Жанр: Электронное издание
yddiana
...ешения. Но затем много лет Искусство
избегало меня, словно в наказание.
Халид выглядел усталым, потерянным, голос звучал глухо. Передо мной сидел
не бог, не гуру; в его словах чуствовалась огромная горечь. Халид поднял на
меня глаза: они светились совершенно земной теплотой.
- Пойми: путь Искусства тяжел и страшен. Он заставляет страдать и не
сулит никакой награды. Ты идешь, потому что слышишь зов, потому что не
можешь иначе.
Приняв путь сердцем, свернуть с него невозможно. Можно только выбирать.
- Из двух зол - меньшее?
- Ты ошибаешься - большее. Самое большее. И умирать в глубоком осознании,
но без всякой надежды.
Мы долго молчали. Халид подошел к окну; шумела молодая листва, вдали
завывали троллейбусы и автомобили. Наступала ночь. Я почувствовал себя
скверно: похоже поднялась температура.
- Я прилягу, - сказал я Халиду. - Что-то мне не по себе. Если хочешь,
посиди здесь.
Халид подошел ко мне и взял за руку.
- Твое тело сейчас очень встревожено. Клетки получили совершенно новый
опыт и не готовы его переварить. Возможно, ты заболеешь, но это нормально.
Постарайся ничего не предпринимать, можешь только пить воду. Все пройдет. Я
буду навещать тебя. - С этими словами Халид тихонько вышел.
На какое-то время я заснул, но скоро проснулся от нестерпимого жара. Тело
горело, от головы к ногам волнами ходила лихорадка. Это напоминало горячий
холод, однако симптомов гриппа или отравления не было совершенно. Прошла и
головная боль. Оставался лишь жар; его источник сидел глубоко внутри, как
будто кишки варились в кипящем котле. Дыхание стало горячим, участилось
сердцебиение.
Я нашел градусник и измерил температуру: 39,8! Помня о наставлениях
Халида, я напился кипяченой воды и снова лег, провалившись в глубокий
сумрачный бред. Мне мерещились белые кони - огромный табун мчался прямо
сквозь меня, а я стоял, скованный ужасом. Мне снился Ужас с большой буквы -
нечеловеческий, дремучий, как будто принадлежащий не мне, а прапамяти
человечества, всех живых организмов.
Ужас был неизмеримо больше меня, я терялся в нем, как песчинка, вернее, я
был песчинкой - частицей вечного круговорота.
Проснувшись, я снова потянулся к градуснику. 40,5 - безжалостно показывал
он. Я слабо позвал Халида, но его не было рядом. Стояла глубокая ночь.
Теперь уже наяву мне сделалось страшно - я боялся умереть. Дышать стало
очень трудно, воздуха не хватало, легкие разрывались. Я свесил голову с
постели - так, вроде, было получше, и вспомнил о мистических болезнях
сибирских шаманов, когда они в горячке получали магические знания. Пора
явиться животному силы, подумал я, но вместо этого новая волна жара хлынула
в голову. "Огненная трансформация", - снова пришло в голову, но выдержать ее
я был не в силах. На градуснике стояло 41. Я умирал, и Халида не было рядом.
Из последних сил я полез в тумбочку и нащупав упаковку шипучего аспирина,
заставил себя проглотить двойную дозу. Почти мгновенно я уснул.
Разбудил меня Халид, и смотреть ему в глаза было очень стыдно. Он
дотронулся до моего лба и все понял.
- Испугался? - с улыбкой спросил он. Я промолчал.
- Ничего. Трудно выдержать искушение смертью, трудно покориться ее
призыву.
- Ты хочешь сказать, что я мог действительно умереть? - замирая, спросил
я.
- Да, - ответил он кратко.
- И ты знал это и не пришел мне на помощь?
- Я был рядом с тобой все время, но ты не знал об этом. Однако я
предпочитал не вмешиваться.
