Жанр: Электронное издание
ГЛАВА ВТОРАЯ
ИГРЫ ОБМЕНА
В своей предыдущей лекции я отметил то особое
место, которое в период с XV по XVIII век занимал огромный
сектор самодостаточного натурального хозяй-
ства, остававшегося, в основном, совершенно чуждым
экономике обмена. Даже в Европе, наиболее развитой
части мира, вплоть до XVIII века, и даже позднее,
имелись многочисленные зоны, мало участвовавшие в
общей жизни континента и упорно продолжавшие вести
замкнутое существование в условиях почти полной
изоляции.
Сегодня я хотел бы остановиться на вещах, относящихся
непосредственно к обмену, для обозначения которых
будут использованы два термина: рыночная
экономика и капитализм. Использование двух терминов
указывает на то, что мы предполагаем различать
оба эти сектора, которые, на наш взгляд, не сливаются
в единое целое. Повторим, впрочем, что эти два рода
деятельности - рыночная экономика и капитализм -
до XVIII века оставались в меньшинстве и что огромн
ая масса человеческих действий охватывалась,
поглощалась огромной сферой материальной жизни.
Если рыночная экономика и распространялась вширь,
если она и покрывала уже обширные пространства и
достигла зримых успехов, то слой ее был все еще попрежнему
тонок. Что же касается той реальности Старого
Порядка, которую я - правильно или не вполне
правильно - называю капитализмом, то она принадлежит
блестящему, усложненному, но весьма узкому
слою, не охватывающему всей экономической жизни,
и не создававшему - здесь исключения лишь подтвержд
ают правило - собственного "способа производств
а", который обладал бы внутренней тенденцией к самор
аспространению. И даже так называемый торговый
капитализм был пока еще далек от того, чтобы овладеть
и управлять рыночной экономикой в целом, хотя
последняя и является необходимым предварительным
условием его господства. И все же роль капитализма
на национальном, международном и мировом уровне
становилась уже очевидной.
Рыночная экономика, о которой я уже говорил в
первой главе, предстает перед нами в достаточно ясном
и недвусмысленном виде. По правде говоря, историки
отводили ей главенствующее место. Именно к
ней приковано всеобщее внимание. По сравнению с
ней, производство и потребление представляют собой
еще мало обследованные континенты, их количественный
анализ пребывает в начальном состоянии. Эти
миры нелегко понять. Напротив, вокруг рыночной
экономики не утихают разговоры. Ей посвящены многие
страницы архивных документов - в городских архив
ах и частных семейных архивах купцов, документы
судебных органов и полиции, записи дебатов в
торговых палатах, книги нотариусов... Как же ее не
заметить и как ею не заинтересоваться? Она так и не
сходит со сцены.
Возникает, естественно, опасность, что лишь она
останется в поле зрения, лишь ее будут описывать во
всем великолепии жизненных подробностей, упорно
создающих иллюзию ее непосредственной реальности,
в то время как она - лишь часть обширного целого,
которой сама ее природа отводит скромную роль связующего
элемента между производством и потребле45
нием, и которая до XIX века представляла собой лишь
более или менее плотный и прочный слой, простертый
между океаном повседневной жизни, служащим ей
опорой, и процессами капитализма, которые в доброй
половине случаев оказывали на нее управляющее воздействие.
Немногие историки ясно осознают наличие этого
предела, который, ограничивая рыночную экономику,
определяет ее сущность и указывает на ее подлинную
роль. Витольд Кула как раз принадлежит к тем немногим,
на кого не производят чрезмерного впечатления
колебания рыночных цен, их всплески и падения, их
кризисы, их далекие корреляции и тенденции к выр
авниванию - короче, все, что делает ощутимым постоянное
увеличение объема обменов. Воспользуемся
одним из созданных им образов: важно всегда заглядыв
ать на дно колодца, достигая взглядом глубоко леж
ащей массы воды - материальной жизни, которую,
конечно, затрагивают рыночные цены, однако далеко
не всегда проникая в нее и увлекая ее за собой. Так и
любая экономическая история будет катастрофически
неполной, если она не сумеет учесть эти два регистра -
надземную часть колодца и его дно.
При всем этом вполне очевидно, что зона этой дин
амичной жизни, каковой является рыночная экономик
а, в период с XV по XVIII век непрерывно расширял
ась. Признаком, который указывает на этот факт и
подчеркивает его, является цепная реакция изменения
рыночных цен, преодолевающая любые пространства.
