Жанр: Электронное издание
ГЛАВА ВТОРАЯ
...первый взгляд, вещь - разделение труда, быстро возр
астающее по мере развития рыночной экономики, затр
агивает все это торговое сообщество за исключением
его верхушки - негоциантов. Вначале это дробление
функций проявилось лишь на нижнем уровне: произошл
а специализация ремесленников, лавочников,
торговцев вразнос. Однако она не затронула вершины
пирамиды, поскольку вплоть до XIX века купец высокого
полета никогда не ограничивался каким-либо од63
ним родом деятельности; он, разумеется, купец, но он
никогда не связан одним направлением: в зависимости
от обстоятельств он - судовладелец, хозяин страховой
конторы, заимодавец или получатель ссуды, финансист,
банкир или даже промышленник или аграрий. В
Барселоне XVIII века лавочник, торгующий в розницу
(botiguer), обязательно специализируется: он продает
либо полотно, либо сукно, либо пряности... Стоит ему,
однако, достаточно разбогатеть, чтобы стать негоциантом,
как он тут же отказывается от специализации:
любое доступное ему выгодное дело будет относиться к
его компетенции.
Эта аномалия часто привлекала внимание, однако
те объяснения, которые обычно предлагались, не могут
нас удовлетворить - купец-де распределяет свою деятельность
между несколькими секторами, чтобы
уменьшить риск: если он потеряет на кошенили, то
выиграет на пряностях; если он упустит торговую
сделку, то наживается на обмене денег или на ссуде
крестьянину, которая вернется в виде ренты... Короче,
он, якобы, действует согласно французской поговорке
о том, что "не следует класть все яйца в одну корзину".
В действительности же, как я полагаю:
- купец не специализируется потому, что ни одна
из доступных ему отраслей не является достаточно емкой,
чтобы поглотить всю его энергию. Слишком часто
64
думают, что капитализм прошлого был мелким за недост
атком капитала, который ему пришлось долгое
время накапливать, чтобы вступить в эпоху расцвета.
Между тем, переписка купцов и записи торговых пал
ат довольно часто свидетельствуют о том, как порой
тщетно капиталы ищут возможностей вложения. И
вот уже капиталист склонен приобретать землю, являющуюся
прибежищем для капитала и одновременно -
социальной ценностью, но иногда и объектом современной
эксплуатации, и источником существенного
дохода, - так происходит в Англии, Венеции и других
местах. Или же его соблазняют спекуляции городской
недвижимостью. Он может также предпринять ряд
пробных, но повторяющихся шагов в области промышленного
производства, например, в горнорудном деле
(XV - XVI века). Однако, - и это показательно - за
редким исключением его не интересует система промышленного
производства, он довольствуется системой
надомного труда (putting out), контролем над ремесленным
производством - с целью наилучшей орг
анизации торговли его продуктами. По сравнению с
ремесленниками и с системой надомничества, мануф
актуры вплоть до XIX века будут составлять лишь
малую часть всего производства;
- если крупный негоциант так часто меняет сферу
деятельности, это значит, что возможность получения
большой прибыли постоянно перемещается из од65
ного сектора в другой. Капитализм по своей сути
конъюнктурен. Доныне одним из важнейших его преимуществ
является та легкость, с какой он перестраив
ается и приспосабливается к обстоятельствам;
- в коммерческой жизни иногда проявлялась тенденция
к сосредоточению на единственном виде спекуляции
- торговле деньгами. Однако ее успех никогда
не был долговременным, как будто здание экономики
было неспособно обеспечить достаточное питание этой
экономической вершины. Флорентийские банки после
краткого периода расцвета терпят крах с падением
Барди и Перуцци в XIV веке, а затем Медичи в XV. С
1579 года генуэзские ярмарки в Пьяченце обеспечивали
клиринг почти для всех европейских расчетов, одн
ако удивительное начинание генуэзских купцов продлится
менее полувека, до 1621 года. В XVII веке Амстерд
ам будет, в свою очередь, блистательно господствов
ать над потоками европейских кредитов, однако в
следующем веке и этот опыт потерпит крах. Финансовый
капитализм добьется успеха лишь в XIX веке, после
1830 - 1860 гг., когда банк подчинит себе всю промышленность
и торговлю, и когда экономика в целом
обретет силу достаточную, чтобы надежно поддержив
ать эту конструкцию.