- Предатель, - злобно прошипел я. - Сволочь и предатель! Убирайся. Хватит
с меня вашего Искусства, я сыт им по горло! Я хочу быть нормальным
человеком, понимаешь - нормальным!! - и бешенство с новой силой охватило
меня.
Халид спокойно наблюдал припадок, напевая себе под нос мелодичную песенку
- что-то вроде колыбельной. Его лицо выражало заботу и ласковую грусть.
Понемногу я остыл и попросил прощения.
- Перестань, - беззлобно сказал Халид. - На пути Искусства невозможно
быть готовым к испытаниям. Ты не сделал ничего дурного, просто выбрал Жизнь,
хотя мог пойти путем Смерти. Смерть задала тебе вопрос, и ты ответил на
него.
- Халид, что такое смерть?
Он почесал в затылке.
- А сам-то ты как думаешь?
Я вспомнил Бродского: "Смерть - это то, что бывает с другими". Халид
положил голову на руки и слегка прикрыл глаза. Пауза продолжалась довольно
долго, наконец он произнес:
- Никогда не слышал более точного определения. А что он еще написал, твой
Бродский?
Я вспомнил любимые стихи:
Не следует настаивать на жизни Страдальческой из горького упрямства.
Чужбина так же сродственна отчизне, Как тупику соседствует пространство.
Халид был искренне удивлен.
- Поразительно! Я совсем не знаю русской поэзии, но этот человек - гений!
Он постиг Искусство в совершенстве, хотя, возможно, и не знает об этом.
- Бродский недавно умер, - перебил я и рассказал что помнил из биографии
поэта. Затем мы снова вернулись к разговору о смерти.
- "Смерть - это то, что бывает с другими", - процитировал Халид. -
Вдумайся!
Ты можешь увидеть ее по знакам, которые она подает. Смерть разрушает твой
мир, и только твой, но ты никогда не сможешь этого принять, потому что тогда
наступит конец твоему миру, и принимать будет некому.
- А как же принятие смерти на пути Ножа?
- Это совсем другое дело, и ты испробовал его на себе. Человек Ножа
открывается смерти и ждет ее решения - со страхом и осознанием, но полностью
расслабленно.
Смерть проходит мимо или забирает его. И в том, и в другом случае он
свободен.
Таков путь Смерти.
- Расскажи мне о нем.
- Путь Смерти нельзя назвать отдельным путем. Вспомни Джима Моррисона -
он экспериментировал с наркотиками, алкоголем и сексом, разрушал свое тело,
но достиг вершин вдохновения. Моррисон упустил только одно обстоятельство:
на пути Смерти нет иного божества, кроме Нее. А он выбрал музыку. Искусство
Ножа - это постоянный диалог со смертью. Близко к этому лежат тантрийские
практики, особенно шиваизм и учение Матери Кали. Но об этом - в другой раз.
- А что такое путь Жизни?
- Это - Рам. Шутовство, танец, наслаждение, экстаз. Громкий смех надо
всем миром.
- "Раскаты моего хохота сотрясают Небо и Землю", - процитировал я
чаньского патриарха.
- Приблизительно так. Но и здесь присутствует смерть - правда, в ином
обличье.
Смеяться над миром и собой можно тогда, когда бренность и несерьезность
всех вещей стала очевидна. А это и есть смерть.
- Путь Человека - это путь Жизни?
- Смотря в какую сторону он тебя заведет. Помнишь, я говорил о выборе?
Выбор - это смена концепций. Так ты сменил "страх опоссума" на "страх
койота". В английском языке есть отличное выражение: "Change your mind". В
общем, это означает "взгляни с другой стороны", но если перевести буквально,
- "смени свой ум". Это потрясающая фраза! Смени свой ум! Не забывай это
делать регулярно: два раза в день, утром и вечером, как чистить зубы. Иначе
ты будешь без конца блуждать в дебрях идей и суждений.
ГЛАВА 2. САНСАРА Я подарил Халиду свой томик Бродского. Он читал его дня
три-четыре, а затем, восторженный, прибежал ко мне.
