Жанр: Электронное издание
Druon-09
...нал, что каждый день
делает каждый управляющий его провинциями и отправлял им личные приказы при
малейшем затруднении. Его регулярно осведомляли о происходящем в Афинах, где
Демосфен постоянно призывал своих сограждан к войне, и дошел даже до того, что
советовал заключить союз с их вечным врагом - Персией - против Македонии.
Когда Демосфен заявлял: "Не думайте, афиняне, что подданные Филиппа
радуются тому, что радует его самого. Совсем наоборот - он стремится к славе,
они же - к своей безопасности. В то время как он старается достичь цели,
пренебрегая опасностью, они не хотят, чтобы их отрывали от дома, детей,
родителей и жен..."; и когда он утверждал: "Не только в стане союзников Филиппа,
которых он подозревает в измене, царит недовольство, но и в его собственном
царстве нет единства и согласия, о котором столько говорят", - то он был не так
уж далек от истины, и Филипп это знал. Довольно неприятные новости доходили до
него даже из Македонии, где он прославился благодаря своим прошлым заслугам. Он
правил страной уже девятнадцать лет, однако одиннадцать лет непрерывных - пусть
даже и победоносных - войн не могли не утомить даже победителей. Филипп понимал,
что в представлении своих подданных он, должно быть, превратился в далекий
призрак, требующий себе все новых и новых воинов, которые никогда не
возвращаются назад; он понимал, что нужно вернуться в Пеллу, чтобы в течение
нескольких месяцев приструнить недовольный народ, успокоить его, а кое-кого и
покарать. Но он не мог решиться отступить от Перинфа и следующего за ним
Византия, не взяв их, потому что тем самым он признал бы свою первую неудачу.
Нужен был кто-то, кто представлял бы некоторое время его власть в Пелле. А кто
мог сделать это лучше, чем наследник престола, если, конечно, он был к тому
способен? Вскоре Александр понял, зачем вызвал его Филипп. Пока Александр был в
войсках, отец постоянно держал его подле себя, когда исполнял царские
обязанности и, чтобы испытать его, все время спрашивал: "Как бы ты поступил в
этом случае? Что, по-твоему, нужно сделать? ".
И всякий раз Александр поражал его здравомыслием и зрелостью суждений.
Филипп решил, что не стоит больше ждать, чтобы применить способности своего
отпрыска, и через несколько недель отправил его обратно в Македонию, наделив
полномочиями регента.
Возвращение Александра было пышно обставлено: слух о его отваге опережал
его, и к миссии своей он отнесся весьма ответственно. Он расположился во дворце,
из которого выходил всегда в сопровождении матери -никогда она столь полно не
ощущала себя царицей, как в те месяцы.
Филипп часто глумился над ней при людях; теперь, находясь при сыне, она
брала реванш. Черный Клит, руководивший первыми шагами Александра и бывший его
первым приятелем в играх, стал начальником его личной охраны. Мы с Аристотелем
сделались советниками молодого регента.
С новым правителем люди всегда связывают новые надежды. Македонцы имели
все основания полюбить шестнадцатилетнего царевича. Сразу вспомнились
предсказания, связанные с его рождением. Хотя никто и не мог проникнуть в
глубину тайны, тем не менее, все были уверены, что тайна существует. Всюду - от
самых богатых домов до беднейших лавок - говорили об этом. Возникший интерес
пробудил старые воспоминания; исходя из услышанного, каждый высказывал свое
мнение. В зависимости от отношения к Филиппу, Александра считали то похожим, то
совершенно не похожим на него. От дворцовой служанки стало известно, что
соперничавшие между собой, но объединявшиеся против Обимпиады наложницы
отказывают царю в отцовстве по отношению к юноше. Все это окутывало его покровом
тайны.
Во время его краткого регентства Александру представилось два случая
укрепить свой авторитет. Вначале прибыло посольство персов, которые вели
переговоры с Филиппом по поводу колоний на Геллеспонте. Александр их принял.
К тому времени он уже много думал о Персии, мысль о ее могуществе
неотступно преследовала его. Он знал, что персы повсюду искореняют веру в Амона;
кроме того, Аристотель, который не мог простить Великому Царю смерти своего
благодетеля и шурина, тирана Гермея, воспитал Александра в ненависти к Персии.
И, наконец, его вдохновляли идеи Исократа. Если Филиппу не удалось свершить то,
что было предписано ему Исократом, если он не смог собрать воедино греческие
государства, чтобы направить их силы на разрушение "азиатской империи", то он,
Александр, выполнит этот завет и покроет себя славой.
