Жанр: Электронное издание
ГЛАВА ПЕРВАЯ
...льства, уже во
время большевистского режима, немцы подошли к Петрограду
на расстояние 25 миль,- что стало причиной отъезда всех
союзных миссий из Петрограда,- Терещенко и другие бывшие
министры были выпущены из Петропавловской крепости.
Уйдя в подполье на несколько недель, Терещенко удалось
пройти через линию фронта [гражданской войны] в Швецию.
Он сказал мне, что до середины лета прожил в Норвегии, на
ферме, принадлежавшей одному из его подчиненных. Он сказ
ал также, что намерен пройти к Колчаку (как курьер русского
посланника в Швеции, Гулькевича), а если не удастся, хотел
бы поехать в Америку. Я обещал дать ему паспорт в Америку,
но он все еще был в Архангельске, когда мы ушли оттуда
6 ноября 1918 г.
Позже, в Ловдоне, я слышал, что он находится в Стокгольме".
В книге Фрэнсиса перепечатано официальное заявление,
которое Терещенко сделал союзникам после своего вступления
в должность министра иностранных дел, где была изложена
программа российского правительства (и его самого): всеобщий
мир, без аннексий и контрибуций, прочные связи с союзными
державами, отрицание возможности сепаратного мира
("ни одна партия не ищет его"), опубликование тайных соглашений
царского правительства с союзниками ("народ должен
все знать при демократии"), расширение и укрепление доверия
между Россией и союзниками, взаимная помощь, война
оборонительная, не наступательная, и освобождение немцами
занятых ими стран.
"Тройка" или "Триумвират": Керенский, Терещенко, Некр
асов,- или, как его иногда расшифровывают - Терещенко,
Некрасов, Коновалов (вокруг Керенского), показывает
с несомненностью, что членов тайного общества объединяло
нечто более сильное и прочное, чем профессия, политическая
партия или родство. Что, действительно, было общего между
Керенским, профессиональным юристом и политиком,
членом трудовой партии, и баловнем судьбы Терещенко,
балетоманом, молодым купеческим сынком, который сегодня
- издатель модных авторов, завтра - балетный критик,
послезавтра - министр иностранных дел великой державы?
Или между инженером-путейцем, автором акта отречения
вел. кн. Михаила Александровича от трона Некрасовым
(окончательная редакция В.Д. Набокова), "попавшим", по
выражению Церетели, "в сети демократии, ищущего связи
с ней, хоть он и не социалист" и - председателем Военнопромышленного
комитета, миллионером-текстильщиком
Коноваловым, который на Московской бирже, в банках, на
своих фабриках (где, как говорили тогда, он выстроил для
своих рабочих больницу), чувствует себя как дома, а вот
в министерском кресле, после нескольких месяцев,- все
еще в гостях? И где найти таких других четырех людей, которых
объединяло бы что-то, о чем они не могли сказать
даже близким, и что держало их крепче, чем полковая служб
а, спортивная команда, родство по крови?
У Николая Виссарионовича Некрасова одна блестяшэя вдея
сменялась другой: он хотел сделать ген. Маниковского военным
диктатором, он хотел организовать дворцовый переворот и дать
волю "социальной общественности", он хотел создать Союз
Союзов и центром его сделать квартиру Коновалова. В 19151916
гг. он, играя в заговорщики, называл себя "дирижерской
палочкой заговора"^ Котда Керенский вышел в премьеры, он
был назначен вице-премьером,- это значило, что если Керенский
на фронте, то Некрасов делается председателем Совета министров.
