Жанр: Электронное издание
hbospor
...куда?
— Как же мы будем сражаться, если нам копий не дают?
Их привели к фракийским казармам, куда более высоким, чем школа.
Рослые наемники уже поднимались после сна и выходили на широкий двор,
разминаясь. Некоторые метали диски или бежали вокруг двора. Со стороны кухни
пахнуло чем-то раздражающе вкусным.
— Кажется, мясным пахнет,— заметил один воспитанник.
— Не задерживайтесь! — сурово оборвал дядька, указывая рукою в
дальний угол двора. Там стояли плетеные загородки, за которыми были скрыты
отхожие места для тысячи фракийцев.
Воспитанники остановились перед переполненными ямами, сморщив нос
и недоумевая, зачем они здесь.
Появились деревянные черпаки на длинных засаленных шестах и бочки
с носилочными ручками.
— Начинай! — коротко приказал дядька.— Вычерпаем эти ямы,
перенесем нечистоты во рвы, там, за двором, засыплем их землей и уйдем
отдыхать.
Молодые воины не тронулись с места. Некоторые зароптали:
— Фракийцы мясное ели, а мы должны их нужники частить? Мы такие же
воины, как и они!
— Мы воевать учились и хотим работать копьем, а не черпаком!
— Кому я сказал — за работу! Воин выполняет любой приказ! А
воевать еще успеете.
— Пусть фракийцы сами чистят свои нужники.
— Молоды еще рассуждать,— рассердился дядька, — вчера в навозе да
в земле ковырялись у себя в деревне, а сейчас гнушаетесь. Это та же земля.
Солдат должен уметь работать лопатой. В походах нет нянек, все надо делать
самим. И лагеря укреплять палисадами, и лагерные отхожие рвы засыпать.
— То свои, а не фракийские.
Сказывалось при этом не только нежелание заниматься грязным
трудом, но и скрытое недружелюбие, с которых молодежь местного происхождения
относилась к наемным фракийским пришельцам, часто обижающим народ.
Савмак был возмущен не менее других. Он уже встречался с
фракийцами и носил в душе чувство мести за убитого деда. И сейчас хотел
крикнуть, что не будет убирать за ними. Перед ним мелькнула фигура деда, потом
широко расставленные глаза Фалдарна, сейчас полные сурового укора. Словно
сотник хотел сказать ему? «Я тут ни при чем. А солдат обязан повиноваться
приказаниям старших».
Он совсем было протянул руку к грязному черпаку, покрытому
зелеными мухами, чтобы погрузить этот инструмент в зловонную жижу, но оглянулся
и увидел, что товарищи шепчутся и смотрят на него вопросительно. Несколько
фракийцев пришли по нужде, остановились, усмехаясь. Чувство человеческого
достоинства и сознание своей принадлежности к народу, обиженному вот этими
наемными убийцами, сразу вспыхнуло в нем. Он почувствовал небывалую злость,
ненависть к фракийцам и мучительную обиду за себя и других. Фракийцы,
переговариваясь, стали спокойно развязывать шнурки своих шаровар.
— Мы не рабы, а воины! — вскричал Савмак, удивляясь своему голосу,
как бы чужому. Схватив черпак, он в ярости бросил его в яму.
— Верно! Не рабы мы, а царские воины! — дружно подхватили
воспитанники, воодушевленные смелостью Савмака.
— На войну желаем идти против врагов царевых! А нужники фракийцам
чистить не будем! — вне себя кричал Савмак дядьке.
Тот оторопело разинул рот, не зная, что предпринять.
— Пошли отсюда! — махнул рукой Савмак.— Прямо к сотнику Фалдарну!
— Савмак,— наконец пришел в себя дядька,— не дури! Не сносить тебе
головы. Погляди-ка, уже наемники сюда бегут. Они вас, как курей, перевяжут.
— Не перевяжут,— огрызнулся Савмак,— а если попробуют, то мы этими
черпаками им в морды! Бери черпаки, ребята!