Подведем итог. Налицо два типа обмена: первый -
приземленный, подчиненный конкурентной борьбе,
поскольку гласный, второй - высшего порядка, край-
не сложный, стремящийся к господству. Ими управляют
совершенно разные механизмы и разные люди, и
лишь ко второму, но не к первому, относится сфера
капитализма. Я не отрицаю возможность хитрого и
жестокого капитализма в грубых деревенских башмак
ах. По словам профессора Далина из Москвы, Ленин
даже утверждал, что если в социалистической стране
дать свободу сельскому рынку, то это приведет к возрождению
всего древа капитализма. Я также не отриц
аю существования микрокапитализма лавочников -
Гершенкрон утверждает, что именно оттуда вышел истинный
капитализм. Соотношение сил, основанное на
капитализме, может обозначиться и проявиться на
любом из этажей общественной жизни. Однако, именно
на вершине общества капитализм впервые разворачив
ается на полную мощь, утверждает свою силу, становится
зримым. Искать его следует на высоте таких
фигур как Барди, Жак Кср, Якоб Фуггер, Джон Лоу,
Неккер, - именно там есть все шансы его найти.
Капитализм и рыночную экономику обычно не
различают потому, что они развивались одновременно -
со Средних веков до наших дней, а также потому,
что капитализм часто представляли как двигатель или
вершину экономического прогресса. В действительности,
все несет на своей широкой спине материальная
жизнь: если она набирает силу, то все движется вперед;
вслед за ней, в свою очередь, быстро усиливается
рыночная экономика, расширяя свои связи. Однако от
этого роста всегда выигрывает капитализм. Я не дум
аю, что Иозеф Шумпетер был прав, когда представлял
предпринимателя неким deus ex machina*. Я
упорно продолжаю считать, что решающим является
общее движение, и что любой капитализм соответствует
прежде всего той экономике, на которую он опир
ается.
Будучи привилегией немногих, капитализм немыслим
без активного пособничества общества. Он необходимо
является реальностью социального и политического
порядка и даже элементом цивилизации.
Ибо необходимо, чтобы в известном роде все общество
более или менее сознательно приняло его ценности.
Однако, так случается не всегда.
В структуре любого общества выделяются несколько
"множеств": экономическое, политическое, культурное,
социально-иерархическое. Экономическое
"множество" может быть понято лишь в связи с други*Бог
из машины (лат.).
ми "множествами": растворяясь в них, оно открывает
им свои двери. Происходит постоянное действие и взаимодействие.
Капитализм, являющийся особой и частной
формой экономического "множества", может получить
свое полное объяснение лишь в свете соседства и
взаимопроникновения с другими "множествами",
лишь таким образом он обретает свое подлинное лицо.
Так, современное государство, которое не произвело,
а лишь унаследовало капитализм, то поощряет его,
то препятствует ему, то дает действовать, то стремится
сломать его механизм. Капитализм торжествует
лишь тогда, когда идентифицирует себя с государством,
когда сам становится государством. Во время первой
большой фазы его развития в городах-государств
ах Италии - Венеции, Генуе, Флоренции - власть
принадлежала денежной элите. В Голландии XVII век
а регенты-аристократы управляли страной в интерес
ах и даже по прямым указаниям дельцов, негоциантов
и крупных финансистов. В Англии после революции
1688 года власть оказалась в ситуации, подобной
голландской. Франция запаздывала более чем на век:
только после июльской революции 1830 года буржуазия,
наконец, надежно берет власть в свои руки.
Таким образом, государство проявляет благосклонность
или враждебность к миру денег в зависимости от
его собственного равновесия и его собственной силы
сопротивления. Аналогичны отношения с культурой и
религией. В принципе, религия, являющаяся традиционной
силой, говорит "нет" нововведениям рынка, денег,
спекуляций, ростовщичества. Но возможны компромиссы
и с Церковью. Твердя "нет", она, в конце
концов, отвечает "да" настоятельным требованиям
времени. Коротко говоря, она идет на aggiornamento -
приспособление к современности, вчера сказали бы, на
обновление. Огюстен Реноде отмечал, что первую - и
удачную - попытку обновления предпринял еще
Св. Фома Аквинский (1225 - 1274). Однако, хотя Церковь
и, следовательно, культура достаточно рано сняли
свои ограничения, со стороны первой все же сохранил
ась сильная принципиальная оппозиция, в частности,
займам под процент, осуждаемым как ростовщичество.
