что с 26 июня 1781 года он не получает на
Кальнишевского денег и "оный кошевой через годишное слишком время
состоит на штатном монастырском содержании, от чего монастырь себе
напрасный убыток несет"(41). Синод незамедлительно доложил об этом
сенату, и тот решил вернуть монастырю не выданные за прошлые месяцы
кормовые деньги на Кальнишевского в указном размере и впредь
производить выдачу их из Вологодской казенной палаты из доходов
Вологодского наместничества.
В монастыре Кальнишевскому выдавали "указноположенное жалование"
в конце каждого месяца за прожитое время.
В ЦГАДА сохранилась "Тетрадь, данная конторой монастырского
правления казначею иеромонаху Иоанну, для записи выдачи кормовых денег
бывшему Сечи Запорожской кошевому Петру Кальнишевскому". Из дела
видно, что один из караульных солдат аккуратно, раз в месяц, получал у
монастырского казначея деньги на содержание охраняемого арестанта, по
одному рублю на сутки, выдавал расписку казначею и по заказу узника
покупал ему пищу.
Следует отметить, что Кальнишевский получал солидный по тому
времени "оклад" и не испыты
...Закладка в соц.сетях