В обращении с персидскими послами молодой царевич проявил себя отменным
дипломатом: принял их с роскошью, устроил им пиры и развлечения, окружил их
вниманием и, главное, таким уважением, которому никто не смог бы противостоять:
основа его в том, чтобы с интересом выслушивать собеседника. Он не столько вел с
ними переговоры, сколько высказывал им свое дружеское расположение; он проявил
неподдельную любознательность и восхищение в отношении всего, о чем они
рассказывали; в мельчайших деталях расспрашивал об устройстве Персидской
империи, о ее протяженности, о состоянии дорог, о путях, которым нужно
следовать, чтобы попасть из одного города в другой, об организации войска, о
состоянии казны и даже лично о самом Артаксерксе и его полководческих качествах.
Разузнав о противнике все, что подсказывали Александру его честолюбивые
намерения, он внушил послам мысль, что они имеют дело с союзником. Те настолько
были восхищены сообразительностью, мудростью и приятными манерами молодого
человека, что всем говорили, что сын Филиппа давно уже превзошел своего отца.
В это время Филипп, совсем утомившись от осады Перинфа, который не хотел
сдаваться, подступил к Византию, однако с тем же успехом. Когда ночью, чтобы
застать крепость врасплох, он отдал приказ о штурме, все собаки в городе начали
лаять и разбуженные жители выбежали на стены. Византий оказался таким же
неприступным, как и Перинф. Войска были недовольны, казна пуста, люди хотели
скорее вернуться домой. Чтобы восстановить свой авторитет за счет легкой победы
и вернуться победителем, Филипп поднялся к северу, к побережью Понта
Евксинского, где в устьи Истра разгромил девяностолетнего царя скифов.
В это время восстали меды - племена, жившие на северо-востоке Македонии, в
тех землях, через которые лежал обратный путь Филиппа [17]. Александр, чей
военный опыт сводился к одному короткому бою и который, если бы не был царским
сыном, в своем возрасте не получил бы командования фалангой, поднял в поход свое
первое войско и выступил из Пеллы так, словно уже стал победителем. Он двинулся
на север. Я сопровождал его в этом коротком и легком походе. Племена были
свирепого нрава, но плохо организованы; они поджидали войско Филиппа (как мы уже
говорили, измотанное и на грани мятежа), а вместо того увидели, что молодой
царевич бодро движется на них со стороны, откуда его никто не ждал, во главе
свежих войск, воины которых молились на него, как на бога.
"Овен поражает голову, - сказал я Александру, - в битве всегда пробивайся
к вождю". Однако он едва ли нуждался в подобном совете. Его природа сама
подсказывала ему, как надо действовать. Ускоренным маршем двинулся он прямо на
город, в котором укрепился вождь восставших племен. Меды предпочитали биться в
открытом поле, а не держать оборону; город был взят сразу же, едва успело
сомкнуться кольцо окружения. В тот же день Александр изгнал жителей и, по
примеру Филиппа, назвавшего своим именем город на склоне Родоп, издал приказ о
том, что отныне новая македонская колония будет носить имя Александрополь.
Весть о победе исполнила радости царицу Олимпиаду и всех македонцев,
однако у Филиппа к чувству удовлетворения примешивалось некоторое беспокойство.
Пока он возвращался из долгого и не слишком успешного похода, во время которого
его достоинства стратега впервые были поставлены под сомнение и пришлось даже
принять меры к подавлению бунта среди своих людей, его наследник неожиданно
покрыл себя славой. Лавры перешли к другому.
Филипп приказал Александру незамедлительно присоединиться к нему на
севере: ему не хотелось, чтобы молодой победитель торжествовал без него. Так что
возвращались они вместе, бок о бок - одноглазый, несколько удрученный гигант и
прекрасный, как Аполлон, молодой царевич на черном Буцефале.
Однажды, проезжая по горному ущелью, они попали в засаду, устроенную
племенами медов. Во время боя они потеряли друг друга из вида. Вдруг,
обернувшись, Александр увидел, что копье пронзило живот коня Филиппа, а самого
его ранило в бедро. Конь завалился на бок, придавив раненого царя. Спрыгнув с
Буцефала, Александр подбежал к Филиппу, прикрыл его своим щитом и отбивался от
дюжины наседавших врагов, пока не подоспела подмога. Если бы не Александр,
Филипп Македонский был бы в тот день убит. Он безоговорочно признал это и
публично выразил юноше свою благодарность.
