Жанр: Электронное издание
DDONSKOY
...я спустя Митяй выехал из Орды в Кафу, чтобы в Кафе сесть на
корабль и плыть в Византию.
Тюлюбек в знак исцеления самолично написал Митяю ярлык, и в этом
ярлыке было сказано, что хан освободил всех на Руси служителей церкви от
всякой дани с тем, чтобы реченный митрополит Михаил-Митяй молил о хане и
его родичах бога.
Вместе с Митяем выехали ордынские мурзы проводить митрополита до
Кафы, через всю татарскую землю. И с ними Бернаба.
Генуэзец силился показать, что лишь сопровождает мурз как переводчик,
но каждый из мурз понимал, что око всесильного Мамая - здесь. И око то -
генуэзец.
Один лишь Митяй охотно беседовал с Бернабой, радуясь его греческой
речи. И Бернаба следовал за митрополитом, читая Омира и Омара, и оттого
книжник и начетчик Митяй полюбил встречи с Бернабой.
Их кони резво шли в приморских степях, распустив хвосты по ветру.
Гнулся ковыль. Большие птицы садились на дальние могилы, каменные бабы
стояли на округлых курганах, и Митяй сурово смотрел на серых, высеченных
языческим резцом идолов:
- Срамота!
Но бабы стояли, прижимая к животу плоские кувшины. В степях и следа
не осталось от копыт, бивших эту вечную землю, и голоса не осталось от
племен, бившихся и кочевавших здесь. А может быть, и остался голос в
одинокой песне, что слышна была вдалеке за седым ковылем.
И Митяй дивился простору ровной земли, дивился молчаливому почету от
сопровождавших его татар. Не знал он, что ехали те мурзы в Кафу нанимать
генуэзские войска, прославленную черную пехоту. Предстояло им и с яссами
говорить и торговаться, и со многими другими, кто пожелает переложить в
свои сундуки тяжелое московское золото.
За новой силой, в чаянии новых битв, торопила коней Орда, иссякшая
воинским духом. Вечная страсть гнала татар через ветреную бескрайнюю
степь. Бернаба еще сильнее разжигал в них эту неутоленную страсть. Бернаба
жаждал золота, свободы. Он ждал счастливой минуты, когда можно будет
уложить это золото в крепкий мешок, сунуть мешок в переметную суму,
переметнуть суму через седло, крепко в то седло сесть и гнать коня в Кафу,
на пристань, на смоленый генуэзский корабль, и поднять паруса по
восточному ветру, чтоб остался восток за кормой, чтоб забыть о нем, чтоб
нежное Средиземное море, да белые камни на зеленых берегах, да лишь
смутная, как дальняя песня, память об этих местах осталась ему навек. И он
торопил коня, словно тяжелый мешок уже всунут в сумку. И ему едва хватало
терпения удерживать коней, чтоб не опережать Митяев караван, подолгу
стоявший в ожидании медленно двигавшихся тяжелых телег.
Так достигли они города Кафы, прозванного греками Феодосией.
Крым воздымал черные свои кипарисы и розовые горы в дивную синеву
небес. Вились в синей зелени каменистые дороги, и открылся простор Черного
моря, усеянный серебряными искрами.
Здесь для Митяя наняли смоленый генуэзский корабль. И Бернаба усердно
помог ему в этом. Погрузили митрополичью казну, и дружину, и спутников.
Митрополит с немногой охраной остался ночевать в городе.
Ему показали стены, спускавшиеся и громоздившиеся вверх по холмам,
четырехугольные башни, сложенные из серых громадных плит, палаты, покрытые
красным камнем, островерхую латинскую церковь с круглым, как роза, окном
вверху. Он подивился на короткополые одежды людей, на тесные их штаны:
- Срамота!
Отпуская Бернабу, он одарил его перстнем, дал серебра-кисет
московских копеек, маленьких, как рыбьи чешуйки, с изображением всадника,
вонзившего копье в змея.
- То наш святой Георгий! - воскликнул Бернаба. - У нас одна вера, и я
рад буду принять православное крещенье из ваших рук, святейший.
- Это не только Георгий, - твердо сказал Митяй, - это Русь,
пронзающая копием ордынского зверя!
