Жанр: Электронное издание
Molnienosnyy_Bayazet
...ловеческого.
Содан усмехнулся:
— И что же?
— Чем испытать это самим, не попытаться ли?.. Ну, послать к нему
кадиев. Столковаться...
— Ха! Не враг ли тебя подослал стращать нас?!
Многие рассмеялись.
Историк Низам-аддин подумал:
— Мы смеемся тут, а судьба смеется над нами: пока мы намереваемся,
она уже знает!
После всех споров наконец решили не выходить на открытый бой, кроме
как для небольших разведок, держать врага в степи, бить его, не выходя за
стены.
Уходя из башни, Темир-Таш за локоть удержал Низам-аддина:
— Вы здесь гость. Уезжайте, пока есть время.
Низам-аддин тихо возразил:
— Недостойно историка писать о событиях, убегая от них.
Все эти речи в уединенной башне с быстротой стрелы долетели до слуха
Тимура, он понял намерения защитников Халеба и задумался, как перехитрить
их.
Когда стража на башнях Халеба увидела передовые отряды Тимура,
оповещая звоном щитов о нашествии, на угловую башню городской стены
поднялись арабские военачальники.
Городские ворота закрылись. Мосты поднялись. Город отделился от
степи, где шла неторопливой трусцой конница врага.
Конница шла странно: не прямо на город, как ожидали в Халебе, а как
бы сторонясь городских стен, как бы опасаясь их, заполняя степь перед
городскими воротами.
За незваными пришельцами наблюдали спокойно, даже насмешливо.
Оказалось, пришло их не столь много. Оказалось, хваленое татарское войско
не столь могущественно.
Ждали еще войск, но, кроме тех, что пришли за день, больше никто не
явился.
Наступила ночь.
Всю ночь во внутренние стены приходили жители, отдавая в неприступное
место на сохранение самое ценное из своего достояния.
Темир-Таш сам следил за порядком, чтобы после ухода врагов каждый мог
получить обратно то, что сдает. Среди жителей был страх, но начавшееся
было смятение улеглось: враг оказался не силен, слухи преувеличены.
Утром удивление возросло. Оказалось, став на виду у города, пришельцы
всю ночь рыли глубокие рвы вокруг всего своего стана, сооружая за рвами
легкие заграждения из кожаных щитов, из бараньих шкур, явно надеясь больше
на рвы, чем на столь нехитрую ограду.
Всю неделю Халеб смотрел, как углубляются рвы, как высоко поднимаются
валы вокруг стана, но не случилось ни одного столкновения, ни единой
попытки испробовать крепость халебских стен.
На ночь стан врага затихал. Не горело ни одного костра, не слышалось
оттуда голосов. Лишь изредка доносилось ржание лошадей, даже собаки
молчали, как заговоренные.
Когда луну не застили облака, видна была в голубом мареве серебряная
безлюдная гладь степи, а на ней темный безмолвный стан спящих врагов.
Город успокоился, и ночью здесь тоже засыпали безмятежно.
Утром из стана, как на прогулку, выезжали конные сотни. Иногда их
бывало больше, иногда меньше, но никогда не выезжало много.
Однажды, высмотрев такой выезд тысячи сабель, нетерпеливый Содан
вывел из города тысячу своей конницы и сам повел ее на бой. Конница
Тимура, уклоняясь от боя, отбивалась, отходя к стану, и скрылась за валы.
В другой день Содан решил перехитрить завоевателей и, выследив
очередной их выезд, кинулся наперерез, оттесняя их от стана. Тем пришлось
принять бой, и он длился весь день с переменным успехом, но из стана не
вышло им подкрепление, и, потеряв больше сотни, враги пробились назад в
стан.
Понимая, что враг не так опытен и смел, как о нем рассказывали, Содан
решил заманить его дальше от стана. В тот раз враг показался в большем
числе, ехало тысяч пять, но Содан вывел с собой столько же, а тысячи две,
возглавляемые Гаиб-аддином, обошли завоевателей и зашли между ними и
станом. В тот день битва сложилась жаркая. Павших оказалось много, но с
обеих сторон. От большого боя и здесь завоеватели уклонились и, едва
смогли, опять укрылись за своими валами.
