Жанр: Электронное издание
DDONSKOY
...им лесом позеленело небо. Чуть
порозовело одинокое облако.
Торопя коней, они ехали по полю, густая трава полегла от тяжелой
росы, и роса уже начинала туманиться.
- Дмитрий Михайлович! - сказал Дмитрий Боброку. - Послушай землю: что
нам сулит это поле?
Боброк остановился, вглядываясь в загорающиеся облака; зоркий его
глаз приметил на востоке красную, как капля крови, звезду.
Боброк отошел от князей и лег в траву, прижавшись ухом к земле.
Долго он так лежал.
Он вернулся молчаливый и не хотел ничего сказать. Но Дмитрий
настаивал.
Над деревьями поднялась огромная воронья стая и с граем кинулась во
тьму, к западу. Боброк проводил их невеселым взглядом.
- Слышал я - на востоке вороний грай, и будто воют татарские катуни.
А на западе плачут вдовицы и невесты и трубы трубят.
Он помолчал, глядя на запад, где вершины лесов начали покрываться
розовым туманом.
- А значит сие, что будет плач в татарской стороне по множеству
убиенных. И будет в русской земле плач, но и победа. О ней и трубы трубят.
Надо биться нам, не жалея крови, не уступая, и наши трубы вструбят победу.
Тако слышалось мне, княже. Так и тебе говорю.
Они сошли с коней и стояли, немые, глядя, как медленно ползет полем
туман, как просыпаются птицы.
Со стороны стана застучали топоры.
- Что там? - спросил Дмитрий.
- По слову твоему пехоте мосты мостят. С рассветом пойдут на эту
сторону, - ответил Боброк.
Они объехали поле, и Боброк часто отъезжал в сторону, оглядывал
овраги, сходил с коня и заглядывал в те овраги. Порой, ощерив зубы, там
отбегали волки.
- Мы поставим полки меж оврагами, чтоб Мамай не смог охватить нас, -
предложил Боброк.
- Есть у них еще одна тайна: в битве всегда силы свои держать
свежими. Наши все купно бьются, а татары сменно, наших тыща, да
притомившихся, а их сотня, да свежая. Они и побеждают. Надо делить полки,
чтобы всегда нашлись свежие тысячи! - сказал Дмитрий.
- Сие выполним, - заметил Боброк и обратился к Полоцкому и Брянскому.
- Вы, братцы Ольгердовичи, стойте позади, держите Запасный полк в силе. А
мы затаимся с Владимиром. Ударим, когда наше время ступит.
Так впервые ложилась куликова трава под копыта ратных коней.
Сорок седьмая глава
БИТВА
С рассветом седьмого сентября по свежим смолистым мостам пехота пошла
в Задонщину.
Конница перешла реку в трех местах Татинскими бродами, пониже устья
Непрядвы.
К вечеру для всего Дмитриева воинства Русская земля осталась позади.
Воеводы вели свои полки на места, указанные Боброком. Каждый ставил
свой стан на то место, где определено было стоять в битве.
Дмитрий велел, чтобы воины отдали этот день отдыху.
Обозы остались за Доном, но оттуда переволокли сюда все, что могло
сгодиться: котлы, и крупу, и масло, и оружие. Лишь шатров Дмитрий не велел
ставить, будто втайне готовился идти дальше. Для ложек нашлась большая
работа. Воеводы ходили между костров и уговаривали:
- Ешьте, отдыхайте! Долго шли, отдыхайте. Надо будет - дальше пойдем.
И, пережевывая кашу, воины весело откликались:
- Пойдем!
Успели между собой сдружиться: дорога людей сближает. Жалко было б
расстаться: дорога новая, погода ведрая, товарищи разговорчивые. А в
ратных рядах шли и плясуньи, и побывальщики, и певцы, и скоморохи, и попы
с иконами впереди каждого полка - каждому утеха имелась по нраву:
затейнику - дуды да побасенки, богобоязненным - молитвы и ладан.
Кирилл не нашел Клима. Где тут искать, когда больше двух сот тысячей
пришло сюда с Дмитрием. И все подходили - сотнями, тысячами, окольчуженные
и безоружные, молодые и старые, с севера и с востока.