Митяй щедро и ласково одарил сопровождавших его до Кафы мурз и пошел
в опочивальню, ожидая заутра отплытия.
Ночью Бернаба сбежал узкой каменной улочкой, перепрыгивая со ступени
на ступень, вниз к пристани.
Его ждали там.
Повязанный шелковым платком, черный от морских ветров генуэзец
отправлялся в Византию на Митяевом корабле.
- Готов? - спросил Бернаба.
- Одна нога уже там.
- Возьми и грузи вторую ногу.
Он достал кошелек, зеленый бархатный мешочек, и - запустил туда
пальцы. Из-под светлых серебряных чешуек показался маленький сверток.
- Это надежный яд! Аква тофана!
Бернаба подумал и, зацепив ногтем копейки, дал моряку. Подумал еще и
подцепил ногтем еще несколько чешуек, но подождал.
- Когда вернешься и все будет хорошо, дам еще. Много.
- Сколько?
Бернаба посмотрел на ладонь. Оставалось еще три чешуйки.
- Три золотых.
- Смотри, чтоб было так.
- Так и будет: три.
- Ладно.
- И не спеши: чем дальше отсюда, тем лучше для тебя.
- Понимаю.
Бернаба не спеша поднялся в город. Отовсюду звучала милая родная
речь, раздавались песни, женские голоса.
Утром с горы он видел, как Митяев корабль поднял свой двухцветный
парус. Ветер надул паруса, корабль накренился, но опытный кормчий вывернул
его из волн, корабль вышел на волю и не спеша заскользил вдоль каменистых
берегов на запад.
<Когда же настанет мой час отплывать так?> - подумал Бернаба.
И твердым шагом пошел узким, как в Генуе, переулком к дому, где
остановились Мамаевы послы.
Тридцать четвертая глава
ШАЛАШ
По-прежнему белел над шалашом лошадиный череп, голубой дым тихо
поднимался от костра в синее августовское небо. Вокруг дыма сидели Щап и
Тимоша с медведем. Среди колод расхаживал дед Микейша, собирая в бадейку
мед.
Прежде чем выйти к шалашу, Кирилл и Андрей остановились в кустах и
осмотрелись.
Кириллу показалось, что очень мал стал дед, еще ниже пригнулся к
земле, еще шире расставлял на ходу ноги. Только большая лохматая голова не
гнулась, а смотрела вверх, в небо.
- Ктой-то? - шепнул Андрей.
- Не этого бойся. А вон того, у костра, остробородого.
- А чего?
- Тот сам еще не понял, чего на земле ищет, а старик свое уже нашел.
- А ты всех людей знаешь?
- Тут всех.
Кирилл свистнул, и мгновенно Тимоша, перескочив через костер и через
Щапа, скрылся в кустах. Столь же стремительно кинулся прочь и Топтыга. Но
Щап спокойно обернулся и посмотрел на прибывших. Дед не спеша пошел к ним.
- Давно жду! - сказал дед.
Так снова начался лес.
Щап сказал Кириллу:
- Ну вот, Кирша, я твое варево ел, садись моего отведай.
- Потчуй. Только сперва Тимошу кликни, не то он сдохнет там, не
жравши. Пуглив парень. Тимо-ох!
- Вот он я!
- Ты чего ж?
- По грибы ходил.
- Твой, что ль, вьюнош-то? - спросил дед Кирилла.
- Мой.
Так сели они у костра, и каша была рассыпчата и душиста. Никто не
расспрашивал Кирилла, ожидая, что он сам найдет случай рассказать то, что
другим знать следовало, а чего не следовало знать, про то и спрашивать
незачем: все равно не скажет.
Над шалашом белел череп, костяной терем: терем-теремок, кто в тереме
живет? - А жили под этим черепом лишь те, кто умел держать язык за зубами.
Жили тихо. Временами приходили и уходили люди. Иные приволакивали
сюда запасы еды, приносили добро, и дед, которому в жизни больше ничего
уже не было нужно, это добро надежно хранил.
Андрей не отставал от деда на пасеке.
- Мед меду рознь, - поучал дед. - Иной год подсед бывает. То мед!