Бьюкенен думал о нем, как о сильном и способном
человеке, который мечтает стать главой правительства. Милюков
называл его предателем. В 1917 г. Некрасов больше всего на
свете хотел сблизиться с Контактной комиссией, осуществлявшей
связь между Петроградским Советом и Временным правительством.^
Он был повсюду: около Маклакова, около Астров
а, даже около Шульгина: он звал его в ложу, но Шульгин (как
и Мельгунов) отказался от чести. Еще в марте 1916 г. он мечтал
единолично создать "высший орган", который будет "штабом
общественных сил России". Он советовал "обращаться вниз,
а не наверх" - это Милюков с отвращением называл "поиграть
в революцию". Керенский с фронта (в июле) пытался телеграфно
требовать его ухода, но он в это время, во второй коалиции,
чувствовал себя прочно, как тов. председателя Совета министров
(т. е. Керенского) и никуда не ушел. Борьба с Керенским,
зависть к нему,- все это уметалось в нем. Затем пришел Октябрь.
Как мы теперь знаем, Некрасов работал как инженер на постройке
Беломорско-Балтийского канала (1929-1932). В конце
1930-х тт. он исчез. Впрочем, небольшой след остался: он положил
в архивы одну бумагу, тде изложил кое-что о самом себе,
01917 годе, о масонстве. К сожалению, эту бумагу прочел и обр
аботал не историк, а советский "беллетрист", который "художественно"
подал материал. Историки опасливо цитируют
здесь и там его строки, а советская критика тяжеловесно и сердито
обругала его. (Яковлев. "1 августа 1914").
К истории получения партией большевиков так называемых
"немецких денег" - сначала в Швейцарии, а затем в России
- история масонства не имеет прямого отношения: открытие
государственных архивов Германии и опубликование
самого факта в подробностях ответило на все эти вопросы: немцы,
как говорится, "делали ставку" на русскую революцию,
рассчитывая, что пораженческие настроения в ней достаточно
сильны, и что революционная Россия заключит с ними сеп
аратный мир (а с союзниками Германия справится и одна).
Вывод из этого был сделан: они подкупали, стараясь это делать
не слишком заметно, пораженческую левую печать, без труда
переводили деньги в Женеву, и нашли канал, после приезда
Ленина в Россию, в апреле, переводить их в Петербург. Но член
Временного правительства, Досточтимый Мастер Павел Никол
аевич Переверзев, с помощью Г.А. Алексинского, в прошлом
- большевика, а теперь ярого анти-ленинца, решил
разоблачить этот подкуп. Они в газете Бурцева "Общее дело"
напечатали все, что знали, несмотря на то, что Керенский
и другие министры требовали от них (временного) молчания.
Газета Бурцева была на время закрыта по приказу Временного
правительства, а Переверзев отставлен от своего места министр
а юстиции и прокурора Петроградской судебной палаты.
Переверзев считал, что выводя большевиков "на чистую воду",
он может предотвратить их выступление - оно началось на
следующий день, 3 июля.
Некрасов и Терещенко были с Керенским полностью согл
асны. О поступке Переверзева позже писали многие: Милюков,
французский посол Нуланс, Половцев, Никитин и др.
Но лучше всех определил поступок Переверзева И.В. Гессен:
"Когда Переверзев доставил газетам данные, уличавшие Ленин
а в государственной измене, Некрасов поспешил дезавуиров
ать Переверзева, который и вышел в отставку". (Архив русской
революции, кн. 22, с. 370).
Переверзев в эмиграции был окружен какой-то особой холодностью
своих коллег по партии, но не по ложе: будучи масоном
33ш, он был верен тайному обществу с его самых первых
лет - его имя можно найти уже в списках 1908 года.
А в Парижском архиве хранятся приглашения, рассылавшиеся
братьям за подписью шести Мастеров, среди них на первом
месте его имя. Он всегда был страстным сторонником
сближения обоих Послушаний, если не их слияния.