Кириллову ватагу поместили к Ольгердовичам в Запасный полк. Они
стояли ближе всех к Дону, оборотясь к нему левым плечом. А за их спиной
впадала в Дон Непрядва. Слева, ближе к Дону, в густом лесу таился Засадный
полк Владимира Серпуховского и Дмитрия Боброка.
Кирилл недобро смотрел туда: в случае беды засадникам до Татинских
бродов рукой подать, первыми на тот берег перескочат! Но впереди Кирилла,
растянувшись версты на четыре, густо стояли передовые полки. Впереди всех
- пеший Сторожевой князей Друцких, князей Тарусских, князя Оболенского.
Воеводами в нем были Миха _й .ла Челядин и царевич Андрей Серкиз.
В том Сторожевом полку увидел Кирилл двух схимников, и в одном из них
он узнал того рослого Александра, что некогда в Троице помог ему воинскую
пряжку на коне расстегнуть.
Сам не знал отчего, но не любо было Кириллу вспоминать ту встречу,
словно была в ней тяжесть, непосильная его плечам. И когда удивленно на
нем остановился взгляд Александра, суровый и будто безучастный к
человеческой скорби, ко всему, что проходит, и ко всему, что придет,
Кирилл потупился и замешался среди людей.
Прямо перед полком Кирилла, позади Сторожевого, поставили Большой
полк великого князя во главе с князем Иваном Смоленским, а воеводами при
нем - Тимофей Вельяминов, Иван Квашня, Михайло Ондреич Бренко и славные
богатыри - Дмитрий Минин и Аким Шуба.
Справа, прислонившись к оврагам реки Дубяка, стал полк Правой руки, а
в нем - князья Андрей Ростовский и Андрей Стародубский с воеводой Грунком.
Слева стоял полк Левой руки, а в нем князья - Федор да Иван
Белозерские, Федор Ярославский, Федор Моложский, а воеводой при них -
боярин Лев Морозов, по прозванью Мозырь.
У Кирилла в Запасном полку готовились к битве литовские князья Андрей
и Дмитрий да Брянский Роман, а воеводой их - Микула Вельяминов, свояк
великого князя.
У Микулы и числился Гриша Капустин, сюда и Кирилл пришел со своими.
Сидя у костра, каждый норовил угостить и тронуть Топтыгу, и медведь
поплясывал между котлов под Тимошину дудочку. Для смеха его опоясали
мечом, но меч оказался короток. Надели шелом, но шелом оказался тесен.
Той порой ехал среди котлов Микула Васильевич, увидел вооруженного
зверя и строго закричал:
- Чего это?
Воины растерялись, дудочка, взвизгнув, смолкла, а Тимоша оробел до
полной немощи.
- Чего это, спрашиваю! - кричал Микула. - Такого богатыря нешто так
снаряжают? Где его поводырь? Пущай немедля к оружейнику идет и сбрую по
росту получит. Назад поеду, гляну - чтоб было сделано!
И, стегнув жеребца, ускакал к Дмитрию.
Много охотников нашлось провожать Топтыгу к оружейнику. Но Тимоша
этой чести никому не уступил, сам повел. Строго потребовал:
- Мне воевода велел немедля медведя богатырем снарядить! Пошевеливай
запасами, ищи по росту.
И оружейник, косясь на лесную громадину, торопливо нашарил из-под
кольчуг кольчужину, из-под шеломов - шеломище.
- У нашего Дмитрия всякое оружие. На любой рост и возраст. Бедные мы,
что ль? Это вон Рязанский своих, сказывают, вывел в лаптях да в опорках.
Сраму боится, потому и к Мамаю идти не смеет!
- Кто те говорил?
- Наши дозорные.
Топтыге натянули кольчугу и насадили на голову и затянули ремнями
обширный, увенчанный красными перьями шелом.
- Не свалится!
Микула Васильевич, едучи назад, приказал Тимоше:
- Сходи к великому. Он любопытствовал об медведе, как я ему
рассказывал.
- Сейчас! - обрадованно согласился Тимоша.
Но едва Вельяминов отъехал, подбежал к Кириллу:
- Атаман, батюшка! Как же быть? Ведь он меня схватить прикажет! Ведь
он же меня розыску отдал!