Чист, светел, как слеза. Под соты посудину поставишь, он в нее из сотов и
натекает, А цельный али подрезной, он, понятно, не так чист. А все чище,
чем подкурной, - это мы с тобой сходим, в лесу поищем, рой найдем да
подкурим. Он хоть сорен и сед, а свой вкус имеет. Иной раз такой попадет,
что дух захватывает. Это уж - откуда пчелы росу брали. С крушины берут -
мед отстоится густой, крупитчатый, твердый. С гречи - он красный, по цвету
видишь. А в Казани мне липец довелось отведать, так тот, как ладаном
прокурен либо елеем, - пахуч и легок, сладостней ярого и душистей подседа.
Андрейка слушал, помогая деду окуривать колоды, бегал за бадьями,
точил нож.
- Разумному - мед во здравие, - поучал дед. - А беспокойному - на
пагубу. Я искусен был меды парить. С водой его разведешь, духмяных трав
вложишь, замажешь в корчаге да и в печь на вольный дух. Иной раз так
упарится, крышку рвет. А то на ягодах можно переварить - на смородине, на
рябине. Малиновый тож хорош. С того меду жизнь слаще. Истинно рекут: с
медом и золото проглотишь, да и беду съешь.
- И то во здравие?
- Знамо: во здравие, ежели тоску с себя скинешь.
Неторопливо, спокойно бродили они среди пчел. И ни одна не коснулась
их злым жалом. Лишь иногда в волосах запутывался их полет, и дед бережно
освобождал пчел, и они улетали беззвучно.
И еще говорил дед:
- Как мала капля, несомая пчелой. Незрима глазу, непостижима уму. А
мы полным ковшом черпаем мед, столь обильно принесли пчелы. Так и дела
людей - незримо, непостижимо дело каждого, но неси свою каплю. Землю свою
люби, сыне. Когда-нибудь расскажу о себе, увидишь меня. А сейчас еще млад,
не все уразумеешь.
Однажды Щап поманил Тимошу, и, оставив Топтыгу на приколе, они ушли
по утренней росе на Пронск.
Прошло несколько дней. Кирилл рыл к зиме землянку. Андрейка
расспрашивал деда:
- А ты волкудлаков видел?
- А их нешь отличишь? Они не клейменые.
- А как волкудлаком обернуться? Ты знаешь?
- А как? Надо среди леса найти пень, голый, чтоб вся кора уж с него
спала. Воткнуть в тот пень нож, перекувырнуться через него, и станешь
волком. Порыщешь ты волком, захочешь опять человеком быть, беги назад; как
увидишь нож во пне, забеги с другой стороны и опять через тот пень. И
опять ты человек. Если ж, не дай бог, унесут тот нож, а ты еще рыщешь,
прибежал, а ножа нет! - то беда: останешься волком навеки. Вот те и весь
сказ.
- А ты не пробовал?
- А мне зачем? Я и так всю жизнь как волк рыщу: всю жизнь по пятам за
мной гнались, вот только тут и нашел покой. Да и то лесной, волчий покой.
- А за что, дедко?
Дед Микейша посмотрел на Андрея строго:
- Млад, неразумен еще!
В лесу раздался крик. Дед затаился, выжидая.
Из кустов вырвался бледный, изорванный Тимоша.
- Ой, страсти!
- Чего?
- Ой, страсти! Щапа сюды волокут.
- Кто?
- Ватажники, свои.
- Далеко ль?
- Сейчас тут будут.
- А чего с ним?
- К Пронску обоз шел. Татарский. Мы по нем двинули, а у них мечи -
они на нас. В рубке Щапа искровили.
- А татары?
- Нету их, обоз весь наш.
- А ватага-то у вас велика ль?
- Пятеро. Да один там остался. Да один вроде Щапа изрезан. Трое их
сюды ведут.
- А чего ж ты сбег?
- Сказать?
- Сказать.
- Ой, страшно там!
- Чего?
- Мало ль чего?
Микейша послал Кирилла:
- Встрень, Кирша. Трое двоих не дотянут.
- Иду.
Он ушел в деревья, во мрак, вслушиваясь в каждый хруст, в каждый
шорох. Не раз его отводили лоси. Наконец он услышал хруст валежника.