В конце сентября 1917 г., за месяц до Октябрьского переворот
а, член к.-л. партии, юрист и дипломат Борис Эммануилович
Нольде, на одном из очередных заседаний ЦК кадетской
партии, которого он был членом, произнес краткую, но
сильную речь. Он старался убедить аудиторию, что быть за
мир, стараться добиться мира,- не значит искать сепаратного
мира. Этот парадокс не мог убедить большинства его товарищей
по партии, но присутствовавшие в этот вечер Аджемов,
Винавер, Добровольский и В.Д. Набоков поддержали его.^
Они считали, как и он, что "пора свернуть с путей классического
империализма",- к этому их привело семимесячное
скольжение Временного правительства вниз. Формула Нольце
в последний трагический месяц России была: "или разумный
мир, или торжество Ленина". Но дороги к разумному миру не
было, и не было сделано ни шага в этом направлении.
Нольде принадлежал к удивительной породе русских людей,
говорю "русских", потому что в мое время в России
(и потом в эмиграции) главным фактором, которым определял
ась национальность человека, был язык. Не религия, как
в Индии, не происхожцение, как в США, а язык, и ни европейски
образованные балтийские бароны, ни евреи, празднов
авшие свои праздники, ни армяне, ходившие в свою церковь
(Невский пр., против Гостиного двора - там теперь склад мебели),
ни другие "меньшинства", как их называют в Западном
мире, родившиеся в России, не сомневались, что они прежде
всего русские,- в этом вовсе не было ложного или ненужного
патриотизма,- скорее это относилось к языку и к паспорту,
который давался русским подданным.
Удивительной в Нольде была какая-то особенно прочная
связь культуры и цивилизации (тогда эти два понятия значили
разные веши),- знание шести языков, юридическое образов
ание (Петербургский университет), дипломатическая карьер
а, интерес к музыке, литературе, живописи, и его ощущение,
в любой гостиной, в любом городе, свободы и собственного
достоинства.
В эти последние недели перед Октябрем Нольде бывал на
собраниях и у Г.Н. Трубецкого, и у бывшего тов. министра
Нератова, и у Родзянко - Москва и Петроград как-то сблизились
в хаосе происходящего, поезда летали туда и сюда,
в вагоне-ресторане засиживались до полуночи, просыпались
в Клину. В Петербурге встречались все те же,- Набоков,
58
Терещенко, ген. Алексеев, вернувшийся в к.-д. партию и не
имевший в эти месяцы должности в правительстве Керенского,
и Коновалов, живший теперь в Петербурге, и даже Маклаков
перед тем как уехать на свою новую должность в Париж.
До войны Нольде был выучеником Сазонова,- это была
серьезная школа; в марте 1917 г. он заменил Половцева (дел
авшего военную карьеру), как тов. министра иностранных
дел. Позже, в эмиграции, Нольде написал свои воспоминания
и книги о франко-русских отношениях, и в одной из них
он, несмотря на свою принадлежность к тайному обществу
и 33ш, писал:
"Уход Милюкова из состава Временного правительства
30 апреля 1917 г. обнаружил глубокий кризис: этот уход был
вызван совместными усилиями Керенского и Альбера Тома"
("Далекое и близкое", с. 139-155).
Был ли Нольде радиирован, или сам ушел из масонства,
узнать из документов Парижского архива мне не удалось.
Петр Александрович Половцев из дипломатов попал весной
1917 г. на должность комиссара Петроградского военного
округа, при командующем ген. Корнилове, которого он очень
скоро заменил на этом высоком посту, когда сам был произведен
в генерал-майоры. Он был масоном 33ш, членом Верховного
Совета Народов России, Досточтимым Мастером
в "Северном Сиянии". Он начал свою карьеру в дипломатии
благодаря родственным связям. В 1905 г. он вступил в должность
помощника военного атташе при русском посольстве
в Лондоне (послом был тогда А. К. Бенкендорф).