- Кто ж схватит воина? Одурел, что ль?
- Ничего?
- Иди, не бойсь.
Кирилл смотрел им вслед. Воины хохотали, глядя, как шествует, чуть
наклоняя на сторону острие шелома, медведь.
Боброк, расставляя полки, на полном скаку осадил своего аргамака,
чтобы поглядеть на вооруженного медведя. Засмеялся и кинул из кармана
Топтыге пряник.
Расставляя полки, Боброк опять норовил, чтобы стояли они, как орел,
раскинувший крылья, и чтоб те крылья плотно упирались в непролазные овраги
куликовских родниковых рек.
Дмитрий сидел на земле рядом с Владимиром и Бренком, когда увидел
медведя.
- Э, Тимоша! - крикнул он. - Обрядил-таки своего Топтыгу?
Тимоша задрожал коленями.
- Ты чего ж, Топтыгушка, на мой двор перестал ходить?
Бренко, строго глядя на поводыря, объяснил Дмитрию:
- Я виноват - у поводыря при мне голос сипнет.
- Али виноват в чем?
- Душегуб.
Дмитрий помолчал и, раздумывая о чем-то, тихо сказал:
- О том позабудем тут.
И Тимоша кинулся в ноги Дмитрию, а Дмитрий нетерпеливо велел:
- Ты сперва попляши да на дуде сыграй. День-то вон какой...
И вдруг задумался:
- Не надо.
Когда Тимоша пресек начавшуюся было песнь, держа у губ соломенную
дудку, Дмитрий махнул ему:
- Иди играй по рати. Весели. А мне надо пост блюсти: завтра рождество
богородицы.
Владимир понял, что князь вдруг затосковал о воинах, которые, может,
последний раз послушают дуду, порадуются и падут, и уж никогда больше не
улыбнутся. Но скорбь свою Дмитрий таил, чтобы воины не печаловались, были
б спокойны и сыты.
Бренко придвинулся к Дмитрию:
- Княже! Спросить хочу.
- Об чем?
- Добро ль будет, князь Боброк впереди дружин пешую рать ставит? Ведь
они пахари, смерды, биться не горазды; падут, как снопы.
- Жалеешь, что ль?
- А какая польза, коли падут?
Дмитрий нахмурился:
- А какая нам польза, ежели дружины падут, а эти останутся? Нам -
только бы дружины устояли, а пахарей завсегда найдем.
В это время перед князем остановился древний, весь белый, как
написанный суздальским изографом, старец с длинным пастушеским посохом.
- Бодрствуешь, государь?
- Здравствуй, отче Иване. Откуда ты тут?
- А иде ж мне быть? Строгость здесь блюду, к битве готовлюсь.
- Чем биться будешь? Чего ж оружия не взял, отче?
- Сулицу брал - тяжела. Меч - тяжел. Зачем такое оружие запас? Одни
богатыри с тобой, что ли? Прежде легким оружием бились!
Дмитрий не сказал, что не оружье отяжелело, а иссякла сила в древних
руках старца.
Иван подошел ближе, брови нависали на его глаза, он запрокинул
голову, чтобы разглядеть Дмитрия, и так значителен был и строг его взгляд,
что Дмитрий встал, а следом встали и Владимир с Бренком. И, стоя на холме,
над поворотом Непрядвы, перед лицом всей своей силы, Дмитрий услышал:
- Зачем костры ночью жжешь? Надо б помене огня, да побольше застав,
да сторожей, да дозоров разослать. Темна ночь, но волчий глаз зорок, и
волчьего глаза зорче зрак врага - он сквозь ставень видит во полуночи, он
издалека и безотступно следит во полудни. Ослабеешь, оступишься,
неосторожно отворотишься - и он тут! И тщетно тогда будешь каяться. Чтоб
поздно не каяться, рано стерегись!
И погрозил пальцем.
И вдруг со слезами в голосе подошел, протягивая руки.
- Государь, сыне мой, княж Иваныч! Берегись! Ты падешь, каждый
усумнится в победе. Стой, не падая!