Когда вечером в Халебе военачальники сошлись поговорить о минувшей
битве, Содан сказал:
— Они рубятся хорошо, но мы сильнее. Войско их и не велико, и не
рвется в бой. Наши стены крепки, а их заслоны годятся только для загонов,
чтобы овцы не разбрелись, а для защиты от нас ничего не значат. Незачем
нам отсиживаться, запершись. Не они нас, а мы их возьмем в осаду.
Темир-Таш заколебался:
— Мы сообща решили отсидеться. На что нам их стан? Постоят и уйдут,
тогда мы и откроем ворота.
Но и Гаиб-аддин, уже вкусивший хмель битвы, хотел снова хлебнуть этой
горечи в звоне клинков, кликах и ржании.
Убежденнее говорили те, что рвались в бой.
Было решено напасть на их стан. Глубокие рвы, настойчиво углубляемые,
высокие валы из еще не осевшей земли не смущали — все это казалось
ничтожным перед могуществом халебских стен.
Войскам Халеба дали отдых. Несколько дней они набирались сил, не
нарушая покой завоевателей.
Тимур понял, что это затишье означает сборы к решительной вылазке, и
разгадал затею арабов.
В одно из утр городские ворота раскрылись, и Содан вывел половину
всех войск в степь. Остальных оставил в городе, заполнив ими улицы,
ведущие к воротам, чтобы в переломный час битвы в бой вошли свежие силы.
Около тридцати тысяч наиболее опытных воинов ринулось на стан Тимура.
Тавачи, брат Худайдады, военачальник не менее опытный, не оценил сил
Содана, и коннице Халеба, предводимой Гаиб-аддином, удалось врубиться в
ряды завоевателей и ворваться в их стан.
Султан-Хусейн и быстро разобравшийся в обстановке Худайдада разделили
войско арабов, начав оттеснять арабскую конницу к рыхлым валам. Лошади
увязали в сыпучей земле, их подвижность ограничилась.
В горячке битвы Содан вдруг увидел: справа как из-под земли
появляются неведомо откуда взявшиеся войска Тимура, а слева впереди пехоты
неуклюжей рысцой, развернутым строем сюда спешат слоны.
Содан с небольшой конницей кинулся назад к воротам, чтобы возглавить
запасные силы, ожидавшие приказа выступить из города. Но к воротам уже
приближалась свежая конница, тайно, в ночной тьме подтянутая к Халебу по
приказу Тимура.
Содан успел заскочить в город, но несколько тысяч воинов дамасской
конницы оказались оттесненными от ворот.
Тогда, пробившись через первые отряды набегающего врага, они кинулись
уходить по дороге к Дамаску. Сначала вгорячах не заметили их ухода. Позже,
уже ночью, в погоню за ними кинулся царевич Султан-Хусейн.
Конница Тимура вслед за Соданом ворвалась в город. В узких улицах
завязалась жестокая сеча. Все войска, утром вышедшие из Халеба, оказались
отрезанными от города, и на них надвинулись слоны.
Слоны еще только надвигались, когда не видевшие их мирные кочевники и
земледельцы, собранные сюда из арабских оазисов, оцепенели от страха.
Очевидцы впоследствии рассказывали, что люди при виде неведомых животных
останавливались, потеряв волю двигаться и обороняться.
Кинулись бежать, но город уже не мог дать им убежища. Слоны, оттеснив
к рвам, принялись давить их, поднимать хоботами и кидать оземь себе под
ноги. Остервенение слонов нарастало.
В стане изрубленная, разобщенная конница Халеба тоже срывалась во
рвы. Уже Гаиб-аддин на дне рва был задавлен срывающимися в ров лошадьми и
своими соратниками. Уже и длинношеий старик, раненный в живот,
скорчившись, привалился к земляному валу, потеряв старинную широкую саблю,
глотая воздух. Но Тимур свои свежие силы еще только вводил в бой. И все
новые и новые его войска входили в город.