Но к благодарности примешивалась толика горечи. Когда войска входили в
Пеллу, Александр ехал верхом, а Филиппа несли на носилках. Вследствие последнего
ранения царь остался хромым. Он уже привык к потере глаза, к ранению в лопатку и
в руку, оставшуюся искалеченной, но так пенял на судьбу из-за своей короткой
ноги, так часто на это жаловался, что однажды, дабы его успокоить, Александр
сказал ему: "Как ты можешь сожалеть о том, что при каждом шаге напоминает тебе о
твоей отваге? ".
Филипп ничего не ответил. Он только качал головой и размышлял,
действительно ли он дал когда-то жизнь этому юноше. Но одно он знал точно:
теперь он сам обязан ему жизнью. Потом он приказал налить себе вина, дабы забыть
о том, что времена юности миновали.
* III. СКРОМНОСТЬ
Никому не следует извиняться за то, каков он есть.
Если тебе, сын мой, с юного возраста говорили о твоем великом будущем или
если о твоем величии говорит тебе тайное чувство, отставь в сторону скромность.
То, что для других людей - добродетель, для тебя будет оплошностью и проявлением
слабости.
Если ты призван царствовать, вести за собой и повелевать - отринь всякие
намерения казаться смиренным, ибо это ложь, ибо на самом деле ты не чувствуешь
себя смиренным. Оставь это смирение для общения с богами.
Как смогут те, кто вверен твоей власти, поверить в твое превосходство,
если ты сам в нем сомневаешься; уподобившись им, ты окажешь им плохую услугу.
Пророк, правитель или царь требует, чтобы ему оказывали должные почести.
Люби славу, пусть жалуют тебя почестями. Склонившиеся перед тобой только
подчеркнут твое величие.
Ты можешь пренебрегать любовью окружающих, твой удел - одиночество. К чему
тебе внимание одной-единственной женщины, когда тебе внимают целые народы?
* IV. КАЛЛИКСЕНА
В свои семнадцать лет Александр доказал, что может командовать войском и
управлять государством, однако он оставался девственником.
Целомудрие молодых людей обычно предстает упреком стареющим распутникам;
кроме того, всякое отличие Александра от Филиппа возбуждало в последнем старые
подозрения. Отсутствие интереса, даже любопытства у царевича по отношению к
любовным забавам казалось Филиппу, рано привыкшему к разврату, настолько
непонятным, что он уже стал сомневаться в мужских способностях Александра и
беспокоиться за будущее династии.
Олимпиада не менее его была обеспокоена целомудрием сына. Как и
большинство матерей, оскорбленных неверностью мужа, она тем не менее желала,
чтобы ее сын обольщал всех женщин подряд. Она полагала, что если уж она родила
такого бога-победителя, то в таком же качестве он должен проявить себя и на
любовном поприще. В Пелле хватало и девственниц, и замужних женщин, и вдов,
мечтавших отдаться прекрасному Александру, но он проходил мимо, не обращая
внимания на их многообещающие взгляды. Его давние товарищи по учебе в роще нимф
- Гектор, Никанор, Марсий и Птолемей - крепкие юноши, соревновавшиеся в любовных
приключениях, однажды попробовали из любопытства завлечь его в объятия одной
замужней женщины, но он отказался, оставив жену, уже готовую изменить мужу, в
крайней досаде.
Чтобы посвятить Александра в таинства любви, Олимпиада обратилась к
Калликсене, прекраснейшей двадцатипятилетней фессалийке, обучавшейся у жриц
Афродиты, но отошедшей от священных дел и ставшей в столице одной из лучших
гетер. У Калликсены были прекрасные зубы, обнажавшиеся в ослепительной улыбке,
стройное горячее тело; ходила она с высоко поднятой головой. Ее жилище, убранное
по образу домов известных афинских гетер, украшали подарки, которых она никогда
не выпрашивала; самые замечательные люди посещали ее и всегда чувствовали себя
здесь уютно. Знатный чужеземец, если уезжал из Пеллы, не отужинав у Калликсены,
чувствовал себя обделенным. Ей было небезразлично, кому отдаваться; она имела
одновременно по нескольку возлюбленных, причем все они оставались ее друзьями.
Посетители расхваливали ее прекрасный голос, очарование ее бесед; те, кто видел
ее без покровов, говорили, что ее тело можно сравнить с самыми прекрасными
статуями. Те же, у кого она побывала в объятиях, уже никогда не могли ее забыть.