Воспитанники с дружными криками вооружились черпаками и стали
быстро строиться в глубокую колонну. Дядька поспешно побежал к казарме, желая
скорее найти начальника наемников и объяснить все, что случилось. Но был
остановлен стройным пением своих подопечных, которые в один голос грянули
боевую песню. Потом дружно затопали ногами и все, как один, плечом к плечу
двинулись навстречу фракийцам. Те расступились. Юноши с песней а лихим
присвистом направились к воротам. Привратники было замешкались, но, увидев над
головами омерзительные черпаки, поспешили распахнуть ворота, зажимая пальцами
носы.
Дядька, сгорбившись и потеряв свой властный вид, покорно побежал
вслед за молодежной ратью, которую вел Савмак.
Выйдя за ворота, юноши, как по сигналу, бросили свое случайное
оружие и, смеясь, направились в школу.
— Эх, уехать бы отсюда! — говорил товарищам Савмак.— Надоело мне
здесь. А быть уборщиком, да еще нужники чистить,— не хочу! За проливом, в стане
Пасиона, уже многие наши ребята героями себя показали, награды имеют, добычу
взяли. А здесь — золото фракийское черпай, вот тебе и добыча!
Все поддержали его смехом и одобрительными восклицаниями.
Случай получил шумную огласку. Одни оценивали поступок
воспитанников как молодецкий. Другие опасливо качали головами. Третьи
предлагали засечь насмерть зачинщиков «бунта», как они называли выходку
молодежи.
В школу прибыл Аргот, строго взглянул на толпы учеников и
уединился с Фалдарном в мрачном помещении, где хранилось оружие.
— Кто зачинщики этого скандала?
— Зачинщик один — Савмак. Он сидит в подвале в цепях. Ждет твоего
решения, стратег.
— Агаl А как, по-твоему, чего он заслужил? Говори прямо.
Фалдарн пожал плечами.
— Нарушение воинского повиновения,— начал он,— большой проступок.
В походе за него одно наказание — смерть. А здесь — другое дело. Мы сами
воспитали в этих юношах воинскую гордость и готовили их к войне с врагами
царевыми. И многие уже доблестно воюют в войске Пасиона. Многие и здесь
отличились, когда подавляли рабские мятежи. На ребят можно положиться. А что
они фракийцев недолюбливают и не захотели их нужники вычищать — то хоть и плохо
это, но...
— Что «но»? Говори! — В глазах Аргота мелькнули веселые искры.
— Да то, господин, что для отхожих мест — рабы есть. А воины наши
не слуги фракийские. Вот и все.
Аргот хотел рассмеяться, но побледнел и схватился за больной бок.
Фалдарн подскочил и с готовностью поддержал его.
— Спасибо, дорогой, мне уже лучше. Проклятая рана не дает мне
жить... А пусть приведут этого... Савмака.
Савмак вошел уже без цепей. Раздетый до пояса, в одних шароварах,
он выглядел молодым атлетом. Время делало свое дело. Сейчас было бы трудно
узнать в плечистом высоком парне с толстой шеей когда-то худого в грязного
мальчишку. Плечи его раздались и развернулись, грудь двумя мощными выступами
выпятилась вперед, сзади уже не торчали лопатки, скрытые теперь под желваками
крепких мышц. Савмак вырос и похорошел. Теперь он свободно одолевал Атамаза в
кулачном бою. Дрался он безжалостно, обмотав кулаки сыромятными ремнями.
Он мог бы стать первым в отряде, но никогда не притязал па место
вожака и заводилы. Был далек от шалостей в предприятий своих товарищей, смеялся
мало, был расположен к задумчивости, любил смотреть на облака и парящих в
голубой выси птиц. Они будили в нем грустные воспоминания и беспокойное
стремление вперед, далеко-далеко. Его поведение во дворе у фракийцев было
неожиданным для него самого. Но эта единодушная вспышка возмущения сразу
сблизила всех ее участников. Отношения стали теплее, дружественнее. Те, что
ранее осуждали Савмака за безропотность перед начальством, сейчас изменили свое
мнение. Даже насмешливый Атамаз подошел к окну его темницы и протянул между
железными прутьями руку с куском белого хлеба, намазанного медом.