Он помог им дойти до пасеки. Там дед велел положить раненых. Он всех
прогнал, остался с ними один, варил какие-то корни, обмывал раны отваром,
налагал осиное гнездо на свежие порезы, присыпал золой.
Изрубленная голова Щапа и рана, пересекшая лицо, зарубцовывались.
- Кровь вернется. Смирно лежи. Рану открой ветру, пущай обдует. Поешь
медку.
- Горько чегой-то!
- То не простой мед. Пей.
Добыча Щапа была богата. Плотные ковры, китайские цветистые шелка,
серебряные длиннохвостые птицы па голубых шелках, рукояти мечей,
изукрашенные по серебру черными мелкими узорами; ножи, усаженные
самоцветными каменьями; седла, разрисованные алыми цветами поверх зеленого
лака; седла, окованные серебряными узорами, серебряные чаши, увитые
непонятными надписями. Одну из них долго вертел в руках дед.
- Вот, - сказал он, - написано: <Издревле были и дни и ночи, звезды
на небеси, как и ныне. Ныне ступаем мы, попирая прах возлюбленных, живших
давно до нас>.
- А ты разве грамотен? - спросил Андрей.
- Русской не обучен, а шемаханскую разумею. Многое там пережил.
- Верно написано! - задумчиво сказал Кирилл.
- Как это может быть верно - не рукописанье, а какие-то дождевые
черви начеканены! - усомнился один из ватажных. И даже встал: - Не может
истины быть у татар! Истина? А они ж злодеи! Какая ж истина?
- Откуда им брать слова! - заговорил Тимоша. - Русского, нашего,
слова и то не могут понять. А у нас слова самые простые.
- А чудно ты бьешься, Тимоша, - сказал ватажник. - Кинулся на купцов,
только искры из-под пят сверкали, а то вдруг в самую горячку запрятался в
воз, дерюгой накрылся да и затих.
- Ой, страшно стало, как я ему голову снес!
- А не ты б ему, он бы тебе.
- Он же меня не трогал!
- А не было б их, - сказал дед, - татар тех, жили б мы своим трудом,
в городах, в каждой руке бы держали дело. А ныне города оскудели, ремесла
иссякли, иные места в пустыни обращены. Откуда ж брать жалость на них,
ежли у них нет к нам жалости?
Потом дед оглядел всех и строго спросил Щапа:
- А тое добро как делить будете?
- Ровно. Все разложим, ты его до времени схоронишь. Ежли из нас кто
выпадет, долю отдашь по его воле. А свою волю каждый тайно те скажет.
- Исполню.
- По хлеб надо на Дубок идти. К зиме запасти надо.
- То и по снегу достанем! - успокоил дед. - А до времени запасенного
хватит.
Вечерело. Кирилл лежал в кустах, глядя в небо, и обдумывал свою
жизнь: утолил свою страсть, и люди отступились; ради своей жизни убил
гонца, и вот ввергнут в лес; а когда за Рязань бился, рязане приняли его,
как своего; князь выдал, да и то таясь от народа, есть ли подвиг или такое
дело, чтоб сбить с себя тяжелую цепь?
Он думал, вспоминал, совершил ли когда добро, за которое добром бы
ему отплатили. И какое еще надо совершить, чтоб смыть с себя зло?
Он думал, но мысли плыли, как облака, меняя свои очертания, а то и
вовсе растаивая в небесах.
Дед и Щап отошли, оборотясь на темнеющий восток, стали рядом на
колени, и дед сказал:
- Клянусь те сохранить добро твое вцеле, сколь сил и разума хватит.
Иному, мимо воли твоей, не передам, сам не соблазнюсь, по смерти твоей не
утаю.
И, пригнувшись, поцеловал землю.
Клялся и Щап соблюсти благодаренье деду и тоже склонился к земле.
Страшную, нерушимую клятву дали они друг другу, ибо все может отступить от
человека, но земля не отступит - из нее вышел человек, в нее и вернется.
Тридцать пятая глава
ЦНА
Стоял теплый осенний туман, и лесную дорогу густо засыпала светлая
сырая листва. Огненная лиса отбежала с дороги и остановилась,
принюхиваясь.
Дмитрий проехал лесом, сопровождаемый Бренком, дьяком Внуком,
Тютчевым, отроками, подьячими и небольшим отрядом дружины.