- Как же я смогу, отче, сказать воинам: <Братья, умрем за родину!>, а
сам останусь позади стоять? Кто ж вперед кинется?
- Прежние князья так не делали. Не их было дело биться!
- Потому и биты бывали!
- Стой крепче, Митя!
Дмитрий обнял его: в этом отжившем теле бессмертным огнем горела одна
страсть - победа над Ордой. И эта страсть шла впереди старика, а он лишь
влачился за нею следом.
Старик низко, до земли, поклонился и пошел. Дмитрий, не помнивший
отцовской ласки, давно забывший отцовский голос, смотрел, еле сдерживая
слезы, ему вслед, словно это приходил к нему отец - великий князь Иван или
дед - великий князь Иван, а не Иван-пастух.
И в сердце Дмитрия, как вещая птица Сирин, тихо запела печаль. Эта
печаль пела в нем и тогда, когда он поехал к войскам и когда вернулся
сюда, под березы.
Восьмого сентября утром, на заре, поплыл густой белый туман. Но
боевые трубы загремели в тумане, и казалось, весь мир вторит им.
Туман вскоре всплыл, а трубы ревели.
Войска поднялись, вздыбились копья, как густой лес. Восходящее солнце
озарило шеломы, и шеломы над латами, оперенные красными, шафранными и
розовыми перьями, заполыхали, как заря над голубым озером.
Западный ветер колыхнул поднятые знамена. И перья сверкнули, как
огненные струи.
И Дмитрий поехал к полкам и, ободряя их, говорил:
- Братья, двинемся вкупе. Вместе победим либо падем вмес _т .е!
Он говорил, а птица Сирин пела и пела в нем. Он созвал князей и
воевод, и, когда они собрались перед ним, он посмотрел на их седые бороды
- многие годились бы ему в отцы, а иные - и в деды, много походов они
совершили с ним. И теперь он ведет их, может быть, на смерть.
Он стоял в полном своем великокняжеском наряде, алая мантия покрывала
его кольчугу и стальной византийский нагрудник. Он кутался в ее тяжелые
теплые складки.
А птица Сирин пела, и он сказал:
- Вы знаете, каков мой обычай и нрав. Родился я перед вами, _ . при вас
возрос, с вами княжил, с вами ходил в походы. Врагам был страшен, родину
укрепил. Вам честь и любовь оказывал. Под вами города держал и большие
волости. Детей ваших любил, никому зла не искал, никого не ограбил, не
укорил, не обесчестил. Веселился с вами, с вами и горевал. Ныне ждет нас
испытание паче прежних. Кто из нас жив будет, блюдите родину. Кто падет, о
вдовах и о сиротах не печалуйтесь - живые из нас опекут их. А я, коли
паду, поручаю вам блюсти свечу великого вашего дела - крепление Руси.
Храните той свечи пламень... Не бойтесь смерти, бойтесь поражения - оно и
смерть нам несет и бесславие.
Он со всеми простился, а когда остались только близкие, подозвал
Бренка:
- Вместе с тобой мы росли. Ты как родной жил при моей матери. Теперь
надень мои одежды и стань под моим знаменем.
Бренко, побледнев, снял свои доспехи и надел доспехи великого князя,
надел его алую мантию, надел его высокий шелом. Они трижды поцеловались.
И, не оборачиваясь, Бренко сел на белого Дмитриева коня и поехал под
большое черное знамя, на котором вышит был золотом образ Спаса.
Дмитрию же принесли крепкое простое вооруженье. В белой рубахе, в
белых холщовых штанах, он ничем не сличался от простых воинов.
- Что ты делаешь? - укорил его Микула Вельяминов.
- Буду со всеми биться. Так решил, так и сделаю.
- Если ты падешь, что с войском будет?
- Так я никогда не паду, доколе есть войско! - ответил Дмитрий.
Ему подвели резвого коня, на котором любил на охоту ездить.
И поехал, и стал впереди войска в Сторожевом полку. И воины,
следившие за ним, вскоре потеряли его среди воинов. То там, казалось им,
мелькнул его шлем, то в ином месте. Каждый воин мог оказаться Дмитрием, -
так еще до битвы он стал бессмертным: доколе хоть один воин из двухсот
тысяч устоит на ногах, дотоле не падет и Дмитрий: даже последний из
бьющихся мог оказаться князем.