Калликсену пригласили во дворец от имени Олимпиады, и та рассказала ей о
своих намерениях. Куртизанка поспешно, почти с признательностью приняла
предложение. В глазах всех гетер Олимпиада, царевна Эпира, прошедшая путь от
храмовой наложницы до царицы, была идеалом, образцом, олицетворенным оправданием
их профессии. Предложение, сделанное прекрасной фессалийке, как бы немного
приобщало ее к высшим сферам власти.
В условленный вечер Олимпиада сама ввела гетеру в покои Александра,
который, как верный сын, подчинился ей.
Калликсена знала разных мужчин, в том числе и девственников: и дрожавших,
и падавших в обморок, и хвастунов, и таких, что кидались в пучину удовольствий,
как в битву, и стыдливых, стеснявшихся света, и тех, что доверчиво шли в
объятия, словно ребенок к матери. Но она никогда не видела такого высокомерного,
безразличного к ней юноши: он шагал из угла в угол и говорил как бы для самого
себя, не завершая фраз - так, будто она была недостойна их слышать. Она
предложила раздеть его - он разрешил ей это. Она разделась сама; он посмотрел на
нее, как смотрят на посторонний предмет. Она притянула его на край постели,
взяла его руку, которую он пытался отдернуть, и положила себе на грудь.
Александр предался думам, пытаясь найти опору в философских учениях, чтобы
постичь это тело, так разительно отличающееся от мужского; он размышлял о
двойственной природе вещей, о двух типах всего сущего во Вселенной - мужском и
женском. Податливая мягкость и влажность женского тела мало его трогали.
Ночь истекала. Калликсена пыталась повернуть мысли Александра к поводу их
встречи, расхваливала его тело, проводя рукой по мышцам, а он в это время
описывал ей военные упражнения и доказывал, что метание копья способствует
развитию поперечных мышц живота. Оскорбленная таким безразличием, она начала
злиться: ее профессиональная честь куртизанки была поставлена под угрозу. Она
стала более требовательной и, торопя события, воспользовалась всем своим знанием
любовной науки, чтобы пробудить желание в этом молодом боге, все время болтающем
и отстраняющемся. Однако куртизанка с трудом добилась своего, соитие было
кратким и не удовлетворило ни его, ни ее. Александр с отсутствующим видом как бы
наблюдал себя и женщину со стороны.
Калликсена получила от Олимпиады царский подарок. Однако прошли многие
годы, прежде чем Александр снова приблизился к женщине.
* V. ЗЕМЛИ И ЦАРИ
Всяким местом на Земле, как и людьми, управляют звезды. Поэтому у каждого
человека, от ничтожнейшего до самого великого, есть предопределенные места: в
одних он живет счастливо, в других может ожидать своей погибели. Одни места
могут быть для него роковыми, другие - благоприятными, однако не всегда от его
воли зависит избегать первых и оставаться во вторых.
Вот что сказано в поучении Асклепия по поводу царей: "Царь назван так,
потому что одной ногой он опирается на высшую власть; он является хозяином
слова, несущего мир. Поэтому часто случается, что само слово "царь" обращает
врагов вспять".
* VI. ВОЙНА ДЕМОСФЕНА
Филипп, окруженный заботами врачей, медленно оправлялся от раны в бедро,
размышляя о своих неудачах на Геллеспонте. Он укорял себя за то, что не до конца
следовал советам Исократа и вторгся на восток, бросив вызов Персии, до того, как
объединил всю Грецию под своей властью.
В начале следующей весны Совет Амфиктионии снова попросил его помощи, на
этот раз - против соседней с Дельфами Амфиссы, которая захватила земли, издавна
посвященные Аполлону.
Дабы покарать горное племя и уладить дело о священном имуществе, Филипп с
войсками прошел через Фессалию и Фермопилы и встал лагерем у Элатеи, на границе
с фиванскими землями, в шести днях перехода от Афин.
Демосфен не преминул тут же выступить на агоре. На этот раз доводы,
которые он столько раз приводил раньше, взяли верх. По его словам, Филипп,
разорвав поддельный мирный договор, которым он дурачил афинян, движется на них
лишь с одной целью - отнять их свободу.