— На, поешь, — словно смущаясь, предложил он.
— Спасибо, Атамаз,— ответил ему через решетку Савмак, звякая
железами,— а я все думал, что ты злишься на меня за ту давнюю драку.
— Всякое было. Зачем вспоминать,— криво усмехнулся Атамаз, скосив
хитро глаза.— Все ребята хвалят тебя, что не захотел быть золотарем у вонючих
фракийцев. Ешь.
— А мед откуда?..
— Не спрашивай.— И, наклонившись доверительно к окошку,
расположенному в уровень с землей, Атамаз прошептал со смехом: — Есть у меня
подружка в храме Афродиты Пандемос. Угостила... Хе-хе!.. Мог бы и тебя туда
сводить, если пошлют вместе улицы мести, да не придется.— Он вздохнул, глаза
его стали серьезными. — Засекут тебя, Савмак, до смерти...
— Пускай! — ответил узник, откусывая хлеб.—А нужники чистить не
буду! Не раб я!
Когда в него сияли цепи, он вонял, что приближается расплата.
Однако мысль о мучениях и смерти не испугала его, но ожесточила, вызвала к
жизни того беса упрямства, который сидел в нем. Он предстал перед Арготом в
Фалварном, стиснув зубы, готовив приветь жестокую вытку.
— Ты — Савмак? — спросил его бледный мужчина, держась одной рукой
за грудь — Тот самый, что когда-то всех обогнал у священного дуба? Трудно
поверить. Настоящий воин... А почему ты нарушил закон повиновения?
— Повиновение и внимание — закон! — поднял Савмак глаза.— Воин
должен идти на смерть, если прикажут. И я пойду... А нужники фракийские чистить
не буду! Хоть убейте меня, не буду! Хочу на войну!
— Так! — Аргот украдкой взглянул на Фалдарна. Тот посмотрел на
парня со скрытым одобрением. Савмак держался смело.
— А рубаха где твоя?
— Сняли... Видно, для того, чтобы не порвать к не запачкать ее,
когда меня бить будут.
— Смелая душа у тебя. Фалдарн сумел воспитать из тебя воина. А вот
уборщик из тебя, как видно, не вышел,
— Я убирал улицы, то другое дело. А вот нужники...
— Ясно, слышал тебя... Так вот, Савмак, нужники чистить тебя
больше не заставят. Но если мое раз проявишь неповиновение — тебя и друзей
твоих колесую! Боги слышат!
Аргот хотел сказать это громко и внушительно, но закашлялся и
опять схватился рукой за бок.
— Выпустить его из темницы, выдать новую рубаху!.. Иди!..
Когда Савмак вышел, ребята обступили его. Все спрашивали, что
теперь будет и почему его выпустили во двор.
— Вышел потому, что господин простил нас. Пустите меня к колодцу,
душа горит, пить хочется.
Он направился к колодцу в сопровождении оживленной гурьбы
воспитанников. В окошко смотрели Аргот и сотник. Первый говорил в раздумье:
— Ты хороший воспитатель, Фалдарн, сумел вырастить таких воинов. А
этот Савмак изумил меня. Вот что, оказывается, можно сделать с человеком. Из
оборвыша и дикаря — такой Геракл!
— Велика твоя мудрость и беспредельна твоя милость, стратег!.. А
не похлестать ли мне немного всех их для острастки?
— Не надо. То, что они ненавидят фракийцев, хорошо! Наемники
многочисленны и требовательны. Мы должны иметь противовес им. Понял?
— Понял, стратег.