Цены приходят в движение во всем мире: в Европе,
согласно бесчисленным свидетельствам наблюдателей,
но также в Японии и Китае, в Индии, во всем исламском
мире (в частности, в Оттоманской империи), в
Америке - в тех ее частях, где рано начинают играть
свою роль драгоценные металлы, т.е. в Новой Испании,
Бразилии, Перу. И повсюду наблюдается относительное
соответствие цен, выравнивание которых происходит
с более или менее ощутимыми сдвигами во
времени. Эти сдвиги едва заметны в Европе, где экономик
а различных стран тесно связана между собой,
однако в Индии конца XV - начала XVI века такие
разрывы достигают двадцати и более лет по отношению
к Европе.
Короче, так или иначе, определенная экономика
уже связывает различные рынки мира, эта экономика
вовлекает в свои потоки лишь отдельные редкие товары,
а также драгоценные металлы и привилегированных
путешественников, уже совершавших кругосветные
путешествия. Испанские восьмерные монеты, чек
анившиеся из американского "белого металла", через
Средиземное море, Оттоманскую империю и Персию
достигали Индии и Китая. С 1572 года американский
"белый металл" пересекает и Тихий океан, и на этот
раз новым путем, через Манилу, также попадает в
Китай.
Как же этим связям, этим цепочкам, этим поток
ам, этим главным маршрутам не привлечь внимания
историков? Эти зрелища завораживают историков так
же, как они завораживали современников. Даже первые
экономисты, - что, вы думаете, они в действительности
изучают, если не спрос и предложение на
рынке? На что же направлена жесткая экономическая
политика городов, если не на контроль за городскими
рынками, их снабжением, их ценами? И любой мон
арх, едва в его актах начинает просматриваться нек
ая экономическая политика, о чем он заботится? -
не о национальном ли рынке, не о торговом ли флоте
страны, нуждающемся в защите, не о национальной
ли промышленности, которую необходимо поддержив
ать на внутреннем и внешнем рынке? Именно в этой
узкой и чувствительной зоне рынка оказывается возможным
и логичным - действовать. Она чутко реагирует,
как свидетельствует ежедневная практика, на
предпринятые шаги. В результате сложилось устойчивое
мнение - справедливое или не вполне, - что обмен
сам по себе играет решающую, уравновешивающую
роль, что с помощью конкуренции он сглаживает
неровности, согласует предложение и спрос, что рынок -
это скрытое и благосклонное божество, "невидимая
рука" Адама Смита, саморегулирующаяся система,
какой представлялся рынок в XIX веке, основа эконо48
мики, если придерживаться выдвинутого тогда лозунга
о полной свободе торговли ("laissez faire, laissez
passer").
Эти представления отчасти истинны, отчасти недобросовестны,
отчасти иллюзорны. Разве можно забыть,
как часто рынок искажался, фальсифицировался,
как фактические или официальные монополии
произвольно устанавливали цены? И особенно важно,
признавая позитивную роль конкуренции, создаваемой
рынком ("первая вычислительная машина на
службе человека"), отметить, что рынок представляет
собой лишь несовершенную связь между производством
и потреблением, - несовершенную хотя бы в силу
того, что она является неполной. Подчеркнем последнее
слово - неполная. В самом деле, я верю в достоинств
а и важное значение рыночной экономики, но
я не верю в ее полное господство. Между тем, до сравнительно
недавнего времени экономисты рассуждали
лишь в рамках ее схем и руководствуясь ее уроками.
Для Тюрго в обращении и заключалась ни много ни
мало вся экономическая жизнь. Значительно позднее
Давид Рикардо также замечает лишь узкую, хотя и
бурную реку рыночной экономики. И если в течение
последнего полувека экономисты, наученные опытом,
уже не ратуют за автоматические выгоды экономического
либерализма (laissez faire), то этот миф пока
еще не выветрился из общественного сознания и еще
витает над политическими дискуссиями сегодняшнего
дня.