Содан едва успел протиснуться за внутренние стены.
Затворясь в той же высокой башне, он, Темир-Таш и историк Низам-аддин
видели, как слоны и завоеватели, наполнив до краев ров телами защитников,
раненых и потерявших разум от ужаса и тесноты, подошли вплотную ко рвам,
переполненным живыми людьми.
Тогда слоны, управляемые кроткими индусами, не вкушавшими мяса,
наступили на эти ворочающиеся тела и принялись давить их, разгуливая и
поплясывая.
Другие слоны в это время вошли внутрь города. Защищать город было уже
некому. Враг растекался по всем улицам. Лишь во внутренних стенах, приняв
остатки войск, закрыли ворота и готовились к обороне.
Слоны надвигались на толпы беззащитных жителей, спешили во все углы и
переулки, где оказывались скопища людей, давя, хватая хоботами, победно
трубя в упоении мести за волю, отнятую у них другими людьми в далеких
джунглях Индостана.
3
По городу, сталкивая ногами с дороги окровавленные тела, к цитадели
подвезли орудия.
Окружили цитадель со всех сторон. Тяжело дышали, изнемогая от
усталости за истекший день.
С высоты башни Темир-Таш смотрел на это.
Он сказал Содану:
— Вот, мы договорились затвориться, а ты высунулся! Отвага хороша,
когда крепок разум.
— Не ругай! Я добивался победы, а не этого.
— Мы бы и победили. Мы бы выстояли.
— Постоим теперь. Может, выстоим.
Низам-аддин, худенький, малорослый, поднял руки перед двумя этими
воинами:
— Вы смеялись, а судьба была тут. Она смеялась над вашим смехом, ибо
мудрость в том, чтоб не смеяться над неведомым, а опасаться его.
Темир-Таш:
— Поздно каяться. Запасы есть, будем стоять и выстоим.
Низам-аддин согласился:
— Каяться поздно. Но судьба не щадит смеющихся над будущим. Ибо в
будущем могут явиться новые завоеватели и столь же самонадеянные
защитники. Судьба одна знала, что мусульмане придут топтать мусульман
слонами язычников.
Темир-Таш:
— Мусульмане мусульман! Такое бывало?
— Не знаю, моя память помутилась.
— Пока мы были едины, мы для него были крепким орехом. Он об нас зубы
сломал бы, а разгрызть бы не смог. А начали каждый за себя решать, нас
слоны одолели.
— Чувства были едины. В делах разошлись.
— Э, были бы мы едины!..
А орудия уже начали обстрел цитадели.
Каменные ядра, пробившие стену Сиваса, раскалывались либо отскакивали
от стен цитадели. Били новые орудия, били прежние, стенам не было от них
вреда.
Обстрел длился день, другой. Длился неделю. Стены стояли, как летом
стояли стены Сиваса.
Когда завоеватели смотрели на цитадель снизу, она казалась высокой
скалой, где на вершине орлы вьют гнезда.
Настал день, когда, откатив орудия от стен, Тимур выставил вперед
отряд горцев.
Нашлись скалолазы из Ургута. Упираясь ладонями в скользкий камень,
они показали невиданное — начали медленно подниматься по гладким стенам.
Но их пронзили стрелами. Лезть в шлемах и панцирях они не сумели.
Так прошел еще день.
На рассвете защитники цитадели увидели взвивающиеся в небо
бесчисленные веревки. Достигнув верха стен, они там застревали,
зацепившись железными крючьями.
Так Тимур закинул на стены веревочные лестницы.
Попытки отцепить крючья и сбросить лестницы вниз были тщетны: снизу
веревки туго натягивались и крючья впивались в зубцы стен. Перерубить
веревки было невозможно — не доставали мечи, железные крючья были длинны.
А по лестницам уже поднимались, прикрываясь щитами, бесчисленные воины.
Часть их срывалась с высоты, но многие добрались до вершины и вступили в
рукопашный бой.
Вслед за первыми поднимались другие, которых уже некому было
сталкивать.