- Я же говорил, что этот человек постиг Искусство в совершенстве! Читай!
- он ткнул книгу мне в руки. - Читай, и научишься гораздо большему, чем я
могу тебе дать. Ты верно чувствуешь, но еще далек от постижения духа
Искусства. Вот слушай:
Когда оно, а не - увы - мы Захлестнет решетку променада И двинется под
возгласы "не надо", Вздымая гребни выше головы, Туда, где ты пила свое вино,
Спала в саду, просушивала блузку, Круша столы, грядущему моллюску Готовя
дно.
Он сделал эффектную паузу. Я знал эти строки наизусть, но ничего
особенного в них не замечал.
- Учись! Это совершенное осознание пути Человека. Все преходяще, все
стремится к началу. Чего стоит один "грядущий моллюск"! Мы ничего не значим,
мы - морская пена, и моллюск ничем не важнее нашего. Он просто придет туда,
где мы, как нам казалось, жили, и его жизнь будет настолько же безразлична
мирозданию, как и наша. Не пытайся понять головой! Ты слишком много знаешь,
слишком много читал,
- Халид был очень взволнован. - Поразительно: сокровище можно найти там,
где ожидаешь меньше всего. Спасибо тебе за книгу.
- Халид, - начал я очень серьезно. - Я не совсем понимаю, что ты
вкладываешь в понятие путь Человека. Иногда ты отрицаешь философию, иногда
словно цитируешь какого-нибудь Канта или Нагарджуну.
- Кого-кого? - Халид смачно расхохотался. - Кто такой этот Нагарджуна?
Твой дедушка? Или ты читал Канта?
- Перестань ерничать, - скривился я. - Канта я не читал, а Нагарджуна -
буддийский философ.
- Черт с тобой, не буду. Я пришел не за этим. У меня для тебя есть
прощальный подарок.
- Прощальный? - насторожился я. - Как тебя понимать? Мое обучение
окончено?
- Обучение не может быть окончено - я только что тебе наглядно это
продемонстрировал. Но наши встречи подходят к концу. Ты выбрал путь
Человека, и я должен преподать тебе последний урок.
Я искренне опечалился. За несколько месяцев Халид стал для меня
совершенно родным человеком. Я не назвал бы его своим другом или учителем,
но более близко к сердцу я никогда никого не допускал. Предчувствие утраты
совершенно лишило меня сил, в глазах стояли слезы.
- Ну-ну, - с легкой издевкой произнес Халид. - Ты уже большой мальчик. Я
хочу, чтобы ты шел своей дорогой с легким сердцем и более того - сам
стремился как можно скорее избавиться от меня. Сейчас ты по привычке
цепляешься за "учителя", но ты - не утопающий, а я - не соломинка. Взгляни
на себя - ты вырос!
В глубине души я знал, что Халид прав. Я чувствовал себя вполне
самостоятельным и свободным; он бы прав - я вырос и стал другим. Никогда бы
не подумал, что несколько месяцев могут так изменить человека; ум
отказывался верить, но мне было плевать на ум. Я чувствовал крылья за спиной
- они готовы были раскрыться.
- Все! - резко скомандовал Халид. - Довольно самокопаний. Сядь и
попытайся расслабиться. Нам предстоит неблизкий путь. Вернись к ощущениям
тела: как лежат руки, как чувствует себя позвоночник, комфортно ли шее.
Почувствуй стул под собой, перекладины спинки. Вспомни о "пустом лице" - оно
тебе пригодится. Что ты чувствуешь в ладонях - тепло или прохладу? Поищи
положение, в котором ты бы ощущал себя максимально удобно.
Я завозился на стуле и принял весьма комфортное положение.
- Теперь подумай о времени. Согласись, когда ты чего-то ожидаешь, оно
течет медленнее. Если ты прислушаешься, то услышишь тиканье своих наручных
часов.