Оратор Демад, бывший моряк, получавший деньги от Филиппа, - из чего он не
делал тайны - на поддержку партии, ратовавшей за союз с Македонией, оказался в
меньшинстве и был обвинен чуть ли не в пособничестве. Демосфен видел, что настал
его звездный час. Решение о войне, к которой он в течение восьми лет каждую
весну призывал, было принято внезапно, на волне энтузиазма. Однако Демосфен не
ограничился призывами к родному городу: прибыв в Фивы, он придумал, что
македонский посол находится в городе, чтобы добиться согласия о вступлении в
будущую федерацию и обсудить план наступления на Афины. Он выступил на фиванской
агоре, льстя беотийцам, используя все свое искусство, чтобы подкупить их, пугая
опасностью, которой они подвергаются, придерживаясь нейтралитета, - и в
несколько дней добился разрыва традиционного союза Фив с Македонией. Фиванцы,
которые были готовы играть роль примиряющих посредников, оказались втянутыми в
войну против всегдашнего своего союзника. Демосфен развивал все более кипучую
деятельность. Он произносил речи, хлопотал, повсюду рассылал послов, пытаясь
придать этой войне характер обороны Священной лиги. Эвбея, Акарнания, Корфу,
Левкида, Ахайя, Коринф, Мегара, часть Пелопоннеса и далекий Византий
присоединились к Аттике и Беотии, чтобы осудить Совет Амфиктионии и ее призыв к
вторжению македонцев. Лишь Спарта и Аркадия не вошли в коалицию.
Филипп, удивленный размахом организованного отпора и тем, сколь далеко
завели его в этом деле противники, захотел как можно скорее показать, какие цели
он преследует в своем походе, и повелел взять приступом Амфиссу. Однако десять
тысяч человек, которых от отрядил против города, были разгромлены фиванскими и
афинскими войсками. Возникла нелепая ситуация, какая всегда возникает в смутные
времена: Афины и Фивы под предлогом защиты греческих государств пришли на помощь
врагам Дельфийского Совета, то есть своего же верховного суда.
Филипп топтался на месте до самого лета. Как и всегда, когда войско не
добивается успеха, он прибег к хитрости. Он отправил Антипию, командующему
войсками, осаждавшими Амфиссу, конфиденциальное письмо, полное дружеских
излияний, в котором сообщал, что восстание во Фракии вынуждает его немедленно
уйти с большей частью войск обратно на север. Он отправил письмо с гонцом таким
образом, чтобы оно попало в руки неприятеля.
Новость переполнила радостью его противников; воинам, защищавшим Амфиссу и
бывшим начеку в течение нескольких месяцев, дали отдых, многих отпустили домой.
Филипп, который, как полагали, ушел восвояси, сделав однажды ночью переход
по горам, напал на город и без труда уничтожил небольшой спящий гарнизон. Дельфы
устроили овацию своему спасителю; оракул пообещал горе и беды тем, кто восстанет
с оружием против царя Македонии.
Филипп всем предложил мир и с этим предложением разослал гонцов во все
города коалиции. На переговоры согласились даже Фивы, но не Демосфен. Ни гонцы,
ни оракулы не заставят его отступиться. Сегодня он - первый среди афинян, а
завтра будет первым среди всех греков, если Филипп потерпит поражение.
Войска лиги теперь объединились. Следовало быть поистине великим человеком
(каковым не являлся Демосфен), чтобы отказаться от этого похода, в который он
вложил столько сил и энергии, и снова стать простым гражданином. Его не
останавливала ни перспектива бойни, гибели, ни иной печальный исход; перед его
глазами маячила лишь его будущая статуя, украшенная пальмовыми ветвями. Все
надежды Демосфена, как и всего греческого ополчения, связывались с исходом
одного-единственного сражения.
Однажды вечером на исходе августа в долине Херонеи на берегах Кефиса
выстроились все войска коалиции, перегородив большую дорогу, ведущую из Фив. На
левом фланге находилось десять тысяч гоплитов афинской пехоты и шестьсот
всадников, в центре - отряды небольших греческих государств, усиленные пятью
тысячами наемников, на правом фланге стояла двенадцатитысячная фиванская фаланга
во главе со знаменитым Священным отрядом. На следующее утро напротив них
развернулось тридцатитисячное македонское войско; отрядом конницы, стоявшим
против фиванцев, командовал молодой Александр.
Перейдя реку, афиняне первыми ринулись веред с криками "Бей македонцев! "
- и ряды македонцев дрогнули.
В то же время на другом фланге фиванцы, признанные лучшими воинами Греции,
внезапно отступили под стремительным натиском македонцев. Александр во главе
своих товарищей из рощи нимф - Гефестиона, Гектора, Ни-канора, Марсия, Птолемея
и других молодых македонских аристократов, которые с этого дня будут гордо
называть себя "товарищами", - атаковал фланг, занятый Священным отрядом,
прорубая себе дорогу среди бойцов-возлюбленных, поклявшихся не разлучаться до
самой смерти. Они остались верны своей клятве - расказывали, что конь Александра
перепрыгивал через горы трупов.