В конечном счете, если я употребил слово "капит
ализм" в дискуссии об эпохе, в которой, как попрежнему
считается, у него нет "права гражданства",
то это потому, что мне нужен был термин, отличный
от термина "рыночная экономика", для обозначения
явно другой деятельности. В мои намерения, разумеется,
не входило "впустить волка в овчарню". Я прекр
асно знал (ведь столько историков уже говорили -
и со знанием дела), что этот боевой клич двусмыслен,
дьявольски наполнен современностью, а потенциально -
и анахроничен. И если, пренебрегая осторожностью,
я распахнул перед ним дверь, у меня на это были
многие причины.
Прежде всего, некоторые процессы, протекавшие
между XV и XVIII веком нуждаются в особом названии.
Присмотревшись к ним, убеждаешься, что простое
отнесение их к рыночной экономике в обычном
понимании граничит с абсурдом. Слово же, которое
при этом само приходит на ум - это капитализм. В
раздражении вы гоните его в дверь - оно тут же возвр
ащается в окно. Ибо вы не находите для него адекв
атной замены - и это симптоматично. Как сказал
один американский экономист, лучшим доводом за использов
ание слова капитализм, как бы его ни порочили,
является тот факт, что не найдено ничего другого,
чтобы его заменить. Конечно, этот термин обладает
существенным недостатком: за ним тянется целый
шлейф споров и ссор. Однако эти ссоры - добрые, менее
добрые и вовсе вздорные - не могут быть, по
правде говоря, проигнорированы; нельзя действовать и
вести обсуждение так, как если бы их не существовало.
Есть и еще более серьезный недостаток: это слово
наполнено смыслом, который придает ему современн
ая жизнь.
Ибо слово капитализм входит в широкое употребление
в самом начале XX века. Я склонен усматрив
ать, с некоторой долей произвола, разумеется, что
его реальное вхождение в современный язык связано с
появлением в 1902 году широко известной книги Вернер
а Зомбарта "Современный капитализм" ("Der
moderne Kapitalismus"). Маркс этого слова практически
не употреблял. И вот нам напрямую грозит обвинение
в худшем из грехов - анахронизме. "Никакого
капитализма до промышленной революции не было, -
воскликнул однажды один еще молодой историк, -
капитал - да, но капитализм - нет!"
Между тем никогда даже далекое прошлое не отделено
от современности непреодолимой пропастью,
между ними не может не быть определенной преемственности
или, если угодно, контаминации. Опыт прошлого
постоянно находит свое продолжение в настоящем
и наполняет его. Вот и многие историки, причем
не из последних, замечают ныне, что признаки промышленной
революции появляются задолго до XVII
века. Возможно, лучшим доказательством, чтобы в
этом убедиться, будет картина, наблюдаемая в некоторых
современных развивающихся странах, которые,
имея, так сказать, успешный пример для подражания
перед глазами, предпринимают неудачные попытки
провести у себя промышленную революцию. Короче,
похоже, что эта нескончаемая и постоянно вызывающ
ая споры диалектика прошлого-настоящего, настоящего-прошлого
просто является средоточием и смыслом
существования истории.
Вам так и не удастся призвать к порядку и определить
слово капитализм так, чтобы оно служило исключительно
целям исторического объяснения, если вы
не поместите его в рамку, очерченную двумя словами,
которые поддерживают его и придают ему его смысл:
это слова капитал и капиталист. Капитал - это
ощутимая реальность, совокупность легко идентифицируемых
средств, постоянно находящихся в работе;
капиталист - это человек, который управляет или
пытается управлять включением капитала в непрерывный
процесс производства, на поддержание которого
обречены любые общества; капитализм - это в
общих чертах - но только в общих - тот способ, которым
проводится - обычно в не самых альтруистических
целях - бесконечная игра такого включения.