Бой шел по всей цитадели. На ее стенах, в ее дворах, внутри ее башен,
и жилищ, и конюшен.
Ворота наконец распахнулись, и Тимур въехал во двор.
К Повелителю привели пленных.
Многие оказались израненными, иных судьба сберегла. Одни жались друг
к другу в страхе, многие же встали перед Повелителем достойно и твердо.
Когда подвели коренастого Темир-Таша и рослого, крепкого Содана,
Тимур присмотрелся к ним и спросил:
— Вы многих из нас погубили. Придется в том каяться.
Темир-Таш:
— Мы каялись бы, если бы мало погубили.
— Не надо б сопротивляться.
— А вас сюда звали?
— Раз мы пришли, покоряйтесь.
— А мы не хотим. Мы здесь дома.
Содан молчал.
Обоих отвели заковать в цепи.
Низам-аддину Тимур сказал:
— Историку надо описать нашу победу.
— Я ее видел, о амир, но совладаю ли с письмом...
— Историк должен славить победителя.
— Почему, о амир, победителя?
— Иначе ваше писание противно аллаху: он один знает, кому дать
победу. Славить побежденного — значит противиться воле аллаха.
— Нужно время, чтобы понять эти слова.
Тимур, довольный своим пояснением, одобрительно кивнул:
— То-то! — и приказал проводить историка к своим ученым.
Поместившись в удобной комнате и отдохнув, победитель допустил к себе
халебского кадия, умельцев и ученых.
Он сидел. Они стояли, теснясь, вдоль стены.
Пришли и встали слева от Повелителя его кадий Абду-Джаббар, богословы
и законоведы, идущие в походе от самого Самарканда. Справа от Тимура
встали два брата, Худайдада и Тавачи. По знаку Повелителя они сели.
Халебцы остались стоять, робко ожидая своей участи.
Тимур долго молча рассматривал ученых Халеба, словно это был товар,
выставленный на продажу перед глазами, видевшими столько подвигов и крови,
столько людей и стран, красоты и бедствий, добра и зла. Под недобрым,
прямым этим взглядом халебцы застыли, теряя силы: они понимали, что
позваны на допрос и жизнь зависит от их ответов.
Наконец Тимур велел своему кадию спрашивать пленников. Абду-Джаббар
не только помнил наизусть, торжественно читал нараспев Коран, но и говорил
по-арабски.
— Спросите их, кадий... Вот за стеной еще лежат воины, павшие, убивая
одни других, кого из них аллах примет как мучеников в садах праведных:
наших ли, их ли воинов?
Абду-Джаббар перевел это пленникам.
Опустив глаза, боясь взглянуть друг на друга, они не решались
отвечать.
Но один из них повернулся к ученому Шараф-аддину, говоря:
— Вот сей ученый мудрее нас. Он глава ученых, у него много учеников.
Он скажет.
Шараф-аддин, взглянув на своих братьев по участи, увидел страх,
овладевший ими, и понял, что их судьба в его ответе. Он вышел вперед,
выпрямился и поклонился.
— О амир! Вы поставили меня в положение нашего пророка.
— Как это?
— Некогда к Мухаммеду, пророку нашему, явились трое предводителей
племен и спросили, кого из них аллах примет как праведников, если им
случится пасть под мечом врага. Один из них убивал и грабил, спеша
разбогатеть. Другой воевал, стремясь прославить себя. Третий ради чести,
чтобы возглавить свое племя, убивал старейших своего племени. Пророк наш
ответил им: «Аллах знает, я не могу решать за аллаха». И они заворчали,
недовольные его ответом. Тогда пророк наш сказал: «Не отвечаю вам, но о
воинах ваших скажу: если, доверившись вам, они умирали по вашему
повелению, веря, что умирают за справедливое дело, им место в селениях
праведных. Если они пали, веря, что жертвуют собой ради справедливого
дела, эта вера оправдала их». Так говорил Мухаммед, пророк наш, и вы,
амир, заставили меня повторить слова пророка.