Попав в ложу. Половцев немедленно начал называть
братьев-масонов "младотурками", тем самым не нарушая
клятвы, но играя на пороге ее нарушения. Он оказался в окружении
масонов "Северного Сияния" и Военной ложи: Якубович
а, Туманова, Энгельгардта, Пальчинского и других,
примкнувших в марте 1917 г. к Керенскому. До этого, пишет
Половцев в своих воспоминаних, он "не знал разницу между
с.-р. и с.-д." Младотурки все были "за Алексеева" и "против
Брусилова". Верховский тоже считал себя младотурком -
никто против этого не возражал. Все они делали быструю
карьеру, с мая они образовали вокруг Керенского кольцо, которое
постепенно начало распадаться в августе.
После июльских дней Половцев отдыхал в своем имении,
а затем вернулся в Петроград. Хотя он и был доволен тем
фактом, что "младотурки воцарились повсюду", но что-то
в настроении столицы не понравилось ему. Он критиковал
Керенского за слабость в подавлении июльского восстания,
хотя сам отпустил на волю арестованного Каменева и других
большевиков, боясь что Петроградский Совет с ним, Половцевым,
"расправится". Со своего высокого поста он был смещен,
положение на фронте ему тоже не нравилось; 16 сентября
он уехал на Кавказ и после многих недель скитаний, гражданской
и партизанской войны, стал начальником штаба Дикой
дивизии,- так называлась теперь Кавказская туземная конн
ая дивизия, объединившая кабардинцев, дагестанцев, чеченцев,
ингушей и татар.
В 1918 г. он начал искать выход для себя. Выход был
один - бежать за границу. Это оказалось сложнее, чем он
предполагал, но в конце концов, спустя много месяцев, он
оказался в Афинах. В Париже у него были крепкие родственные,
масонские и дипломатические связи. Он приехал в Париж
1 декабря 1920 г. и напечатал в популярной тогда газете
"Эко де Пари" статью, где рассказал сенсационные, но совершенно
неверные вещи о Керенском, младотурках и самом
себе, и спутал Керенского с Черновым. А затем уехал на постоянное
жительство в Монакское княжество. Ему в это время
было 46 лет.
Блестящая военная карьера была и у Петра Акимовича
Пальчинского, но, в отличие от Половцева, у него не было
высокой масонской степени: в Военной ложе он не успел до
нее дойти. Глядя на кривую восхождений этих молодых полковников,
а потом - генералов, невольно думаешь о судьбе
этой группы людей, молодых, энергичных, честолюбивых,
у которых не оказалось в конце концов ни карьеры - длившейся
всего несколько месяцев,- ни каких-либо реальных
достижений. Они оказались вне русской реальности, взлетели,
как метеоры и погасли, не успев покрасоваться перед
публикой и краткий срок, со всеми своими чинами, повышениями
и отличиями.
По образованию Пальчинский был горный инженер,
в марте его выбрали в Исполком Петроградского Совета.
Затем он был назначен помощником генерал-губернатора
Петрограда, кадета Кишкина, до того - министра торговли
и промышленности во второй коалиции. После того, как
Пальчинский был начальником связи между Исполкомом
и ген. Корниловым, приказом Временного правительства он
был назначен председателем Специального Совещания Совет
а Обороны. После дела Корнилова, в сентябре, Керенский
назначил его военным губернатором Петрограда.
Как член Специального Совещания, он был со всеми вместе
арестован в Зимнем дворце в ночь на 26 октября и просидел
в крепости несколько дней. Судя по книге Солженицын
а "Архипелаг Гулаг" (т. 1, с. 308), он был расстрелян в лагере
в 1929 г.
Пальчинский был внешностью похож на Керенского, как
впрочем, и Верховский. Этот последний в своей книге воспомин
аний пишет об одном вечере в ресторане Кюба, гце Гучков
требовал себе для заговора "твердых людей". Пальчинского
в этой сцене Верховский называет "Сухотиным". Он прошепт
ал на ухо Верховскому: "Во главе с Крымовым, Гучковым
и Терещенко!". Этот факт остается загадочным, но этого недост
аточно, чтобы причислить Верховского к масонству и включить
его имя в список масонов 1917 г. Тем не менее, об этом
человеке необходимо сказать несколько слов.