Ключевым словом является капитал. В работах
экономистов оно приобрело ярко выраженное значение
"капитальные богатства". Оно не означает, таким
образом, только накопленную сумму денег, но и
могущие быть использованными и используемые -
результаты любого прошлого труда: капитал - это
дом, собранное зерно, корабль, дорога. Однако капит
альные богатства оправдывают свое имя лишь в том
случае, если они участвуют в возобновляемом процессе
производства: деньги, составляющие неиспользуемое
сокровище, не являются капиталом, не будет им и
неиспользуемый лес и т.д. Приняв это к сведению, зад
ашься вопросом: известно ли нам хотя бы какое-нибудь
одно человеческое общество, которое не накаплив
ало бы капитальных благ, которое не использовало
бы их регулярно в своей трудовой деятельности и которое
в ходе этой деятельности не восстанавливало бы
их, не заставляло бы их приносить доход? Самая бедн
ая деревня XV века на Западе имела дороги, поля,
очищенные от камней, окультуренные земли, ухоженные
леса, живые изгороди, сады, водяные мельницы,
запасы семян... Расчеты, произведенные для экономик
Старого Порядка, показывают, что соотношение между
совокупным продуктом года работы и суммой капит
альных богатств - тем, что по-французски принято
называть достоянием (patrimoine) - составляло 1 к 3
или 4, т.е., в сущности, было тем же, что Кейнс допуск
ал применительно к современным экономикам. Таким
образом, каждое общество, вероятно, имеет в качестве
резерва эквивалент трех или четырех годовых
доходов, который оно использует для успешного ведения
производства; впрочем, это достояние лишь частично
привлекается для этих целей, никогда на все
100 процентов.
Оставим, однако, эти проблемы. Вам они известны
не хуже, чем мне. Я должен вам, в сущности, объяснить
лишь одну вещь: каким образом я могу провести
значимое различие между капитализмом и рыночной
экономикой? Между рыночной экономикой и капитализмом?
Конечно же, вы не ждете от меня абсолютного
противопоставления - вот, мол, внизу вода, над ней -
масло. Экономическая реальность не состоит из
простых веществ. Однако, вам нетрудно будет принять
допущение, что возможны, по меньшей мере, две формы
рыночной экономики (A и B), отличимые друг от
друга хотя бы из-за различий в устанавливаемых ими
человеческих, экономических и общественных отношениях.
К первой категории (A) я бы отнес повседневный
рыночный обмен, местную торговлю или обмен на небольшие
расстояния - поставки хлеба или леса в ближ
айший город - и даже торговлю в несколько более
широком радиусе, если она носит регулярный, предск
азуемый, рутинный характер и открыта как для
крупных, так и для мелких торговцев.
Таковы поставки зерна из Прибалтики через Данциг
в Амстердам в XVII веке, поставки растительного
масла и вина из Южной Европы в Северную - предст
авьте караваны немецких повозок, отправляющиеся
каждый год за белым вином в Истрию.
Хорошим примером таких обменов, не таящих ник
аких сюрпризов, где все как на ладони, где всякому
заранее известна подноготная любой сделки и можно
всегда прикинуть будущую прибыль, может служить
рынок небольшого городка - местечка. На нем встреч
аются, главным образом, производители - крестьяне,
крестьянки, ремесленники и покупатели - либо
из самого местечка, либо из близлежащих деревень.
Изредка появляются самое большее два-три торговца,
т.е. посредника между производителем и потребителем.
Такой торговец может при случае нарушить
жизнь рынка, подчинить его, повлиять на цены, маневрируя
запасами товара: может случиться, что мелкий
перекупщик, в нарушение установленного порядк
а, перехватит крестьян у входа в местечко, купит их
продукцию по сниженной цене, а затем сам станет
продавать ее покупателям - это простейший вид махин
аций, распространенный вокруг любого местечка и
тем более города, способный при известном распростр
анении вызвать повышение цен. Таким образом, даже
в воображаемом идеальном местечке с его упорядоченной,
законной торговлей "в открытую", "из рук в
руки, глаза в глаза", согласно известному немецкому
выражению, не будет полностью исключен обмен по
модели B, стремящийся ускользнуть от гласности и
контроля. В свою очередь, регулярная торговля, в которой
участвуют крупные караваны судов, груженных
зерном, является гласной торговлей: кривая цен при
отплытии из Данцига и по прибытии в Амстердам синхронны,
а уровень прибыли скромен, но надежно обеспечен.
Но если, к примеру, около 1590 года Средиземноморье
поразит голод, то международные торговцы,
представители крупных клиентов, тотчас заставят кор
абли свернуть с привычного курса, и их груз, попав в
Ливорно или Геную, в три-четыре раза поднимется в
цене. Здесь также экономика A может уступить позиции
экономике B.