Вскоре меж деревьями проблеснула тихая Цна, и на взгорье, завидев
Дмитрия, ударили в колокола.
От города полем шли любутские жители с иконами, попами, хоругвями. С
полей, где еще стояли неубранные скирды овса и крестцы ржи, бежали женщины
в красных и синих сарафанах, мужики в длинных белых рубахах или черных
поддевках. Дмитрий думал, глядя на смердов, что не пестры, не ярки русские
одежды - туман ли их глушит, краски ли таковы. И хорошо, спокойно ему
стало, что так тепел и пасмурен день, что так тихи людские одежды, что
негромок звон колоколов.
Когда передние любутчане дошли до Дмитрия, он сошел с седла, сошли и
его спутники. Они все остановились среди поля, клирошане расставили
полукруг икон, попы вышли вперед и запели.
Ладанный дым таял в тумане, ветер не задувал свечей, колокол не
умолкал. Дмитрий во все время молебна стоял прямо на колком жнивье,
запахнувшись в красную епанчу, пока брызги с кропила не окропили его
лица, - тогда он строго помолился и подошел ко кресту.
Но, прежде чем дать Дмитрию крест, поп сказал недолгое привечальное
слово: рад, мол, город Любутск, что государь Дмитрий Иванович не забывает
рабов своих, жалует на свой Ценский погост суд судить, слушать нужды и
горести Любутска-города.
Поп говорил, а Дмитрий глядел поверх ею головы: в небе курлыкали
журавли, видно, слетались в отлет. Но туман застилал их, лишь голоса их
плыли высоко на волнах тумана. Вдруг Олегово имя заглушило и журавлей, и
колокола; Дмитрий посмотрел прямо в попову бороду.
- Год минул, как высокоумный Ольг Рязанский прибегал сюды, ища у
Любутска себе от татар защиты. И Любутск того Ольга прикрыл, памятуя, что
течет в нем русская кровь от благоверного Святослава Черниговского. Но
крепок город наш тобой, господин! Тобой! К тебе прибегает наш город, ты
нам - покров, ты - наша сила...
<Да этот ведь поп тогда мне письмо писал!> - вспомнил Дмитрий.
Он приложился к иконам и поклонился народу. Затем попы пошли назад:
за ними вслед иконы на людских плечах медленно тронулись к городу. Дмитрий
поехал позади икон, а за Дмитрием тронулся его двор, дружина, любутчане, а
вслед любутчанам возвращавшееся с пастьбы городское стадо - молчаливые,
усталые коровы, крикливые печальные овцы и пастух, опирающийся на высокий
посох.
Дмитрий въехал в Любутск, поднялся к погосту. Ему натопили княжую
избу, где повседневно жил ценский пристав. После лесной сырости было
хорошо войти в сухой жар избы. Спутники Дмитрия разместились по всему
погосту, а дружина - по городу.
Стало смеркаться. Зажгли светец. Пристав хлопотал об ужине.
- Не осуди, государь, - разносолов печь не умеем. Ухи сварили.
Дмитрий взглянул на пристава:
- Знал, хитрец, чем князя порадовать.
- Да слыхал, что ты до окской ухи охоч.
Пар над ухой вставал до потолка, и пахло разварившимся луком; внесли
на блюде стерлядей, и Дмитрий брал рыбу, а ухой захлебывал.
Повременив, к Дмитрию присоединились поснедать Бренко и Тютчев.
Великокняжеский дьяк Внук с подьячим, писарями и слугами поместился во
дворах причта и отведывал разносолы у попадьи.
Когда кончили и стали собирать со стола, к Дмитрию попросился
Софроний.
- Ты разве здесь?
- За семьей приехал. Она сюда с Рязани сбежала да и осталась.
- А в Москве-то тебе всего дали?
- Сполна. К посольскому боярину приставили.
- Там тебе место.
- Я б хотел, да просить робею, летописанье вести. К списанию
летописных книг приставить.
- Разум твой изощрен ли в том?
- То-то, что изощрен: в Рязани писал, да невместно писать Рязань, а
на события взирать глазами московскими.
- Ты нешь москвитин?
- Сердцем с тобой, княже.