Через некоторое время звук станет громче - ты уже знаком с этим
состоянием.
Обрати внимание на глаза: взгляд расфокусирован, но может уловить
малейшие различия между предметами. Еще раз вернись к телесным ощущениям. А
теперь попытайся осознать все сразу: видимое глазу, звуки и, скажем,
давление спинки стула. Выбери один зрительный объект, один звук и одно
тактильное ощущение.
Сосредоточься на всем сразу, но следи, чтобы ни одно из чувств не
захватывало инициативу.
Мне удалось все сделать довольно легко, и я вошел в очень легкое,
прозрачное состояние. В отличие от всех испытанных мной трансов, я был в
полном осознании и мог контролировать свои действия.
- Двинемся дальше. Представь себе длинную дорогу. Это дорога твоей жизни.
Она где-то началась, и где-нибудь окончится. Ты стоишь у края дороги. Это
твое здесь и сейчас.
Я вспомнил сцену из одного американского фильма: у края пыльной дороги в
пустыне стоят ноги в поношенных ковбойских сапогах. Мне понравился образ, и
я вошел в него.
- Представил? Хорошо. Теперь поверни голову и посмотри куда хочется - в
начало или в конец пути. Что ты видишь?
Я взглянул в начало. Там громоздились белые горы и какие-то стороения, но
дорога была прямой и ровной. Самого начала я не разглядел: оно терялось в
туманной дымке. Я повернул голову в противоположную сторону: дорога была
тоже прямой, но на ней стояли огромные черные арки, наподобие римских,
бросавшие устрашающую тень. Начало было гораздо приятнее. Я пересказал
видение Халиду.
- Отлично. Теперь почувствуй дорогу сердцем: это и есть твоя жизнь, твоя
судьба. Именно по ней тебе предстоит идти, здесь тебя ждут победы и
поражения, радость и горе. Ты выбрал этот путь, и ты пройдешь его до конца,
чего бы то ни стоило. Такова жизнь.
Я рассматривал дорогу. Она была ровной и пыльной. Стояло высокое
сверкающее солнце, скудная растительность на обочине высохла и безжизненно
опала. Небо безразлично простиралось от горизонта до горизонта. Равнодушие,
подумал я, невыносимое равнодушие мира.
- Мы можем сейчас двинуться по этой дороге к началу или к концу. Куда бы
ты хотел пойти?
- К началу, - ответил я, взглянув на белоснежные горы.
- Вспомни какое-нибудь важное событие, происшедшее с тобой за последнее
время.
- Коза, - не задумываясь произнес я.
- Отметь на дороге эту веху и перенесись туда.
Сцена принесения в жертву козы предстала передо мной во всех
подробностях. Я обозначил ее на дороге ножом, воткнутым в землю.
- Теперь вспоминай по очереди все важные события и двигайся от вехи к
вехе, сколько бы времени это ни заняло. Найди точку, с которой начинаются
твои воспоминания. Когда найдешь, остановись.
Жизнь пролетала передо мной, как в кино, - пусть это сравнение будет
банальным.
Разрыв с родителями, поступление в университет, выпускной в школе,
гепатит и больница, первый класс, детский сад - я двигался все медленнее и
медлнее, пока не подошел к "точке отсчета". Моя память началась со сцены
купания в детской ванночке: мыло попало в глаза, я плескался и плакал, а
бабушка вытирала мне голову полотенцем. Потом меня вытерли, плотно обернули
чем-то и понесли в кроватку. Боль и страх сменились ощущением блаженства.
- Сколько тебе было лет? - спросил Халид.
- Не помню, - ответил я. И действительно: мои воспоминания почти не были
связаны с возрастом. Точно я помню только две даты: в четыре года мне купили
санки, в восемь лет я любил визуализировать желтую сияющую восьмерку.
- Что ты видишь на дороге?
- Все очень смутно. Какие-то деревья.
- Зеленые или сухие?
- Зеленые. По-моему, тополя. Еще пух летит.