И тогда вновь заревели трубы, и великий орел, упираясь в овраги
развернутыми крыльями, неторопливо пошел вперед.
Рев русских труб застал татар за котлами. Опрокидывая их, давясь
непрожеванными кусками, они кинулись на Мамаев зов.
В полдень впереди, на вершине холмов, русские увидели несметную силу
Золотой Орды.
Первой, растянувшись версты на три, шла черная генуэзская пехота;
фряги, смельчаки Европы, ученики адриатических командоров, двинулись,
уверенные в себе.
Вооруженные короткими мечами, выдвинув вперед тесно сомкнутые черные
щиты, фряги шли сплошным грозовым валом, подпирая положенные на их плечи
длинные копья второго ряда. Синие перья развевались на их шишаках. Края
пехоты держались на конных татарских тысячах. Сзади, сдерживая лошадей,
молчали под лохматыми черными шапками безжалостные косоги, а через гребни
холмов переходили и надвигались густые, черные, молчаливые новые орды.
Мамай отделился от войск и в сопровождении Бернабы, Тюлюбека и
старейших мурз въехал на Красный холм, откуда раскрывалось все Куликово
поле.
Русские трубы смолкли.
Русские красные щиты поднялись.
Молча враги продолжали сближаться.
Едва не касаясь копьями о копья, остановились: не было дано знака к
началу битвы - сперва следовало рассмотреть врага, обменяться первыми
ударами.
Генуэзские ряды разомкнулись, и из косожской конницы на резвом
вороном жеребце вырвался печенег Челубей и, обернувшись к русским, понесся
вдоль смолкших ордынских рядов.
Так велик был его рост, что, стоило ему вытянуть ноги, и конь мог
проскочить между его ног. Стоило размахнуть ему руки, и левой рукой он
коснулся бы русских щитов, а правой - татарских.
Черные губы его поднялись над крашеной, красной бородой, яркие зубы
дерзко ощерились. Тяжелые оплечья скрипнули: он легко, как былинку, поднял
над собой тяжкое копье и крикнул:
- А ну! Кто смел? Смерды, лапти, солома!
Многим не терпелось кинуться на него в бой, но каждый видел, сколь
силен и свиреп этот враг. Много жизней покончит он, если дорвется до боя,
и богатыри выжидали, прежде чем принять вызов: надо было в поединке
непременно свалить врага - в том честь всего русского войска.
Тогда к Дмитрию пробрался троицкий инок Александр Пересвет:
- Отец наш игумен Сергий благословил мя в сию битву нетленным оружием
- крестом и схимой. Дозволь, господине, испытать ту силу над нехристем.
- Бог тебе щит! - ответил Дмитрий.
И, раздвигая передовую цепь, Пересвет выскакал в узкую щель меж
воинствами.
Он погнал коня вдоль русских рядов в другую сторону поля. Он мчался с
копьем в руке, и черная схима, расшитая белыми крестами, развевалась
позади воина. А под схимой не было ни панциря, ни кольчуги - грудь его
была открыта, и о грудь его бился тяжелый железный крест.
Оба одновременно повернули коней и, упершись в протянутые вперед
копья, с разных концов поля мчась между рядами войск, они сблизились и
ринулись друг на друга.
Копье Пересвета с размаху ударило в Челубеев живот, и тут же копье
Челубея пробило грудь Пересвета.
Кони присели от удара.
Мгновение спустя, распустив гриву, Челубеев жеребец поскакал прочь,
волоча застрявшего в стремени мертвого всадника.
Пересвет удержался в седле. Его конь заржал, обернувшись к своим, и
примчал всадника: обняв конскую шею, мертвый инок вернулся к своему полку.
Под великокняжеским знаменем взревела, как бык, боевая труба. И
тысячи глоток взревели, выкрикнув первый вопль битвы, и щиты ударились о
щиты, и копья затрещали о копья, и яростный гул брани, ржанья, лязга и
топота колыхнул небо над головами и землю под ногами бойцов.