Ответ показался Тимуру дерзким, но немыслимо было наказать ученого,
сказавшего, что воины Тимура и воины арабов равны перед аллахом, ибо
нельзя наказывать за слова, некогда сказанные пророком.
Тимур приподнял руку, как делают купцы на базаре, когда приподнимают
коромысло весов.
— Ваши знания заслуживают поощрения.
Он скосил глаза, как бы разглядывая колеблющиеся чаши весов.
— Я подумаю о вас.
Так он отпустил их, и они, выйдя за порог, остановились, ожидая его
решения.
Вскоре их позвали на ковер, расстеленный за порогом, и перед ними
протянули длинную голубую скатерть, говоря:
— Милостивый амир жалует вас, прося разделить с ним скудный походный
ужин.
Между тем Тимур, которому приготовили место во главе ковра,
задерживался. К его уху наклонился Худайдада и шептал:
— Царевич Султан-Хусейн, погнавшись за уцелевшей дамасской конницей,
шестой день не дает о себе вести.
— А кто пошел с ним?
— С ним семь сотен его конницы.
— Подождем! — ответил Тимур. — А пока вели Бурундуку взять с собой
тех, кто покрепче, тысячи полторы, и пускай едут следом. Может, им нужна
помощь.
Худайдада, пошатываясь от непривычки ходить пешком, ушел, а Тинзур,
подавив тревогу, собрался встать, когда пришел Бахадур, хранитель сокровищ
Повелителя, казначей, сказать:
— Добыча неисчислима, о амир! Кладовые подвала, даже конюшни завалены
сокровищами. Везде золото, золото. Не помню нигде такого прибытка.
Тимур, забыв о пропавшем внуке, поднялся.
Выйдя к соратникам и гостям, допущенным к ужину с Повелителем, Тимур
был приветлив.
Подавали огромные подносы с мясом, подавали и птиц, покрытых
дымящейся корочкой. Ни одно блюдо не повторялось, и одно было
соблазнительнее другого. Хрустя и посапывая, завоеватели наслаждались
едой, отодвигая недоеденные куски, тянулись к новым.
Только ученые Халеба, глотая слезы, не прикоснулись к изобилию,
поставленному перед ними.
ДОСАДА
Выйдя из Халеба на дорогу к Дамаску, Тимур проезжал среди тихих
безлюдных полей, мимо покинутых селений, небольших городов, где
хозяйничали передовые его отряды, успевшие сами управиться с неумелым
сопротивлением жителей, сурово расправляясь с малочисленной стражей, когда
она пыталась отстоять родные места, полагаясь более на милосердие аллаха,
чем на свою силу.
Наступила осень.
Небо темнело.
Случались холодные ночи, хотя дни сияли ярче, чем летом, и, если
ветер дул из пустыни, бывало жарко. Гривы лошадей, вздуваясь на ветру,
странно шипели, словно закипая.
Когда на стоянках калили масло для плова, горький чад из котлов
голубым отливом вливался в прозрачную ясность дня и воздух становился
домашним, милым, праздничным, заглушая повседневный смрад похода. Но Тимур
помнил, что весь этот светлый уют на исходе и неизбежны ветреные, сырые
дни, означающие зиму в Сирии.
Так в сиянии торжествующей осени выехал он на берега реки Барады,
текущей через оазис Гутах.
Вокруг густо стояли сады, там не все деревья сбрасывали листья.
Прозрачные желтые, розовые деревья перемежались с густой зеленью других.
Это напоминало осень в самаркандских садах. Он остановил войска на отдых и
решил здесь зимовать. Вести осаду Дамаска лучше было ранней весной, чем
поздней осенью и под зимней непогодой.
Возвращаться отсюда на зимовку в Карабах показалось далеко и опасно:
воспользовавшись этим отходом, арабы могли собраться с силами, и пришлось
бы многие дела начинать сначала. Тимур решил зимовать здесь. Пастбища тут
были хуже карабахских, но они были просторны.
Стан стал.
По неизменному порядку, перенятому из давних, Чингисхановых времен,
стан окружили рвом, хотя и не столь глубоким, как было в степи напротив
Халеба: больших нападений не опасались, некому тут стало нападать.