- Можно ли посидеть под деревом?
- Да, - и я присел.
- Посиди некоторое время, соберись с мыслями. Может быть, ты почувствуешь
какие-нибудь перемены в теле.
Я увидел себя под деревом как бы в уменьшенном варианте: тело и лицо были
взрослыми, но сами размеры существенно уменьшились, как у гнома. Мне можно
было дать от силы года два. Я рассматривал дорогу. По обочине пробивалась
травка, но было набросано много всякого сора: тарелки, битые бутылки,
остатки еды. Воздух был относительно чист, но пух упорно лез в глаза. Не
было ничего, связанного с конкретными воспоминаниями или тем, что мне
рассказывали родители.
- Ты готов идти дальше?
- Да.
- Тогда просто иди по дороге, наблюдая все вокруг. Увидишь что-нибудь
интересное - остановись и разгляди.
Дорога была узкой и грязной. Кое-где ее пересекали ржавые железнодорожные
рельсы, как в фильме "Сталкер", да и сам пейзаж сменился на "сталкеровский".
Я словно бы входил в "зону". Преобладали рыжеватые оттенки; почва выглядела
сухой и растрескавшейся, воздух был насыщен каким-то газом, вдыхать который
было совершенно невозможно. Я остановился, чтобы перевести дух.
- Не пытайся оценивать то, что видишь, - предупредил меня Халид. - Все
это метафоры, как во сне. Их не нужно разгадывать. Успокойся. У всякой
"зоны" есть вход и выход. Есть ли здесь выход?
- Думаю, да.
- Как его найти?
- Не знаю.
- Подумай. Оглядись вокруг, понюхай воздух.
Действительно, откуда-то тянуло тонкой струйкой свежего воздуха. Я пошел,
шмыгая носом, как собака, и вскоре увидел широкие ржавые ворота. Они были
как-то предательски открыты. Я попытался выйти, но не тут-то было! Ворота не
выпускали меня.
- Что делать? - спросил я Халида.
- Вспомни, что ты управляешь ситуацией. Это твой сон, и ты в нем хозяин.
Вперед!
Внезапно я осознал, что все увиденное - чистейшей воды фантазия. Я мигом
разрушил ворота и вышел на свежий воздух. Вокруг простиралась бескрайняя
равнина. Здесь путь кончался.
- Вот мы и дома, - сказал Халид. - Ты еще не вошел в матку, ты еще не
сделал свой выбор, ты никто и нигде. У этого места нет названия. Ты стоишь
перед самым началом. Еще не поздно изменить решение. Вдруг оно было
ошибочным? Подумай.
Равнина была прекрасна: она цвела всеми оттенками радуги и благоухала.
Волшебные цветы дотрагивались до моих ног и колыхались от легчайшего
ветерка. В ультрамариновом небе расли и распадались облака, напоминавшие
доисторических зверей и птиц. Я мог расти до самых небес и опускаться ниже
самого маленького цветка, быть всем. Это чувство захватило меня, и я начал
терять рассудок.
Внезапно я почувствовал зов. Он шел из-за горизонта и резонировал в самом
сердце. Нечто звало меня, требовательно и властно. Оно не было угрожающим,
но я чувствовал, что этот зов и есть то, ради чего я и пришел на эту
прекрасную равнину. Я покорился зову, и что-то сдалось, как будто умерло
внутри. Это что-то было мелким и мелочным, жалким и в то же время злым. Как
я раньше не замечал его паучьей власти! Вернее, оно не умерло, а сдалось
вместе со мной, стало травой, небом и ветром. "Дай миру быть", - послышался
голос, и я вернулся домой.
Вероятно, это и было сущностью пути Человека - преклонить колени перед
зовом своей судьбы, сдаться, умереть и родиться снова. Когда я открыл глаза,
Халида уже не было в комнате.