Верховский в самом прямом смысле слова "бежал из правительств
а". Половцев причисляет его к "младотуркам", Верховский
сам говорил в интимном кругу о масонстве (когда он
объяснял нежелание ген. Алексеева ехать в Англию и Францию
тем, что Алексеев "боится тамошних масонов"). Все говорит
за то, что он состоял в ложах, но в архивах Франции
и США нет следа этого. Возможно, что он был радиирован
именно за бегство из правительства, как некоторые из тех,
которые в начале октября 1917 г. искали возможности сепар
атного мира.
В сентябре - октябре он был назначен военным министром.
До этого он командовал Московским военным округом.
Он, как и ген. Маниковский, был лишен всякой инициативы.
В июле 1917 г., во время первого выступления большевиков,
он, будучи комиссаром Балтфлота, отказался послать четыре
миноносца в Петроград, по распоряжению Временного правительств
а. Он как будто бы одно время сочувствовал Гучкову,
а затем - Корнилову. 28 августа он был выставлен Петроградским
Советом кандидатом на пост военного министра.
Подробности его выхода из Временного правительства, его
драматическое выступление на последнем заседании (после которого
он был отправлен в отпуск "по болезни"), глубоко поняты
и прекрасно освещены в интересной книге Рекса Уэйда. УэйД
напоминает, что в конце сентября - начале октября не только
Нольде и другие кадеты уже сомневались в необходимости
и возможности продолжения войны, но даже Терещенко, видимо,
переживал глубокий кризис в этом вопросе, и пришел к заключению,
противоречащему его прежним просоюзническим
настроениям. Верховский уехал в отпуск, и газета Бурцева "Общее
дело", где об этом было напечатано, была на время закрыт
а. (Wade. "The Russian Search...", с. 121-141).
Офицер Генерального Штаба, учившийся до этого в Пажеском
корпусе, Верховский в начале 1917 г. был в Крыму и
был близок с Колчаком. "Фразер, любящий крикливые эффекты",-
писал позже о нем Н. Кришевский (Архив русской
революции, кн. 13). Мельгунов считал его "подозрительным
авантюристом, который пробирается в Наполеоны" ("Воспомин
ания и дневники", с. 226). 24 октября по Петрограду разнесся
слух, что Верховский провозгласил себя диктатором,
а Троцкий - военным министром (там же, с. 228). После Петроп
авловской крепости Верховский постепенно стал делать
карьеру, оставшись в Советской России.
В 1919 г. он поступил в Красную армию, стал профессором
Военной академии, а впоследствии написал рад книг, мему
арных и по военному делу.
Среди этих военных, занятых больше своей карьерой, чем
будущим страны, выделяется человек их поколения и их положения,
который не позволял называть себя "младотурком", хотя
и был масоном. В начале своей карьеры Владимир Бенедиктович
Станкевич был членом народно-социалистической партии
(которая позже называлась народно-трудовой), к которой прин
адлежал и сам Керенский, и подавляющее большинство членов
"Северной Звезды" (Устава Великого Востока). Как и Пальчинский,
он оказался с первых дней Февральской революции
в Исполкоме Петроградского Совета, до последнего дня, т. е. до
25 октября, состоял в нем и был верен Керенскому. Он был литовцем
и полонизировал свое имя, а выехав из России, стал
Владко Станка. Он никогда не был пораженцем, в отличие от
большинства членов Исполкома, но уже 22 марта 1917 г. он на
заседании Исполкома говорил о необходимости искать пути
к миру. 28 марта он там же поддерживал идею обороноспособности
русской армии. Его отношение к Временному правительству
было инотда двусмысленно, но всегда ответственно.
Как весь Петроградский Совет (за ничтожными исключениями),
он требовал коалиционного министерства. Образов
анный, владеющий языками, он в начале революции был
в чине поручика и бьи повышен, когда Керенский назначил
его в мае комиссаром ставки Главковерха. Скоро он шагнул
еще выше, став комиссаром Северного фронта.