— Мы увеличим школу и создадим фалангу таких воинов, которые были
бы преданы царю и всегда готовы выступить против кого бы то ни было. Даже
против наемников, если те вздумают что-либо предпринять. А Савмаку не забудь
выдать рубаху.
— Сейчас будет выполнено, о мудрый.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
СОЛНЕЧНОЕ ЦАРСТВО
Лучи солнца проникали в окна царских покоев и веселыми пятнами
ползли но зеленой скатерти, расшитой золотом. Они упирались в желтую гладь
пергамента, на котором узкая юношеская рука выводила довольно неуклюжие буквы,
переписывая строфу из «Илиады» Гомера.
Камасария не спеша поставила рядом с пергаментом кубок и, приняв
из рук придворного врача Эвмена рушник, вытерла им морщинистые губы.
— Весьма омерзителен на вкус твой териак, Эвмен, — прищурилась
она,— лучше бы я выпила чистого вина, не смешивая его с этим зельем.
— О государыня! Великий царь Селевк, которого лечил врач
Эрасистрат, всегда пил это снадобье и очень хвалил его. Я же последователь
Эрасистрата из Иулиды. Есть еще териак царя Митридата, но тот слишком крепок. В
его состав входит шестьдесят веществ.
— Ну хорошо,— вздохнула царица-мать,— иди. Да пришли мне к ночи
того натирания, что давал вчера, может, я усну...
Худой и сутулый Эвмен, одетый в черный хитон и остроконечную
шапочку, из-под которой свисали намасленные и расчесанные волосы, весь
пропитался запахом своих специй. За короткое время пребывания его около царицы
удушливый аромат аптека проник во все углы ее покоя. Эвмен, прибывший из-за
моря, ибо где-то в Милете был бродячим лекарем-периодевтом, выдавая себя за
последователя Эрасистрата Косского, когда-то придворного врача царя Селевка
Сирийского.
Получив разрешение выйти, он поклонился и, держа в руках
оплетенную бутыль с териаком, направился к двери. Но, едва подняв ногу, чтобы
перешагнуть через порог, замер на миг и отпрянул назад в явном испуге.
Камасария заметила это и усмехнулась.
Эвмен не переносил взгляда телохранителя Агафирса, что стоял возле
дверей царицыных палат с обнаженным мечом, отточенным, как бритва. Агафирс при
высоком росте был крепко сложен. Черные прямые волосы, что падали прядями на
смуглые щеки, расписанные татуировкой, хищный нос с раздувающимися ноздрями и
пристальный взгляд демонических глаз придавали ему вид ожившей статуи свирепого
восточного бога, имя которому Молох. Впечатлительный врач испытывал ужас,
попадая на глаза страшному привратнику, мгновенно цепенел, не будучи в силах
сделать хотя бы один шаг.
Он слышал жуткие рассказы о том, что царица велит поить стража
молоком кобылиц, смешанным с теплой кровью. Чьей кровью? Этого никто не мог
сказать. Сам страж ни с кем не говорил, не смеялся, выражение его страшного
разрисованного лица никогда не менялось. Дворцовые слуги якобы подслушали, как
он разговаривает со своим оружием и оно ему отвечает. Меч он называл братом
смерти, лук и тетиву — мужем и женой, а стрелы — их детьми.
Шепотом передавали, что Камасария, боясь, как бы ее телохранитель
не разленился и не потерял свирепости, велит ему рубить головы преступникам. А
иногда и устраивала бои наподобие гладиаторской потехи. Преступника, обычно
раба, выводили на площадку закрытого двора и давали ему в руки копье. Он мог
защищаться. Потом раскрывалась потайная дверь, и оттуда выбегал, вращая глазами
и размахивая мечом, Агафирс, одетый в барсову шкуру. Он нападал на обреченного
и после короткого боя рассекал его, как тушу дикого козла. Камасария смотрела в
окошечко и после награждала победителя.