- В летописанье разум надобно щедро держать. Разум подобен закрому:
иной полон пшеницей доверху, а в ином лишь по углам остались зернышки, да
и те проросли. А полный закром иной ключник щедро держит, полной мерой
оттуда черпает, а иной хранит, боится зерно выронить, и закрома его хоть и
полны, да зерно в них слежалось, прогоркло, мышами пропахло - копнешь, а
из зерна-то дым идет. Так и летописанье. Надо закром свой полным иметь да
ослобонять его, чтоб новому зерну место расчистить. Разумеешь тако? Ступай
ко Внуку, он хоть и недавний дьяк, да разумен, найдет те место. Скажи - от
меня.
После ухи Дмитрий был добр.
- А не рано ль рязанца пускать к московской грамоте? - спросил
осторожный Бренко. - Сперва б спытать.
- Мыслишь: не рязанское ль око промежду нас бродит? А пущай. То Ольгу
страшно: он на полушку купит, а на рубль прихвастнет. А Москве больше
таиться нечего: коли заглянет твое око за тын, увидит - Москва сильнее
того, чем кажется. Этого ли таиться? Татар не чтим, тоже не таимся, на
Воже с ними об этом перемолвились. Пущай око, пущай поглядят, смирней
станут.
- Ну, коли так, пущай.
И вскоре Бренко заснул, разомлевший от окской стерляди да избяной
жары. Пристав нерешительно расталкивал его, чтоб подстелить под него
перину.
Они разлеглись на широких белых скамьях и не слышали ни петухов,
кричавших среди туманной ночи, ни пастухов, игравших в берестяные трубы на
заре.
Но Дмитрий проснулся рано и вскочил сразу. Отроки уже знали его
обычай и держали наготове ковш ледяной воды. Дмитрий обмылся ею - лицо
раскраснелось - и вышел на крыльцо глянуть, как разгорается заря.
Во двор уже сошлись люди, кому предстояло судиться на княжом суде.
Иные лениво жевали, сидя у стены. При виде Дмитрия еда остановилась у них
поперек горла, они испуганно повскакали с мест, кинулись от страха бить
лбом землю: никак не ожидали видеть князя столь рано, да одного, запросто.
- Да полно кланяться! - рассердился Дмитрий. - Как засужу вас,
накланяетесь. А сейчас садитесь, ешьте, чтоб с пустым брюхом перед князем
не стоять, этого не люблю - робеть будете. А москвитин о робости забыть
должен.
И, хлопнув дверью, ушел.
- Он у нас такой! - поучительно сказал один из Дмитриевых воинов. - С
ним говори, будто сам ты князь, и он те слушать будет. Своих людей высоко
держит!
- А милостив ли?
- К виновному?
- Ну, ежли, скажем, малость провинился?
- Берегись!
- Ух!
- Чем виноват-то?
- Упаси бог, это не я!
- А кто ж, коли не ты?
- А почем ты знаешь, что я?
- Вашего брата насквозь видно.
- Упаси бог. Засудит?
- Вконец.
- О, господи! Я ему все скажу, пущай как хочет. Как на духу, за это,
может, смягчит?
- Непременно.
Наступило время суда.
Дмитрий сел на крыльцо, а перед крыльцом во дворе сели бояре, стала
стража, начался опрос. Дмитрий молча слушал, словно был в стороне, но, ища
правды и милости, истцы и ответчики обращали свои слова мимо бояр ко
крыльцу. Дмитрий же слушал, ни словом не вступая в суд.
Разобрали два дела о дележе. Приступили к делу о потраве; жалобился
молодой крестьянин, пришедший сюда на поселенье с рязанских земель.
- Здешние забижают. Ежели какой оброк, тягота, шлют меня без череду.
А вон Есей зарится на мое поле. Я ж то поле разделал, оно нынче как перина
хорошая, он и уговаривал: отдай да отдай, я, мол, тут исконный, а ты, мол,
рязан, тебя, мол, ветром сюды придуло. Нет, говорю, не дам: покопай себе
землю сам так, коли сил станет. А он мне горожу растворил да на овес моих
же овец запустил. Я его не обидел, так чего ж он?
Есей был тот самый, что с воином говорил. Он распетушился и кинулся к
судейскому столу.