Прикрыв ладонью от солнца единственный глаз, Филипп увидел отступление
фиванцев и, чтобы окончательно сломить сопротивление греков, использовал тот же
прием, что и Александр, когда укрощал Буцефала. Отступив, он так развернул свои
войска, что они почти поменялись позициями с противником, который стоял теперь
лицом на юг, то есть против солнца. Тогда он стремительно атаковал афинян,
ослепленных солнечным светом и уставших от беспорядочных передвижений.
Порядок коалиционных войск нарушился. Первыми рассеялись отряды небольших
государств, за ними последовали наемники; афиняне, прижатые к горе, тоже не
смогли удержать своих позиций: большинство их вынуждено было сдаться в плен,
тогда как другие пытались спастись бегством. Как потом рассказывали, Демосфен,
бежавший в толпе отступающих, вдруг почувствовал, что кто-то схватил его за край
одежды. Воздев руки к небу, он взмолился о пощаде. В тот миг вокруг него
находились только свои, а одежда просто зацепилась за куст. Рванувшись вперед,
он со всех ног бросился бежать, оставив на ветках клочья туники.
Фиванцы рассеялись в последнюю очередь. Александр со своей конницей гнал
их по долине, кося их ряды, подобно жнецу. От Священного отрядя ничего не
осталось - Александр истребил его, командующий был убит.
Когда солнце село, Македония стала властительницей Греции, а Александр -
победителем битвы при Херонее. В рядах македонцев уже стали поговаривать:
"Филипп - наш полководец, а Александр - наш настоящий царь".
Побежденных Филипп подверг различным наказаниям. Так как фиванцы нарушили
старый союзнический договор, он даже запретил им хоронить мертвых. Афиняне
являлись его вечными соперниками, их поражение открывало ему все пути, обещало
исполнение всех надежд; он пригласил на ужин их пленных военачальников. На
предложение Пармениона, советовавшего Филиппу завтра же выступить в поход, чтобы
стереть с лица земли Афины, он ответил, что не сделает этого. "К чему мне
разрушать средоточие моей славы? " - сказал он.
Пир при Херонее должен был войти в историю как самый знаменитый из пиров,
которые задавались когда-либо великими пьяницами. Поскольку на нем
присутствовали афинские вожди, Филипп старался вести себя более или менее
пристойно, чтобы показать себя человеком благородного поведения. Но едва они
удалились, он начал по-настоящему справлять победу и напился самым жестоким
образом. Кубки не успевали наполнять, вино струилось по бороде и груди царя,
смешиваясь с пылью битвы. Он сорвал с глаза повязку, ужасно сквернословил,
благодарил своих военачальников, целовал их в губы и самолично подливал им вина.
К тому времени Александр уже давно удалился. Усталый, не слыша криков,
доносившихся от пиршественного стола, он спал, подложив под голову сочинение
Гомера.
Тем временем с Филиппом продолжали пить два человека, которые недавно
приобрели его расположение. Первый из них, недавно назначенный военачальник,
некий Аттал, быстро пошел в гору по той причине, что был таким же лихим
пьяницей, как и Филипп, мог пить с ним до утра, когда все остальные уже лежали
мертвецки пьяные. Их дружбу скрепило вино.
Второй, молодой воин из царской стражи по имени Павсаний, был почти
подростком; Филипп, с тех пор, как охромел, завел привычку опираться на его
плечо. Филиппу было приятно ощущать податливую упругость молодого тела, и во
время последнего похода, когда в лагере не было женщин, подросток заменял ему
гетер, без которых царь не мог обходиться.
Павсаний был странный малый, всегда взволнованный, с темными, горящими
глазами, с подвижными чертами лица. Им владела наихудшая напасть, какой только
может подвергнуться мужчина: желание стать знаменитым - при том, что он не
обладал необходимыми качествами для подкрепления своего тщеславия. Он завидовал
всем и каждому, был готов на любые низости, лишь бы иметь доступ в общество
могущественных людей, которых тоже тайно ненавидел, потому что прислуживал им.
Он вовсе не был крепче старших и боролся с усталостью, чтобы, оставшись на ногах
в конце оргии, беспрестанно наполнять кубок
...Закладка в соц.сетях