Все сторонились Агафирса и считали его демоном. Камасария была
довольна тем, что может не сомневаться в своей безопасности, охраняемая таким
преданным рабом.
Заметив испуг лекаря, царица сделала знак рукой. Аргот подошел к
врачу и, поддерживая его за локоть, вывел из покоя. Вернувшись, занял свое
место. Камасария внимательно следила за работой царевича и недовольно заметила:
— Это плохо, мой дорогой внук и будущий царь Боспора, что ты,
прекрасно владея конем и оружием, довольно слабо держишь в руках перо. Заметь,
что упражнение тела укрепляет мышцы, дает нам физическую силу, а упражнение ума
делает нас во много раз сильнейшими. Ибо человек господствует в природе не
потому, что он сильнее всех зверей, но лишь благодаря своему уму. Упражняй свой
ум, Перисад. Изучай логику, учись письму, вникай в мысли таких мудрецов, как
Аристотель, что воспитал Александра, читай книги Гомера и Гесиода,
упорядочивших, наши представления о богах. Гесиод же учит нас понимать
хозяйство и возделывание хлебов. Изучай также и все...— она подавила зевок,—
все прочие науки...
Перисад неоднократно слышал все это, и ему были скучны эти
поучения.
— Если бы мой дядька, воспитатель Зенон, был бы тем Зеноном, что
основал учение стоиков, я бы тоже учился у него, как Александр у Аристотеля.
Аргот сощурил глаза и рассмеялся беззвучным смехом. Он взглянул на
Зенона. Тот давно уже стоял поодаль и потел, такой же молчаливый и
малозаметный, как фигуры сказочных одноглазых и змееногих людей, изображенные
на стенах дворца.
Зенон пожал смущенно плечами и, сморщив сизый нос, заметил
брюзгливо:
— А за насмешки над учителем ты будешь наказан, Перисад! — И
многозначительно постучал о каменный запыленный пол посохом-хворостиной. При
этом искоса бросил взгляд на отечное лицо старухи, желая увидеть, какое
впечатление произвели его слова. Строгость входила в перечень главных
добродетелей воспитателя и даже ставилась выше его учености.
Камасария не повела и бровью. Она допила лекарство и поставила
кубок, измазав край посуды губной краской. Перестав морщиться, сказала:
— Я вижу, почтенный Зенон, что ты вместо наказаний ограничиваешься
угрозами и никогда, как мне кажется, не приводишь их в действие. А ты, Перисад,
зная слабость своего дядьки, злоупотребляешь ею. Идите оба. На следующей неделе
я жду вас и хочу видеть твои успехи в письме и прослушать из твоих уст «Щит
Ахилла» на память, без запинки.
Зенон низко поклонился и направился к двери. Перисад подошел к
бабушке с уверенным видом любимца. Он был уже совсем юноша, хотя и тонок телом.
Царица обняла его за талию своей пухлой рукой и поглядела в улыбающееся лицо.
— Ты меня понял, надеюсь? Повторять не буду. Жду твоих успехов.
— Хорошо, государыня,— жеманно поклонился царевич,— я понял. Но
мне скучно. Я каждый день меняю противников в бою на мечах и копьях и не могу
найти достойного. После первого удара все бросают оружие и сдаются. Пусть Зенон
подыщет мне умелого мечника и не труса!.. Вот тогда, после хорошего боя
настоящим оружием, я буду с большим старанием заниматься стилом и чтением.
— Да?..— Старуха задумалась.— Вообще это хорошо, мой мальчик, что
ты любишь ратное дело. Продолжай свои упражнения. В наше суровое время
правитель должен быть не звездочетом, а воином. Но знание наук все же
обязательно. Иначе все приезжающие из-за моря будут относиться к тебе с тайным
пренебрежением и разнесут, славу, что царь Боспора больше похож на скифа, чем
на просвещенного эллина.