Как только начинаем движение вверх по ступеням
иерархии обменов, сразу обнаруживается господство
второго типа экономики, рисующего перед нами уже
иную "сферу обращения". Английские историки отмеч
ают, что начиная с XV века наряду с традиционным
общественным рынком (public market), возникает и
приобретает все большее значение другой рынок, который
они назвали частным рынком (private market), a
я назову, чтобы подчеркнуть его отличие от первого,
противорынком. Действительно, не пытается ли он
избавиться от правил традиционного рынка, нередко
чересчур сковывающих? Передвижные торговцы,
сборщики, скупщики товаров направляются непосредственно
к производителю. Они покупают непосредственно
у крестьян шерсть, коноплю, живой скот, кожи,
рожь или пшеницу, птицу и т.д. Иногда они даже скуп
ают эти продукты заранее - шерсть до стрижки
овец, пшеницу на корню. Простая расписка, данная в
деревенской корчме или на самой ферме, служит купчей.
Затем они доставят свои покупки на телегах,
вьючных животных или лодках в большие города или
внешние порты. Подобная практика встречается вокруг
Парижа и Лондона, в Сеговии так скупается
шерсть, вокруг Неаполя - зерно, в Апулии - растительное
масло, на Малайском архипелаге - перец...
Если передвижной торговец не приезжает в само крестьянское
хозяйство, то встреча назначается на подступ
ах к рынку, недалеко от рыночной площади или
чаще всего на постоялом дворе. Постоялые дворы служ
ат также перевалочными пунктами, они же обеспечив
ают транспорт. О том, что этот вид обмена влечет
замену условий коллективного рынка системой индивиду
альных сделок, сроки которых произвольно меняются
в зависимости от положения каждого из участников,
недвусмысленно свидетельствуют многочисленные
процессы, возбуждаемые в Англии по поводу расписок,
выданных продавцами. Очевидно, что речь
идет здесь о неэквивалентных обменах, в которых
конкуренция, являющаяся основным законом так назыв
аемой рыночной экономики, не занимает подобающего
места, и где торговец обладает двумя преимуществ
ами: он разрывает прямую связь между производителем
и конечным потребителем продукции (только
ему известны условия сделок на обоих концах промежуточной
цепи, а следовательно, и ожидаемая прибыль),
а кроме того у него есть наличные деньги, и это
его главный аргумент. Таким образом, между производством
и потреблением возникают длинные торговые
цепочки, они утверждаются благодаря своей несомненной
эффективности, в частности, в снабжении
больших городов, и именно их эффективность заставляет
власти закрывать глаза на нарушения или, во
всяком случае, ослаблять контроль.
Между тем, чем длиннее становятся эти цепочки и
чем меньше они соответствуют существующим регламент
ациям и подчиняются обычным формам контроля,
тем отчетливее обозначается процесс капитализма.
Исключительно ярко он проявляется в торговле на
дальние расстояния (Fernhandel), в которой отнюдь не
только немецкие историки усматривают высшую степень
обмена. Торговля на дальние расстояния преимущественно
является областью свободного маневра, она
действует на расстояниях, которые не дают осуществлять
над ней обычный контроль, или позволяют ослабить
его; она, если нужно, ведется между Коромандельским
или Бенгальским побережьем и Амстердамом,
между Амстердамом и таким-то торговым домом
в Персии, Китае или Японии. В этой обширной зоне
действий у нее есть возможность выбора, и она делает
свой выбор, доводя до возможного максимума прибыль.
Если вдруг размер прибыли от торговли с Антильскими
островами уменьшается до скромных пределов,
ничего страшного - в тот же момент торговля с
Индией или Китаем обеспечит двойные барыши. Дост
аточно, так сказать, приложить приклад к другому
плечу.
Из этих крупных прибылей складываются значительные
накопления капиталов, тем более, что доходы
от торговли на дальние расстояния делятся между все59
го несколькими партнерами. Не всякому дано войти в
их круг. Напротив, местная торговля распылена между
множеством участников. В XVI веке, к примеру,
внутренняя торговля Португалии по своему объему и в
предполагаемом стоимостном выражении намного превосходит
торговлю перцем, пряностями и редкими
снадобьями. Но эта обширная внутренняя торговля зач
астую ориентирована на натуральный обмен и потребительскую
стоимость. Торговля же пряностями
находится в русле монетарной экономики. Этой торговлей
занимаются лишь крупные негоцианты, сосредоточив
ая в своих руках невиданно большие прибыли.
Те же соображения будут справедливы и для Англии
времен Д. Дефо.