Утверждалось даже с некоторой, правда, поспешностью,
что эта щепетильность была устранена
только Реформацией, и что в этом состоит скрытая
причина расцвета капитализма в странах Северной
Европы. С точки зрения Макса Вебера, капитализм в
современном смысле этого слова является не больше и
не меньше как порождением протестантства или, точнее,
пуританства.
Все историки выступают против этого остроумного
положения, хотя им и не удается от него избавиться
раз и навсегда: оно снова и снова возникает перед ними.
А между тем, это явно неверное положение. К северным
странам лишь перешло то место, которое до
них долгое время блистательно занимали старые центры
средиземноморского капитализма. Они ничего не
изобрели ни в технике, ни в ведении дел. Амстердам
копирует Венецию, как Лондон вскоре будет копиров
ать Амстердам, и как затем Нью-Йорк будет копиров
ать Лондон. Каждый раз при этом сказывается смещение
центра тяжести мировой экономики, происходящее
по экономическим причинам, не затрагивающим
собственную и тайную природу капитализма. Это
окончательное перемещение центра в самом конце
XVI века из Средиземноморья к северным морям означ
ает победу новых стран над старыми. Оно означает
также важное изменение масштабов. Благодаря новому
возвышению Атлантики происходит расширение
экономики в целом, обменов, денежных запасов; и в
этом случае так же быстро развивающаяся рыночная
экономика, выполняя решения, принятые в Амстердаме,
понесет на своей спине выросшее строение капитализм
а. В конечном счете, мне представляется, что
ошибка Макса Вебера коренится в первоначальном
преувеличении роли капитализма как двигателя современного
мира.
Однако основная проблема состоит в другом. Подлинн
ая судьба капитализма была в действительности
разыграна в сфере социальных иерархий.
В каждом развитом обществе имеется несколько
иерархий, несколько своего рода лестниц, позволяю71
щих подняться с первого этажа, где прозябает основн
ая масса народа - Grundvolk, по выражению Вернера
Зомбарта: религиозная иерархия, иерархия политическ
ая, военная, различные денежные иерархии. Между
теми и другими, в зависимости от времени и места,
наблюдаются противостояния, компромиссы или союзы,
иногда даже слияние. В XIII веке в Риме религиозн
ая и политическая иерархии сливаются, но вокруг
города возникает опасный класс владетельных сеньоров,
которым принадлежат обширные земли и неисчислимые
стада, - и это в то время как банкиры Курии
- выходцы из Сиены - начинают занимать высокое
положение в местной иерархии. Во Флоренции
конца XIV века старинная феодальная знать полностью
сливается с новой крупной торговой буржуазией,
образуя денежную элиту, к которой по логике вещей
переходит и политическая власть. В других социальных
условиях, напротив, политическая иерархия может
подавлять все остальные, как это происходит, к
примеру, в Китае при династии Мин и Манчжурской
династии. Та же тенденция, хотя и менее отчетливо и
последовательно, проявляется и в монархической
Франции при Старом Режиме, который долгое время
держит купцов, даже богатых, на третьестепенных ролях
и выводит на передний план главную - дворянскую
- иерархию. Во Франции времен Людовика XIII
путь к могуществу лежит через близость к королю и
двору. Первым шагом подлинной карьеры Ришелье,
обладавшего скромным саном епископа Люсонского,
было место духовника вдовствующей королевы Марии
Медичи, благодаря которому он приблизился ко двору
и вошел в узкий круг правителей Франции.
В каждом обществе свои пути удовлетворения личного
честолюбия людей, свои типы преуспевания. Хотя
на Западе и нередко преуспевают отдельные личности,
история постоянно твердит один и тот же урок:
личный успех почти всегда следует относить на счет
семей, бдительно, настойчиво и постепенно увеличив
ающих свое состояние и свое влияние. Их честолюбие
уживается с терпением и растягивается на долгий период
времени. Тогда, значит, надо воспевать достоинств
а и заслуги старинных семей, древних родов? Применительно
к Западу, это будет означать то, что позже
стали называть общим термином "история буржу-
азии", являющейся носительницей капиталистического
процесса, создающей или использующей ту жесткую
иерархию, которая станет становым хребтом капит
ализма. Последний, действительно, в поисках приложения
своего богатства и могущества поочередно
или одновременно опирается на коммерцию, ростовщичество,
торговлю на дальние расстояния, государственную
службу и землевладение: земля всегда была
надежной ценностью и к тому же в большей степени,
чем обычно полагают, придавала владельцу очевид73
ный престиж в обществе. Если внимательно присмотреться
к жизни этих длинных семейных цепочек, к
медленному накоплению состояний и престижа, становится
почти в целом понятным переход от феодального
строя к капиталистическому, произошедший в Европе.