идти по пути Искусства самому, хотя до сих пор я толком не представлял себе,
что и как нужно делать. Впрочем, поначалу я не слишком задумывался о таких
вещах. Меня охватила эйфория; я не жил
- я летал на крыльях. Мир казался беконечной игрой радуги, отношения с
людьми сделались легкими и теплыми, удача сама шла в руки, и мне оставалось
только нагибаться, чтобы срывать ягоды, которые расли прямо у самых дверей.
Волшебное чувство дружелюбности мира пленило меня. Хотя ни одна из важных
проблем, например, деньги или отношения с родителями, практически не
решилась, я избегал думать об этом.
Но как-то вдруг эйфория окончилась, уступив место мучительной тоске и
депрессии.
Я осознал, что исчерпал свою дозу адреналина, и мир вновь сделался таким
же, как был: серым в крапику, полным проблем и страхов. Кураж прошел; я
возвратился в "свою тарелку". Вряд ли в моей жизни случались большие
разочарования. Руки опустились; нахлынуло безволие и прострация. Стояло
жаркое лето, листва выгорела, город был полон пыли и мусора. Злобно завывали
машины, жирные накрашенные дамочки прогуливали отвратительных лающих собак.
Я бродил по улицам, не понимая, куда и зачем иду, зачем живу и что мне
делать дальше. Что со мной происходит? Все страхи, боли и проблемы вернулись
и удвоенной силой набросились на меня. Пожалуй, я был далек от самоубийства:
мысль о том, что еще не все потеряно, упорно удерживала от этого шага.
Поживем - увидим, уговаривал я себя, но уговоры помогали слабо. Весьма
кстати в очередной раз закончились деньги, и их поиски хоть как-то отвлекали
меня от скверных раздумий.
Однако судьба оказалась благосклонна ко мне. Приятели предложили ехать на
сезонную работу в Новый Уренгой и сулили неплохие деньги. Мне было все
равно, и я поехал. В иллюминатор самолета я наблюдал разноцветную плоскую
равнину, испещренную сияющими голубыми озерами. Пятна изумрудной зелени
чередовались с бурыми, серыми и коричневыми островками, а сверху
простиралось густо синее небо
- совершенно не такое, как у нас. Казалось, над пейзажем потрудился
художник-импрессионист.
Мы приземлились, и в лицо ударил холод. Ледяной ветер гнал по взлетной
полосе легкую поземку. Начинается новая жизнь, подумал я, и стало легче.
Новая жизнь была жестоким испытанием. Мы работали по двенадцать часов на
стройке; изнурительный труд не оставлял времени на раздумья - казалось, мозг
атрофировался вовсе. Многие успевали еще и развлекаться по вечерам, но мне с
моей хлипкой конституцией оставалось лишь рухнуть в койку и проспать мертвым
сном до утра, до следующей смены. Постепенно я втянулся; поток бесконечной
работы захватил меня. Думать не хотелось: болела спина, лопались и зарастали
мозоли, а я, казалось, был счастлив! Я был городским умным мальчиком; меня
окружали простые работяги - умелые и здоровенные. Они насмехались над моей
неловкостью, над корявыми движениями, над потешным умничаньем в том месте,
где надо приложить усилие или мастерство. Простые навыки: копать, укладывать
бетонный раствор, штукатурить давались мне с колоссальным трудом, но
овладение ими доставляло не меньшее удовольствие, чем "врастание" или
"гиперреальность". Я начал забывать даже самые эти слова; их вытесняло
ощущение грязной, трудной, однако живой жизни. Усмехаясь и помахивая
лопатой, я представлял на своем месте Кастанеду и вспоминал Дона Хуана,
который в молодости трудился на дорожных работах.
Новый Уренгой сделал мне два восхитительных подарка. Первый - это
цветущий иван-чай, вздымавший свои фиалковые стрелки едва ли не до пояса. В
выходные я подолгу сидел в зарослях иван-чая, размышляя, где заканчивается
Искусство и начинается жизнь, как пересекаются и пересекаются ли вообще эти
вещи. Все более мне казалось, что они неразрывны; все яснее я чувствовал
свою принадлежность этому миру с его насущным хлебом и тяжелым трудом.