— О государыня, разве я сейчас ничем не отличаюсь от варвара? — с
задорной самоуверенностью спросил Перисад, улыбаясь. Он был очень тщеславен и
любил смотреться в зеркала.
— Ты — достойный сын своего царственного отца! Но одного вида
недостаточно. В красивой амфоре полагается быть и хорошему вину. Иди, а насчет
достойного противника тебе я подумаю.
Оставшись наедине со своим дружком, Камасария обратилась к более
будничным делам. Ее лицо стало утомленным и озабоченным.
— Итак, крестьяне голодают?
— Голодают, душа моя. А голодный человек всегда склонен к злому
поступку.
— Гм... Неужели ты считаешь возможным бунт?
— Всеобщий бунт — нет. Но в деревнях уже поговаривают о
разграблении царских складов. И это возможно.
— Но ведь по всем дорогам разосланы фракийские всадники.
— Верно, на них вся надежда. Но плохо, что фракийцы становятся все
более дерзкими. Они сами охотнее грабят население, нежели следят за порядком.
За ними тоже нужен надзор.
— А как на границах?
— Появляются ватаги скифских наездников, но не нападают.
— Лучше бы нападали, как это раньше было. Мы оборонились бы.
— О великая, раньше нам сам народ помогал обороняться от скифских
набегов, А. теперь сатавки степных скифов тайком братьями кличут. А эллинов —
врагами.
— О неблагодарные скоты! — Царица подняла вверх свои красивые
глаза.— Не эллины ли научили их жить по-человечески? Ведь до прибытия первых
поселенцев-эллинов сатавки пахали землю суковатым бревном, привязав его к
хвосту лошади. Боронили плетенками из камыша. Отжигали солому от колосьев на
кострах. Не знали другой одежды, кроме овечьих шкур, другого ложа, кроме охапки
сена. Ели дохлятину, варили ее в деревянных корытах, обернутых сырой кожей. А
воду и молоко согревали, бросая в бурдюки раскаленные камни. Они лишь от
эллинов узнали правила человеческой жизни и вышли из звериного состояния.
— Ты, душа моя, хорошо знаешь историю нашего царства.
— Это мне сегодня утром рассказывал внук. Они с Зеноном историю
проходят, и Перисад хорошо запомнил урок.
— А не говорил он, что времена изменчивы? Сейчас бородатый
скифский царь Скилур обосновался в Неаполе, окружил его каменной стеною, хочет
стать владыкой всей Тавриды. Он тоже обещает крестьянам справедливость и былую
свободу. Он наводнил войсками степи, он требует от нас неслыханной дани, он
подсылает тайных людей мутить наших поселян — сатавков.
— Неужели он смеет думать о подчинении Боспора? У нас есть
огромная дружина наемников, школы воинов, ополчение городов. Наконец, мы в
силах переправить сюда из-за пролива несколько тысяч азиатов — дандариев,
сарматов, даже аланов.
— Ох-ох! — вздохнул Аргот.— Наемники стали не те, что в прошлом,
школы воинов малолюдны, горожане отвыкли воевать, а азиаты разграбят наши
деревни и доведут крестьян до прямого бунта. Тогда сатавки уже без колебаний
пойдут навстречу «единоязычному и единоверному» дарю Скилуру и встретят его
хлебом и солью,
— Страшные вещи говоришь ты. Но когда-то нам обещал помощь Фарнак
Понтийский. В силе ли это обещание ныне?
— Фарнак любил глотать таких, как мы. Он дружил с Римом, а сам
коварно замышлял ударить его ножом в спину. Замыслы молодого Митридата еще не
ясны.
Они беседовали уже но как сильные мира сего, а просто на правах
близких людей. И, как во всех разговорах, сквозила одна мысль — забота об
огромном хозяйстве, о доходах, что падают с каждым годом, о сохранении прав на
монопольную торговлю с заграницей среди других городов царства.
— Сильно обижаются фанагорийцы, что не позволяем им беспошлинно
вывозить товары за море,— вздохнул Аргот.