Феодальный строй являлся устойчивой формой
раздела в пользу помещичьих семей земельной собственности
- этого фундаментального богатства, - и
имел устойчивую структуру. "Буржуазия" в течение
веков паразитировала на этом привилегированном
классе, жила при нем, обращая себе на пользу его
ошибки, его роскошь, его праздность, его непредусмотрительность,
стремясь - часто с помощью ростовщичеств
а - присвоить себе его богатства, проникая в
конце концов в его ряды и тогда сливаясь с ним.
Но в этом случае на приступ поднималась новая
буржуазия, которая продолжала ту же борьбу. Это пар
азитирование длилось очень долго, буржуазия неотступно
разрушала господствующий класс, пожирая
его. Однако ее возвышение было долгим, исполненным
терпения, постоянно откладываемым на век детей и
внуков. И так, казалось, без конца.
Общество такого типа, вышедшее из феодального и
само еще сохранившее наполовину феодальный характер,
является обществом, в котором собственность и
общественные привилегии находятся в относительной
безопасности, в котором семейные кланы могут ими
пользоваться относительно спокойно, а собственность
является священной или, во всяком случае, претендует
на такой статус, где каждый остается на своем месте.
Наличие таких спокойных или относительно спокойных
социальных "вод" необходимо для накопления
богатства, для роста и сохранения семейных кланов,
для того, чтобы с помощью монетарной экономики,
наконец, всплыл на поверхность капитализм. При
этом он разрушает некоторые бастионы высшего обществ
а, но лишь с тем, чтобы возвести для себя новые,
такие же прочные и долговечные.
Столь длительное вынашивание семейных состояний,
приводящее в один прекрасный день к ослепительному
успеху, для нас так привычно и в прошлом,
и в настоящем, что нам трудно отдать себе отчет в
том, что оно представляет собой одну из существенных
особенностей Западного Общества. Мы замечаем ее,
лишь отведя взор от Европы и наблюдая совершенно
иное зрелище, которое представляют для нас неевропейские
общества. В этих обществах то, что мы назыв
аем или можем назвать капитализмом, обычно нат
алкивается на социальные препятствия, которые
трудно или невозможно преодолеть. И именно контраст,
создаваемый этими препятствиями, подсказывает
нам правильные объяснения.
Оставим в стороне японское общество, процессы в
котором в целом сходны с европейскими: то же мед75
ленное разрушение феодального общества, из которого
в конце концов выходит наружу общество капиталистическое.
Япония - это страна самых старых торговых
династий: некоторые из них, возникнув в XVII
веке, процветают по сей день. Однако западное и
японское общества являются единственным в сравнительной
истории примером того, как общество чуть ли
не само собой перешло от феодального строя к капиталистическому.
В других странах взаимоотношения
между государством, социальными привилегиями и
привилегиями денежными весьма различны, и мы попыт
аемся из этих различий извлечь всю возможную
информацию.
Возьмем Китай и страны Ислама. Имеющаяся статистик
а, хотя и несовершенная, свидетельствует о
том, что в Китае социальная мобильность по вертикали
была выше, чем в Европе. Не то, чтобы число лиц,
обладающих привилегиями, было относительно большим
- китайское общество в целом было менее стабильным.
Той дверью, которая делала социальную
иерархию открытой, служили конкурсы мандаринов.