Неслучайно во всех странах мира из массы торговцев
отчетливо выделяется группа крупных негоциантов,
с одной стороны, весьма немногочисленная; а с
другой - по-прежнему связанная, помимо прочих видов
деятельности, с торговлей на дальние расстояния.
Это явление становится заметным в Германии с XIV
века, в Париже - уже с XIII, а в итальянских городах
даже с XII, а может быть и ранее. В странах Ислама
таджир до появления западных купцов сосредоточив
ает в своих руках импорт и экспорт и руководит из
своего торгового дома (т.е. уже постоянной резиденции)
деятельностью торговых агентов и представителей.
У него нет ничего общего с ханути, лавочником
на базаре. Находясь в Индии, в Агре, бывшей огромным
городом еще в 1640 году, один путешественник
записывает, что словом "согадор" здесь называют "того,
кого мы у себя в Испании назвали бы торговцем
(mercader), однако иные украшают свое имя особым
званием "катари", высшим титулом среди тех, кто заним
ается в этих землях торговым промыслом, и означ
ающим: богатейший негоциант с безупречной репут
ацией". Словарь, употребляемый на Западе, отражает
сходные различия. "Негоциант" (это слово появляется
в XVII веке) - это французский "катари". В
Италии огромная дистанция разделяет розничного
торговца (mercante a taglio) и негоцианта (negoziante),
подобно той, что существует в Англии между торговцем
(tradesman) и купцом (merchant), который в английских
портах занимается прежде всего экспортом и
торговлей на дальние расстояния, или в Германии
между лавочником (Kramer) с одной стороны, и купцом
(Kaufmann или Kaufherr) с другой.
Нужно ли говорить, что эти капиталисты на мусульм
анском Востоке или в христианском мире были
друзьями государя, поддерживая или эксплуатируя госуд
арство? Очень рано, еще в незапамятные времена,
они перешагнули национальные границы, действуя заодно
с чужестранными купцами. В их распоряжении
тысяча способов обратить игру в свою пользу - манипуляциями
с кредитом, ставкой на хорошую монету
против плохой, при этом хорошая - золотая и серебрян
ая - монета участвовала в крупных сделках и шла
к Капиталу, в то время как плохая использовалась для
выплаты заработной платы работникам и мелких каждодневных
расходов, т.е. уходила к Труду. Среди преимуществ
капиталистов - информация, ум, культура.
И они присваивают все, что в радиусе досягаемости
оказывается достойным внимания - землю, недвижимость,
ренты... Если бы они обладали монополией или
просто достаточной властью, чтобы в девяти случаях
из десяти устранить конкурента, разве можно сомнев
аться, что именно так бы они и поступили? Один голл
андский купец в письме своему собрату из Бордо советов
ал ему держать их общие планы в тайне, иначе,
писал он, "с этим делом произойдет то же, что и с
многими другими, когда, как только появляется конкуренция,
уже не найдешь и воды напиться!" Наконец,
именно благодаря весу своих капиталов капиталист
ам удается сохранять свои привилегии, удержив
ать в своих руках крупные международные торговые
дела той эпохи. С одной стороны, это происходит потому,
что из-за медленной скорости транспортных сообщений
тех лет крупной торговле для оборота капит
алов требуются значительные сроки: необходимы месяцы,
а иногда и годы, прежде чем вложенные суммы
вернутся с соответствующей прибылью. С другой стороны,
обычно крупный купец использует не только
свой личный капитал, но и прибегает к кредиту, т.е. к
деньгам других людей. Наконец, происходит перемещение
капиталов. Уже в конце XIV века архивы
Франческо ди Марко Датини, купца из Прато, близ
Флоренции, свидетельствуют о движении векселей
между итальянскими городами и горячими точками
европейского капитализма - Барселоной, Монпелье,
Авиньоном, Парижем, Лондоном, Брюгге - но все это
дела столь же чуждые для простых смертных, как сегодня,
скажем, сверхсекретные переговоры в Банке
международных расчетов в Базеле.
Таким образом, мир торговли и обмена оказывается
организованным в виде жесткой иерархии, выстраив
ающей в соответствующем порядке всех ее участников
- от самых скромных: грузчиков, докеров, разносчиков,
возчиков, матросов, - до кассиров, лавочников,
маклеров всех разновидностей и названий, ростовщиков
и, наконец, негоциантов. Удивительная, на
...Закладка в соц.сетях