Прибыл гонец от Мухаммед-Султана из Карабаха. Войско из Самарканда
благополучно пришло и теперь остановилось на отдых среди карабахских
пастбищ, но царевича Искандера из Карабаха везут сюда, на дедушкино
рассуждение.
Когда военачальники собрались на совет, Тимур сказал им о прибытии
свежего войска из Мавераннахра. Многим из самаркандцев везут сюда разные
домашние припасы. В ожидании тех присылок старые вояки повеселели: как ни
обилен чужой хлеб, домашняя лепешка слаще. Под пылью походных дорог
шевельнулась и вспыхнула тайно теплившаяся тоска по далекому родному
очагу.
Военачальники и здесь сидели рядами, как на большом совете, чтобы
Повелитель мог мгновенно увидеть каждого, кто нужен.
Худайдада, превозмогая тяжесть в затекших ногах, поднялся.
— О амир! Свежее войско царевича отдыхает с дороги. А шли они от
Самарканда с отдыхом. А наши прошли половину вселенной, почти что каждый
день то битвы, то осады. Сон не сон, еда не еда. Что ни день, то под
стрелами, то затемно с постели на бой встают. А нынче опять впереди битвы
да осады. Сил у воинства нет. Они ведь люди. Отвести бы их года на два в
Карабах. Пускай отоспятся, отъедятся. А тогда они, належавшись, поднимутся
с новыми силами.
Повелитель отвернулся.
— Уж я это слышал!
— А надо ль спешить? Поспеем. Как с зимовки вышли, дошли до самого
этого Халеба. Все невеселые, молчат. А я вижу, о чем они молчат.
— И я вижу! И велел Мухаммед-Султану привезти из индийской добычи
серебра. Велел наладить тут чекан. Рассчитаюсь со всеми за прошлые годы и
за три года вперед дам каждому. Когда каждый сразу за семь лет получит,
все повеселеют. Запоют, запляшут. Куда велю, туда пойдут. Бегом побегут!
Худайдада, переминаясь, заколебался:
— Ну, тогда, может, повеселеют. А то уж и не знают, зачем им идти,
когда барыша нет.
Тимур укорил Худайдаду:
— Барыш?
— Надо ж им ради чего воевать.
— Из них кто похитрее, молчат, боятся проговориться. Нахватались,
награбились, а тут глаза отводят! Подвезут нам серебро, они повеселеют.
Тимур расплачивался неторопливо. Расплачивался всегда после походов,
после больших битв, когда приходилось платить меньше — меньше оставалось
получателей.
С серебром сюда везли и резвого Искандера.
Вспомнив об Искандере, Тимур нахмурился. Щеки отвисли и посинели. Их
синева казалась темней рядом с докрасна выкрашенной бородой.
Видя приступ гнева, совет забеспокоился, но Повелитель, властно
подавив гнев, сказал:
— Хорошо тут зимовать. Некуда отсюда спешить. Тут и река, и выпасы.
Надо тут строиться. Город. Мне построят дом. Кто из вас хочет, стройтесь.
Наш город. По нашему замышленью.
Вскоре выбрали большой сад. Приступили к стройке. Нашли покинутые
дворцы, римские или вавилонские. Отбирали самые белые из мраморных плит и
самые цельные из отесанных камней. Непонятные языческие надписи стесывали,
изображения срубали, и дворец Повелителя быстро рос.
Через двадцать дней он был готов.
Рядом, в соседних садах, нетерпеливо строили дворцы его сподвижники.
Проводили улицы. Отстроили место базара, ибо базар — это нутро города, без
нутра нет жизни, оно и сердце, и печень, и требуха.
Арабскую конницу, уходившую из Халеба в Дамаск, возглавил старый
военачальник Ибн Вахид.
Пока лошади были свежи, шли быстро, нагоняя по пути толпы беженцев,
спешивших уйти подальше от Халеба.
Беженцы шли на тяжело завьюченных лошадях, на мулах, многие
торопились пешком. Все упрашивали не покидать их, все боялись отстать от
своего войска.