— Еще бы! — вскипела Камасария.— На то и стольный город, чтобы
иметь больше прав на торговлю с иноземными купцами. Да если городам позволить
торговать самим — они нас на ветер пустят. Нет, этого допустить нельзя!
— Но ропот городов растет. Всем, даже Танаису, Нимфею, Феодосии,
стал Пантикапей поперек горла, наипаче же доходы наши.
— Знаю... Особенно ратует против нас Карзоаз, лохаг фанагорийский.
Что же, все они полагают, что расходы на содержание войска и флота, на охрану
рубежей, на подавление бунтов, на надзор за рабами будет нести царский дом, а
доходы у него будут равными со всеми? Чем же тогда царь боспорский отличается
от какого-нибудь Карзоаза? Нет, Аргот, друг мой, если мы дадим Фанагории палец
— она откусит нам всю руку!.. Надо написать Пасиону, чтобы он имел в виду
Карзоаза, не придется ли нам прижать ею по-настоящему. А против Скилура неплохо
поднять роксоланов. Пошли-ка, милый, к царю роксоланскому посольство, да с
хорошими дарами. Надо прямо указать роксоланским мудрецам на опасность усиления
Скилура. А дань Скилуру — посылать, только не всю сразу. Медлить нужно,
выиграть время... А по селениям неплохо бы тебе самому проехать и посмотреть,
как там идут дела.
— Придется,— с философским видом вздохнул Аргот и, взяв двумя
пальцами из вазы заморский плод финик, отправил его в рот,— хотя я и без
поездки знаю, что многие села опустели, поля заросли сорняками. Где раньше
зрела пшеница — сейчас дикие козлы жуют чертополох. В Пантикапей бредут толпы
нищих и бродяг, за рубеж ежедневно уходят оравы молодых парней, соблазненных
хитрым варваром Скилуром. А урожаи падают с каждым годом.
Оба помолчали.
— Ну ничего, боги вспомнят о нас,— заметила царица.— Не забыть
сегодня принести ночную жертву Асклепию, чтобы он дал нам с тобою долголетие...
Да, Перисад просит подобрать ему хорошего парня из рабов — упражняться на
мечах. Право, не знаю, кого бы?
Аргот посмотрел в лицо царицы, размышляя, потом улыбнулся, что-то
вспомнив.
— Хорошего парня?.. Кажется, я уже нашел его, душа моя. Ты и внук
твой будете довольны.
— Да? — оживилась царица, уделявшая много времени и внимания
воспитанию царевича.— Сделай милость если так.
— Хорошо.
Аргот ушел, оставив царицу не то в глубоком раздумье, не то в
сонливом оцепенении. Камасария быстро старилась, днем ее одолевал сон, а ночью
она страдала от бессонницы. Только что выпитый териак действовал явно
расслабляюще на тело и мозг. Но боли в костях утихли.
Савмака вызвал к себе начальник школы Фалдарн и, не говоря ни
слова, бросил ему новые шаровары, рубаху и хламиду, окрашенную шелухой лука в
желтый цвет.
На недоуменный взгляд юноши коротко сказал:
— Иди в баню, переоденься.
Через час Савмак вышел во двор таким щеголем, что товарищи
окружили его с веселыми замечаниями и вопросами:
— Ты что этак разоделся, жениться вздумал?
— Не иначе как пошлют тебя в караул на берег послов или их корабли
охранять!
Но Савмак, вытирая распаренное лицо рукавом, только улыбался. Он
выглядел свежим, красивым парнем. Даже седоусые воспитатели, стоя в стороне с
палками, заметили:
— Разъелся малолеток на царских хлебах. Дома-то мякину ел. А
теперь входит в цену.
После все видели, как сотник Фалдарн и Савмак, словно равные,
прошли через ворота в город.
Воспитанники, как шмели, загудели, обсуждая за
...Закладка в соц.сетях