- А видал он, как я его огород ломал? - Но вдруг взгляд его скользнул
по крыльцу, и он, потупившись, тихо договорил: - Очень уж обидно было, вот
я и разгородил.
Дмитрий спросил сверху:
- Чего обидно?
И все обернулись к нему. Есей, помолчав, ответил:
- Одно слово - виноват. Помилуй, государь.
Дмитрий спросил рязанца:
- Ты давно тут?
- Третий год.
- На три года прощаю те всякую дань и всякую тяготу. Стань сперва на
ноги. Чего ж пристав смотрел, дал тебя в обиду? А что потравлено, то
сосчитай. Есей тебе за то заплатит сполна и немедля - он тут исконный,
найдет. А что злобствует да горожу ломает, за то дать Есею плетей, чтоб
наперед помнил - мне все дети любы: и те, что в возрасте, и те, что
новорожены, что исконные, что новожилы. Тако решено.
Воин, будто дорвался, ринулся на Есея и уволок его, приговаривая:
- Счастье твое, что раскаялся, а то б беда.
- Сам чую. Спасибо тебе.
Рязанец же, уходя следом, попрекал Есея:
- То-то и оно-то! А он: рязан да рязан. А какой я рязан, ежели сам
князь Московский за меня стоит!
Приступили к делу звонаревой вдовы. Дело было тоже о потраве, а
потравил ее огород сам пристав.
- Чисто татарва прошла! - визжала вдовушка. - Лук кверху пузом
торчит. От капусты одни кочерыжки осталися, морковь теперь надо клещами
тащить, всю ботву съел.
- Пристав? - спросил Дмитрий.
- А то кто ж! Бык здоровенный, все на мое вдовство зарится.
- Аз не зарюсь: ты глянь на себя! Кто на тебя позарится! Она на меня
поклеп, государь, возвела за то, что не зарюсь.
Дмитрий усмехнулся. Любил такие речи.
- Пристав, я тебя о том не спрашивал. А городьба-то добрая ль?
- Да какая ж городьба при моем вдовстве... - женщина всхлипнула.
Пристав опять ввернул:
- В судебнике речется: огород ставится около поля - семь жердей
добрых да два кола. Чтоб скот не мог вломиться, а овцы - пролезть. А около
гумна, сиречь на овоще тож, огорожа должна стоять девяти жердей, добрая.
- А какая скотина-то у тебя? - обратился Дмитрий к вдове.
- А никакой у меня нет!
В это время во двор прискакал всадник, быстро прошел к крыльцу.
- Государь Дмитрий Иванович, весть есть, дозволь сказать.
- Иди в горницу.
Дмитрий вошел в избу и выслушал: корабль Митяя миновал крымские
берега, ветер был попутен, и море кротко. Уже увидели берега Византии, как
митрополит внезапно занемог и скончался.
- Не убит ли?
- Нет, сказывают, на теле следов нет.
- Не съел ли чего?
- У него из Кафы был повар. Не должно б быть. Фряги нам не
супротивники. Хотели тело в Цареград везти, да фряги отговорили: нехорошо,
мол, будто мертвец в митрополиты ставиться прибыл. Сгрузили в барку,
погребли в Галате.
- Ступай.
Дмитрий побыл один: это был удар, но кем нанесен? Были у Митяя среди
монахов враги, но неужто же и спутники были ему врагами?
<А боярин Кочевин куда смотрел? Ожирел, заспался. А я думал - книжен,
велеречив, учен, доглядит. Вот и учен, а делу враг. Проморгал>.
Гневный и молчаливый, снова вышел он на крыльцо. Словно другими
глазами увидел все.
- Так ты речешь, вдовица, что своего скота не держишь?
- Куда мне с моими силами!
- Тогда ты, пристав, поставь вокруг ее овощей городьбу сам: чья
скотина, тому и городить. А у кого скотины нет, тому городиться не от
кого. Да чтоб огород был по твоему слову, как сам ей вычитывал, - по
девять жердей меж двумя колами. Да чтоб сполнено было немедля, сам
догляжу. А овощь ей, кроме лука, со своих гряд отдашь, сколько потравлено.
А лук давно пора было с огорода собрать; ежели ко времени не собрала, сама
виновата. А что говорил похул
...Закладка в соц.сетях