Ибн Вахид понимал, что покинуть, оставить позади себя этих людей
означало отдать их врагу. Он уже чуял, что следом спешит погоня. Вскоре он
узнал и о том, что торопится за ним внук Тимура Султан-Хусейн, что погоня
немногочисленна — полторы или две тысячи из конницы завоевателей. Он мог
бы встретить такую погоню и отбиться от нее, но хотел увести
преследователей подальше от Халеба, где остановилось нашествие, чтобы в
битве к врагу не успела подойти помощь.
По пути нагнали двоих дамасских ученых, покинувших Халеб по указу
Темир-Таша до прихода Тимура. Они выехали на крепких мулах, и мулы были
еще бодры, но старцы изнемогали. Один из них был городским судьей, другой
— тоже законовед, но возглавлял большую дамасскую мадрасу Альд-Адиб. Их
пересадили на лошадей, освободившихся из-под воинов, смертельно раненных
под Халебом.
В тот же день пристал к коннице Ибн Вахида и Мулло Камар. Он не
решился из Сиваса идти в сторону Баязета, побежал в Халеб, но по той же
дороге, спустя недолгое время, пошло и войско Тимура. В Халебе он было
обжился, уверенный, что теперь ничто ему не грозит. Призыв Темир-Таша
насторожил купца больше, чем остальных жителей: он один тут знал нрав
Тимуровых воинов, когда они врывались в завоеванный город. Он успел купить
сильного белого осла, и тот, перебирая тупыми копытцами, мелкими шажками
теперь нес его подальше от опасных мест.
По дороге дамаскины Ибн Вахида настигли небольшое войско, человек
полтораста на отличных, но усталых лошадях. Неизвестные воины отпустили
лошадей на выпас, а сами жарили на кострах мясо, когда передовые всадники
Ибн Вахида подъехали к ним.
Воины указали на своего бека, уводившего их из страны, захваченной
Тимуром.
— Кто он? — спросил дамаскин.
— Бек чернобаранных туркменов Кара-Юсуф. Вон он у костра. Он ранен.
— Ранен? Кем?
— Среди нас и еще есть раненые. С Тимуровой конницей бились в горах.
Оттуда хотели укрыться в Халебе, тамошний Темир-Таш не пустил нас в город.
Вы, говорит, Баязетовы, уходите к нему. Уходите скорей. У нас без вас
тесно. Мы и пошли на Дамаск. Идти в Бурсу нам нельзя, лошади не вынесут.
Вот и уходим. А вы кто?
— Дамасские.
— У вас сабли хороши.
Пока так разговаривали, Кара-Юсуф поднялся с полосатой попоны, на
которой лежал, и подошел. Перевязанную левую руку он придерживал правой
рукой. Подбородок оброс бородкой. Чуть кося сближенными глазами, осмотрел
арабов.
— Вы откуда?
Он не опасался этих десятерых, когда рядом наготове, хорошо
вооруженные и смелые, поднимались и шли сюда полтораста его туркменов.
— Кто у вас над вами?
— Ибн Вахид.
— Длиннорукий?
— Ибн Вахид!
— Где он? Он моего отца знал.
— Едет позади нас.
Кара-Юсуф приказал собирать лошадей со степи, куда, стреножив, их
пустили.
Так в конницу дамаскинов вошли и туркмены Кара-Юсуфа. Золотого коня
Тимура покрыли длинной попоной, какими в походах туркмены покрывали своих
лошадей. Эти попоны служили в пути постелью, а порой шатром, когда
останавливались на отдых вдали от селений, что случалось часто. В
дождливую пору или во время песчаных бурь попону доставали из-под седла и
продолжали путь, надежно укрывшись ее плотной тканью. Попона прикрывала и
хозяйское тавро на конском крупе, только ноги и голова у лошадей
оставались снаружи.
Поехали рядом Ибн Вахид и Кара-Юсуф.
Вспоминали время, когда туркмены хозяйствовали на своих землях, когда
их стада и табуны вольно паслись на
...Закладка в соц.сетях