Бывший член III Гос. Думы и секретарь ее трудовой фракции,
он до 1917 г. редактировал, вместе с Н. Сухановым, "Современник".
В своих "Воспоминаниях" он писал:
"Какого-нибудь участия в заговорщицких кругах того
времени я не принимал. Лишь в конце января 1917 г. мне
пришлось в очень интимном кружке встретиться с А.Ф. Керенским"
(с. 64). Летом он был две недели начполитотдела
в кабинете военмора.
Он, несомненно, был в Петроградском Совете правой рукой
(ухом и глазом) Керенского. Он сопровождал Главковерха
на фронт в июне, Войтинский и Филоненко были его помощник
ами. Он называет четырех лиц, "игравших главную роль"
во время дела Корнилова - Керенский, Савинков, Некрасов
и Филоненко,- все четверо были масонами одной и той же
ложи.
В тех же воспоминаниях, написанных умно и талантливо,
описывает Станкевич тяжелое впечатление, которое на него
произвел уход из правительства Верховского: он "ушел по болезни,-
пишет Станкевич,- 19-21 октября 1917 г.", а "Терещенко
остался на своем месте", и тогда он, Станкевич,
"окончательно понял, что России нужен мир".
Отъезд Керенского в Гатчину накануне Октябрьского переворот
а имел под собой основание:^ он предполагал соединиться
с войсками, идущими в помощь Временному правительству
в Петроград. Комавдовал этой частью ген. Владимир
Андреевич Черемисов, который в последние часы 25 октября
сговорился в Гатчине с большевиками. Он уже летом проявлял
свои симпатии к ним, когда менял распоряжения Керенского
Корнилову. Тем не менее, и вероятно потому, что Петрогр
адский Совет в своем большинстве поддерживал его, он
не был смещен - факт отчасти загадочный, и несомненно роковой.
Так он и оставался главкомом Северного фронта. Его
роль в Октябрьском перевороте темна и нуждается в расследов
ании. Кто и когда ввел его в Военную ложу, не установлено.
С одной стороны, он говорил, что немцы отходят, и что
"наша армия жаждет наступления", с другой - не повиновался
Керенскому и тем самым помогал Ленину.
Прошлое его было не совсем обычно: в 1915 г. ген. Черемисов
бьи ген. квартирмейстер Пятой армии (Двинск), и за
"неприятности" был отстранен от должности. Видимо, его репут
ация от этого не пострадала: ген. Алексеев, когда уходил,
рекомендовал ген. Черемисова (а также Духонина и ген. Головин
а) Керенскому, вместо себя. Это рассказывал многим
В.В. Вырубов, который хорошо знал Черемисова и одно время
служил под его началом. "Он всегда был левым генералом",
писал о Черемисове Станкевич ("Воспоминания", с. 224).
Он был также кандидатом на пост главнокомандующего
в корниловские дни (август 1917), и только Бурцев открыто
обвинял его в левизне, в то время как Коновалов старался
провести его на пост начальника штаба Верховного главноком
андующего (т. е. Керенского). Об этом также пишут и Мельгунов,
и Маргулиес. Этот последний, который вообще точен
в своих мемуарах, сообщает: "Гатчина была взята обратно
у Юденича [через два года, в 1919 г., во время гражданской
войны] большевиками. Операциями против нас руководил
ген. Черемисов". (Том 3, с. 73). И далее: "На гатчинском напр
авлении маневрирование большевиков под командованием
ген. Черемисова было очень удачно" (там же, с. 104).^
Можно предположить, что в 1919 г. его вернули в Красную
армию, когда Юденич угрожал Петрограду, а до этого некоторое
время он был не у дел: - вскоре после Октябрьского переворот
а, как сообщает советская история, Н.В. Крыленко сместил
его. (Архив русской революции, т. 14, с. 146-147).