Хотя эти конкурсы и не проводились в обстановке абсолютной
честности, они, в принципе, были доступны
для всех социальных слоев, во всяком случае, значительно
более доступны, чем знаменитые европейские
университеты в XIX веке. Испытания, открывающие
доступ к высокой должности мандарина, представляли
собой в действительности новую раздачу карт в соци-
альной игре, постоянную пересдачу (New Deal). Однако
те, кто достигал вершины, находились там лишь
временно, в лучшем случае пожизненно, и состояния,
которые они скапливали благодаря высокой должности,
едва ли позволяли основать то, что в Европе назыв
ают крупной буржуазной династией (grandes
families). Более того, слишком богатые и слишком могущественные
семьи находились из принципа на подозрении
у государства, являвшегося единственным законным
владельцем земли, обладавшего исключительным
правом взимания налогов с крестьян и осуществлявшего
плотный контроль за деятельностью горнорудных,
промышленных и торговых предприятий. Кит
айское государство, несмотря на сговор торговцев и
коррумпированных мандаринов, было бесконечно
враждебно расцвету капитализма, который даже если
и развивался по воле обстоятельств, то всякий раз в
конечном счете безжалостно ставился на место тоталит
арным, в известном роде, государством (если не
вкладывать в слово тоталитарный того уничижительного
смысла, который оно приобрело в настоящее время).
Настоящий китайский капитализм развивался
лишь за пределами Китая, например, в странах Мал
айского архипелага, где китайский торговец пользов
ался полной свободой действий.
В обширном мусульманском мире, особенно до
XVII века, владение землей было временным, поскольку
и там она по закону принадлежала монарху.
Историк бы сказал, используя западноевропейскую
терминологию времен Старого режима, что земля жалов
алась в качестве бенефиция (т.е. в пожизненное
владение), но не в качестве наследственного феода.
Другими словами, сеньории, т.е. земли, деревни, земельные
ренты распределялись государством, как это
было когда-то при Каролингах, и возвращались госуд
арству всякий раз после смерти того, кому они были
пожалованы. Для государя это было средством оплаты
за услуги и привлечения на службу воинов и всадников.
После смерти сеньора, сеньория и все его имущество
возвращались к султану в Турции или к Великому
Моголу в Индии. Можно сказать, что эти монархи,
пока длилось их могущество, могли полностью заменять
господствующий класс, меняя правящую элиту
как рубашку, - и они без колебаний пользовались
этой возможностью. Верхушка общества обновлялась,
таким образом, очень часто, и семейные кланы не успев
али укорениться... В недавнем исследовании каирского
общества XVIII века показано, что крупным
купцам удавалось удержать свои позиции лишь при
жизни одного поколения. Затем их поглощало политическое
общество. Если в Индии жизнь торговых семей
была более прочна, то это потому, что она проходила
вне рамок неустойчивой вершины общественной пира78
миды, в защитной среде каст торговцев и банкиров.
Учитывая сказанное, вы легче поймете выдвигаемое
мною положение, довольно, впрочем, простое и
правдоподобное: росту и успеху капитализма сопутствуют
определенные общественные условия. Капитализм
для своего развития требует определенной стабильности
общественного устройства, а также определенного
нейтралитета или слабости, или потворства
государства. И даже на Западе встречаются различные
степени такого попустительства: во многом в силу соци
альных и уходящих в прошлое причин, Франция
всегда была страной менее благоприятной для капитализм
а, чем, скажем, Англия.
Я думаю, что такой взгляд на вещи не вызовет
серьезных возражений. Напротив, сама собой возникает
новая проблема. Капитализму необходима иерархия.
Но что такое иерархия для историка, перед чьими
глазами проходят сотни и сотни обществ, имеющих
каждое свою иерархию? Каждая из которых с неизбежностью
приводит в верхах общества к горстке привилегиров
анных и ответственных лиц. Так было вчер
а, в Венеции XIII века, во всей Европе при Старом
порядке, во Франции времен Тьера и во Франции 1936
года, когда лозунги демонстрантов разоблачали власть
"двухсот семейств". Так же было в Японии, Китае,
Турции, Индии. Так обстоит дело и сегодня: даже в
Соединенных Штатах капитализм не изобретает, а
лишь использует иерархии, так же как он не изобрел
ни рынка, ни потребления. В долгой исторической
перспективе капитализм - это вечерний час, который
приходит, когда все уже готово. Другими словами,
проблема иерархии как таковая лежит за пределами
капитализма, трансцендентна по отношению к нему,
логически ему предшествует. И некапиталистические
общества - увы! - также не устранили иерархий.
Все это открывает возможность для долгих дискуссий,
которые я постарался представить в своей книге,
не пытаясь поставить в них точку. Ибо это несомненно
ключевая проблема, проблема проблем. Нужно ли
разрушить иерархии, подчинение человека человеку.
Да, - сказал Жан-Поль Сартр в 1968 году. Но возможно
ли это в действительности?
Закладка в соц.сетях