Мамаева пехота ударила в середину Сторожевого полка, где бился
Дмитрий. Привычной рукой он отбил первые удары, заметил в генуэзских рядах
щель и вонзился в нее. Вокруг сгрудилась неистовая упорная схватка.
Живые вскакивали на тела раненых, но, оступившись либо получив рану,
падали сами. Не вставал никто: на упавшего кидались десятки живых.
Татары упорствовали, русские держались. Вскоре это место стало столь
тесно, что коням негде было ступить из _- .за мертвых тел. Обезглавленные
стояли рядом с бьющимися: некуда было падать; пехота задыхалась от
тесноты, толчеи, от конницы.
Щиты трещали и раскалывались, как скорлупа, от ударов. Давно в
генуэзских руках замелькали щиты русских, а в русских руках генуэзские
мечи. Давно конница билась с конницей. Давно Сторожевой полк лег над
трупами генуэзской пехоты и Большой великокняжеский полк бился на их
телах.
Кирилл, Тимоша и Гриша рубились рядом.
Трое яссов подскакали, привлеченные сверкающими доспехами Кирилла. Но
татарская либо арабская сталь его коконтаря выдержала резвый удар кривой
ясской сабли. С разбегу ясс проскакал, а Гриша подоспел схватиться со
вторым; Кирилл рухнул на третьего, оглушил его, не дал выпрямиться и
пробил его шею. Опустив руки, ясс сполз с седла.
Кирилл не поспел, когда первый ясс обернулся и ударил копьем в
Гришин _о . плечо. Гриша шатнулся, а Кирилл кинулся сбоку, сшиб ясса с седла
и, подмяв, задавил.
Гриша переложил меч из правой руки в левую и уже без щита продолжал
биться.
Новые и новые орды втекали в битву, но русские стояли тесно и твердо,
и татарам негде было развернуть ни охвата, ни натиска. Сжатый оврагами,
Мамай мог ввести в бой лишь столько войск, сколько русские могли отразить.
Тогда хан решил сломить Дмитрия ударом отборных запасных сил. С
Красного холма в битву кинулся Тюлюбек и со своими тысячами прорвался к
черному Дмитриеву стягу.
Дмитрий заметил, что тяжесть битвы сдвинулась туда. Он тоже туда
рванулся. Пробиваясь, Дмитрий видел, как Бренко, стесненный
великокняжеским одеянием, тяжело бьется с ловким татарским ханом. Дмитрий
отбил вставших на его пути татар, но на мгновенье закрыл глаза: клинок
Тюлюбека рассек Бренково чело. Черное русское знамя упало на тела павших.
Тотчас Дмитрий встал перед Тюлюбеком.
Он увидел радостное, сверкающее лицо молодого ордынца: Тюлюбек рад
был, возомнив, что убил Дмитрия!
И тогда - резким ударом меча Дмитрий снес с Тюлюбековой головы шлем.
В следующее мгновение Тюлюбеков клинок ударил по Дмитриевой руке, но
скользнул по стальному обручью.
Их кони ударились грудь в грудь и схватились грызться.
Соскользнувшим клинком Тюлюбек не успел взмахнуть: меч Дмитрия сразил
Тюлюбека.
Три часа русские громоздили тела на тела, перемешивая раненых и
убитых, чужих и своих.
Московская рать Большого полка, стиснутая с двух сторон одновременным
налетом косожской конницы, устояла. Татары, удивленные русским упорством,
откатились и всей тяжестью навалились на полк Левой руки.
Заслон из богатырей был смят татарами, и вся свободная сила Орды
хлынула в это место. Первым пал вырвавшийся вперед воевода Лев Морозов.
Полк Левой руки, яростно отбиваясь, попятился. Ольгердовичи кинули
туда Запасный полк, но золотоордынская конница, ведомая в бой Таш-беком,
перехватила и задержала Ольгердовичей.
Полк Левой руки, растеряв своих воевод, не получив помоги от
Запасного, побежал к Непрядве.
Татары, отвернувшись от Дона, врезались между Запасным и полком Левой
руки, пробиваясь на правое крыло, вклиниваясь между правым и Запасным
полком, чтобы разомкнуть их, ворваться в щель меж ними и давить их
порознь.