Князь Григорий Николаевич Трубецкой, младший брат
Сергея и Евгения и дядя известного пражского лингвиста Никол
ая Сергеевича, был московским масоном еще задолго до
первой войны. Его брат, ректор Московского университета,
был другом Ковалевского." В начале своей карьеры Григорий
Трубецкой был "мирнообновленцем", т. е. членом партии,
к которой принадлежал Ковалевский. В 1917 г. Трубецкой
стал директором канцелярии при ставке Верховного главноком
андующего при министре иностранных дел, т. е. связывал
две различные сферы российского правительства. Таким обр
азом он оказался близким сотрудником и Керенского, и Терещенко,
иначе говоря - представителем этого последнего
при Керенском. Он, видимо, был большим идеалистом, в традиции
Трубецких, и считал, что возможен союз между Керенским
и Корниловым. Позже он стал эмигрантом во Франции,
жил в Кламаре, под Парижем, окруженный "гнездом Трубецких",
и выстроил небольшую православную церковь на своем
участке. Его имя - в Парижском архиве.
Один из министров третьей коалиции Временного правительств
а, Сергей Николаевич Третьяков, сын владельца
картинной галереи в Москве, был членом Совета газеты Рябушинского
"Утро России" и занимал место председателя Московской
биржи, а также был товарищем председателя Военнопромышленного
комитета. При Временном правительстве он
оказался председателем Экономического совещания, а позже
- министром торговли у Колчака. Он бьи расстрелян немц
ами в Париже во время Второй мировой войны, как советский
агент. Было доказано, что он в конце 1930-х гг. помог
ген. Скоблину, похитившему ген. Миллера, председателя
Общевоинского Союза (белой армии), в его преступлении.
Его квартира находилась на ул. Колизэ над квартирой, принадлеж
авшей Общевоинскому Союзу, и у него был микрофон, по
которому он слушал, что происходило внизу, в канцелярии
Союза. В вечер, когда генералы белой армии допрашивали
Скоблина, Третьяков у себя в квартире слышал, как постепен5-2640
но допрашивающим становилось ясно, что Скоблин играл
ведущую роль в этом деле. Третьяков понял, что Скоблин сей-
час бросится из квартиры вон. И в момент, когда Скоблин
выбежал из дверей Союза и вбежал на площадку Третьякова,
тот уже стоял у открытых дверей, спасая его от неминуемого
ареста. Генералы сбежали вниз,- полагая, что беглец выбежал
на улицу, и не подозревая, что у него есть укрытие в том же
доме. На улице его не оказалось. Он был немедленно переправлен
в сов. Россию, где был либо расстрелян, либо сослан -
дальнейшая судьба его осталась неизвестной. ("Новый журн
ал", ь 144, с. 31, см. также "Последние новости", 19381939
гг.: "Процесс Н.В. Плевицкой").
Никому не было легко принять изгнание, остаться без родины,
которой они готовились служить, но особенно тем,
предки которых служили России около 300 лет. Русское слово
"служить" несет на себе сложную и прочную ауру. Кн. Павел
Дмитриевич Долгоруков в изгнании одно время думал обратиться
прямо к Ленину и спросить его, нельзя ли ему, Долгорукову,
как-нибудь "служить" новому государству. Изгнание
для него оказалось совершенно не по силам. Другой шаг
он сделал за много лет до этого, и он тоже был ему не легок:
он был посвящен в тайное общество, он решился стать масоном.
В начале этого века среди кадетов (не говоря уже об октябрист
ах) было немало людей, которым этот шаг казался трудным,
может быть, даже рискованным для их внутреннего спокойствия
и совести. Принимая во внимание их титул, их
класс, роль их предков в русской истории, а иногда и их религию,
мы не знаем, и вряд ли узнаем, как пришли к такому
решению Трубецкие, Долгоруковы, Шаховские, и сколько
длились их колебания: дать клятву, которая превосходит по
значению все остальные клятвы, включая
...Закладка в соц.сетях