Другой роскошный подарок - белые ночи. В ту пору мы работали в ночную
смену: с восьми вечера до восьми утра. Ближе к двенадцати начинался закат:
синева блекла и наполнялась алым огненным сиянием, в центре которого звенело
маленькое круглое солнце. Мне говорили, что воздух в Уренгое более
разреженный; в этом воздухе закат напоминал разрезы хирурга по живой ткани.
Я вспомнил, что говорят о "никоновских" фотообъективах: "Они режут до
крови".
Около трех часов держались прозрачные петербургские сумерки, легкие и
бесшумные.
Город спал. Дымка окутывала дома и утлые деревца. Мы томились в ожидании
рассвета, и вот он наступал, взрываясь вулканом солнечных брызг. Звезда
величественно вставала над Землей, торжественная и страшная; я чувствовал
себя крошечной клеткой, готов был поклоняться светилу и воспевать его.
Сибирь пробудила в душе нечто древнее, как мир, какие-то прародительские
корни. Я вернулся домой с огромной верой в себя.
Стоит сказать, что в кармане моей потрепанной студенческой куртки,
перехваченная резинкой, лежала немалая по тем временам сумма. Я неожиданно
стал богат! Эта мысль кружила голову. Бродя по улицам, я чувствовал себя
восточным калифом, который инкогнито посетил родной город. Люди выглядели
козявками, а я торжествовал, что в моем нищенском обличье они не узнают
своего падишаха. Не додумавшись, как лучше распорядиться сокровищами, я
решил отложить их на свадьбу, которая состоялась спустя два месяца после
моего возвращения.
Семейная жизнь здорово подорвала мою "казну". Все возвращалось на круги
своя, к стипендии и случайным заработкам. Пора было искать нормальную
работу. Когда это намерение созрело с должной силой, работа нашла меня сама
- я устроился в газету. Должность технического редактора была из самых
низких, и деньги платили небольшие. Перекантовавшись первое время, я начал
писать статьи и через полгода стал одним из ведущих журналистов. К тому
времени Искусство как-то отошло на второй план: меня занимали текущие
заботы, карьера и деньги.
Я сделал большое открытие: от студенческих скитаний мне досталась
психология нищего. Попробую объяснить точнее. Рассорившись с родителями и
уйдя из дому, я перебивался по общагам и везде был на "птичьих правах".
Никто особенно не стремился дать мне кров - некая студенческая солидарность
(вернее, жалость) не позволяла моим знакомым выгнать меня на улицу. Я и
правда выглядел жалко: вечно голодный, худой, с просящими глазами. Кое-кто
кормил меня, кое-то занимал деньги, зная, что я не смогу их вернуть. Во всех
студенческих столовых я питался в кредит, едва успевая покрывать долги то
здесь, то там. В то время я увлекался индийской философией и йогой;
начитавшись об отшельниках и "непривязанности", я был уверен, что следую
духовным путем, и мне не нужно большего. То, что я жил за чужой счет, было
безразлично: меня окружали такие же бедолаги.
Путь Искусства ничего не говорил о материальной стороне жизни - так мне
казалось тогда, и вообще в ту пору я стремился всячески разделять
возвышенное "духовное" и низкое "мирское". Деньги, еда, одежда - это
представлялось мне несущественными помехами на пути к просветлению.
Возвращение из Уренгоя, женитьба и необходимость заботиться о семье
разрушили эту иллюзию. Я понял, что материальная нищета передается вовнутрь,
и наоборот.
Халид много говорил, что я напрочь лишен достоинства - теперь я
столкнулся с этим на практике. Я жил попрошайкой: у друзей я "одолжался"
деньгами, у Халида
- знаниями. Место достоинства занимали амбиции и честолюбие. Теперь
пришло новое осознание. Я достоин жить так, чтобы
...Поділитися у соцмережах