Федор и Иван Белозерские, Федор и Мстислав Тарусские, воевода Микула
Вельяминов и Андрей Серкиз подняли Дмитриево черное знамя и кинулись
вперед, чтобы соединить разорванные рати Большого полка и закрыть прорыв.
Туда Мамай послал последние из свежих татарских войск - конные
хазарские турки на разъяренных застоявшихся лошадях выскакали в это место.
Оба Белозерских, оба Тарусских, воевода Микула Васильевич, Андрей Серкиз,
Аким Шуба, сотня других воинов пали. Большой полк потерял связь с полком
Правой руки, и часть его побежала к реке. Бегущие воины вовлекли в свой
поток и Дмитрия.
Брошенное чьей-то рукой копье воткнулось в шею Дмитриева коня.
Дмитрий соскочил с седла и, вырвав из коня копье, пеший кинулся на
проносящихся мимо тоурменских всадников. Нежданным ударом копья он ссадил
одного из них, ухватил узду и прыгнул в еще теплое седло тоурмена.
Мельком он увидел идущего полем старца Ивана. Держа над головой
посох, как копье, он вел за собой навстречу татарам какую-то пешую рать и
что-то кричал. Вокруг него падали и умирали, а он шел, древний,
бессмертный, как народная обида.
Поворотив коня, Дмитрий принял удары напавших на него троих
тоурменов. Его спасла быстрота, с какой они мчались. Сабли их дважды
ударили по его доспехам _ - .по кованому оплечью и по шелому, но добрая сталь
выдержала, а воинам не удалось сдержать разъяренных коней, и они
пронеслись столь далеко, что уже не вернулись.
Видя развал Большого полка, Дмитрий поскакал к лесу, чтоб стать во
главе Засадных сил. Но семеро татар пересекли ему дорогу. В это время
Дмитрия увидел Кирилл. Вместе с Тимошей и раненым Гришей он помчался к
великому князю. Четверо уже схватились с Дмитрием, трое остановились в
стороне; Кирилл разглядел, как Дмитрий, круто поворотив коня, сбил одного
из всадников, но тогда трое со стороны ринулись на подмогу к бьющимся.
Кирилл с товарищами обрушился на них я остановил. Гриша одной рукой
не смог долго противиться, и вскоре татарское копье свалило его замертво.
Татарин, раненный перед тем Гришей, обрушился на Тимошу. И над головой
Кирилла сверкнуло чье-то внезапное копье. Тимоша успел перехватить этот
удар, и Кирилл, проскочив под копьями, обернулся, ударил в татарскую
спину. Тотчас же две сабли ударили по Тимоше и по Кириллу. Кирилл
выправился, а Тимоша выронил меч, свалился с седла на четвереньки и тихо,
словно хотел поцеловать землю, прижал к ней лицо. Но татарин в ужасе
осадил коня: громадный медведь, весь окольчуженный, в сбитом на ухо
шеломе, взревев, прыгнул на конский круп и, как яблоко, разломил татарина.
Татарин упал, а обезумевший степной конь, задыхаясь под непривычной
тяжестью, исцарапанный когтями перепуганного медведя, понес зверя назад, к
своему стану, прямо на Красный холм.
Дмитрий, вертя конем, долго отбивался от троих татар. Сталь его
доспехов гнулась, рвалась, но он отражал удары и нападал сам. Наконец
голова закружилась и великий князь приник к шее коня, еще сжимая коленями
потные конские ребра. Перепрыгивая преграду, конь скинул его. Какое-то
дерево мелькнуло перед Дмитрием зеленой вершиной.
Он схватил эту вершину, ветка склонилась, и, охватив белый и
скользкий ствол, Дмитрий провалился в зеленую гибкую бездну.
Три часа Засадный полк таился в лесу за речкой Смолкой.
Три часа, содрогаясь от ярости и обиды, дозоры следили за великим
побоищем.
На ветвях высоких деревьев таились дозорные, и Владимир Серпуховской,
стоя на коне под теми деревьями, кричал:
- А теперь что?
- На Большой пошли.
- Ну?
- Бьются.
- Ну?
- Ой, батюшки!
...Закладка в соц.сетях
