Жанр: Электронное издание
wolkodaw
...рый Пес
вскинул руку, и кнут, рассекая кожу, намотался ему на руку и застрял.
Теперь противники были намертво связаны, потому что выпускать кнут Волк
не собирался. Лезвие кинжала поплыло вперед, рассекая густой спертый
воздух. Рыжие отсветы факелов стекали с него, точно жидкий огонь.
Граненое острие неотвратимо летело в грудь Серому Псу, как раз в дыру
лохмотьев, туда, где под немытой кожей и напряженными струнами мышц
отчетливо проглядывали ребра. Правая рука раба пошла вверх и в сторону,
наперехват, успевая, успевая поймать и до костного треска сдавить
жилистое запястье надсмотрщика...
И в это время гораздо более опытный Волк пнул его ногой. Серый Пес
еще научится предугадывать малейшее движение соперника, да не одного, но
пока он этого не умел и мало что мог противопоставить сноровистому
Волку, кроме звериной силы и такой же звериной решимости умереть, но
перед этим убить. Неожиданный удар пришелся в живот и согнул тело
пополам, и кинжал с отвратительным хрустом вошел точно туда, куда
направлял его Волк, и Серый Пес понял, что умирает, и это было воистину
так: когда он попытался вздохнуть, изо рта потекла кровь. Однако он был
еще жив. И пока он был жив...
Волк поздно понял, что на погибель себе подобрался слишком близко к
умирающему рабу. Торжествуя победу, он не отскочил сразу, думая
вколотить кинжал до крестовины, и эта ошибка стоила ему сперва зрения, а
через мгновение и жизни. Рука Серого Пса, дернувшаяся было к пробитому
боку, вдруг выстрелила вперед, и растопыренные пальцы, летевшие, точно
железные гвозди, прямо в глаза, стали самым последним, что Волку суждено
было в этой жизни увидеть. Волк успел жутко закричать и вскинуть ладони
к лицу, но тем самым он только помог Серому Псу поднять вторую руку, ибо
кнут, прихваченный к запястью кожаной петлей-паворозом, по-прежнему
связывал поединщиков, словно нерасторжимая пуповина. Серый Пес взял
Волка за горло и выдавил из него жизнь. Мертвый Волк бесформенной кучей
осел на щербатый каменный пол, и только тогда с левой руки победителя
сбежали петли кнута, оставив после себя сочащуюся красной кровью
спираль.
"Волкодав!.." - не своим голосом завопил из глубины толпы кто-то,
смекнувший, как называют большого серого пса, способного управиться с
волком. А из боковых тоннелей, тесня бушующих каторжан, бежали
надсмотрщики: небывалый исход поединка запросто мог привести к бунту.
Отгороженный от недавних собратьев плотной стеной обтянутых ржавыми
кольчугами спин, Волкодав еще стоял на ногах, упрямо отказываясь падать,
хотя по всем законам ему давно полагалось бы упасть и испустить дух. Он
зажимал рану ладонями, и между пальцами прорывались липкие пузыри. Он
знал, что у него хватит сил добрести до ворот, ведущих к свободе, - где
бы они ни находились, эти ворота. Еще он знал, что надсмотрщики откроют
ворота и выпустят его, не добив по дороге. Потому что оставшиеся рабы
рано или поздно проведают истину, а значит, потешить душу поединком не
удастся больше никому и никогда. За что драться невольнику, если не
манит свобода?
...Он плохо помнил, как его вели каменными переходами. Сознание
меркло, многолетняя привычка брала свое, и ноги переступали короткими
шажками, ровно по мерке снятых с них кандалов. Постепенно делалось
холоднее: то ли оттого, что приближалась поверхность, выстуженная вечным
морозом, то ли из-за крови, которая с каждым толчком сердца уходила из
тела и черными кляксами отмечала его путь. Почти всюду эти кляксы мигом
исчезнут под сотнями тяжело шаркающих ног - эка невидаль, кровь на
рудничных камнях - но кое-где пятна сохранятся, и рабы станут показывать
их друг другу и особенно новичкам, убеждая, что легенда о завоевавшем
свободу - не вымысел...
А пока Волкодав просто шел, поддерживаемый неизвестно какой силой, и
вся воля уходила только на то, чтобы сделать еще один шажок и не упасть.
Перед ним проплывали мутные пятна каких-то лиц, но он не мог даже
присмотреться как следует, не то что узнать, Шаг. Держись, Волкодав,
держись, не умирай. И еще шаг. И еще.
...И ударил огромный, нечеловеческий свет, грозивший выжечь глаза
даже сквозь мгновенно захлопнувшиеся веки. Это горело беспощадно-сизое
горное солнце, повисшее в фиолетовом небе перед самым устьем пещеры.
Протяни руку - и окунешься в огонь. Волкодав услышал, как закричал от
ужаса Нелетучий Мыш, чудом уцелевший во время поединка. Потом раздался
голос вроде человеческого, сказавший:
"Вот тебе твоя свобода. Ступай".
Резкий мороз на какое-то время, подстегнул отуманенный болью разум, и
Волкодав попробовал оглядеться, плотно сощурив исходящие слезами,
напрочь отвыкшие от дневного света глаза. Прямо перед ним голубел на
солнце изрезанный трещинами горб ледника, стиснутого с двух сторон
черными скалами ущелья. Волкодав ступил на снег и пошел, сознавая, что в
спину ему смотрят рабы, занятые в отвалах и на подъездных трактах. Они
должны запомнить и рассказать остальным, что он ушел. Наверное, он
упадет и умрет за первой же скалой. Но пусть они запомнят, что он ушел
на свободу. Ушел сам...
Ему сказочно повезло: он не сорвался ни в одну из трещин и не замерз,
переломав ноги, в хрустальной, пронизанной солнечными отсветами
гробнице. Боги хранили его. Он уходил все дальше и дальше, время от
времени чуть приоткрывая слепнущие глаза, чтобы видеть, как медленно
придвигается скала, за которой его уже не смогут разглядеть с рудничных
отвалов и за которой он должен будет неминуемо свалиться и умереть. Он
шел к ней целую вечность, и жизни в нем оставалось все меньше. Цепляясь
за обледенелые камни, он обогнул скалу и свалился, но почему-то не умер
сразу, только перестал видеть, слышать и думать. Нелетучий Мыш
перебрался ему на грудь, прижался, распластываясь, и жалко заплакал.
Волкодав уже не видел, как невесомо скользнули над ним две большие
крылатые тени, а немного погод к распростертому телу пугливо
приблизились хрупкие, большеглазые существа, очень похожие на людей...
...Почувствовав, как разгорается глубоко в груди медленный огонек
боли, Волкодав затравленно огляделся кругом и уткнулся лицом в колени,
второй раз за один день настигнутый жестоким приступом кашля. Легкие
точно посыпали изнутри перцем, хотелось вывернуть их наизнанку,
ошметками, клочьями вышвырнуть из себя вон... Ребра свело судорогой,
Волкодав задохнулся и не сразу почувствовал на своих плечах чьи-то руки.
Это было уже совсем скверно. Он хотел стряхнуть их с себя, но сразу не
сумел - держали цепко. Его заставили выпрямиться, и к голой груди
прижались две твердые узенькие ладошки. Ниилит... Ниилит? Тут Волкодав
понял, что его собрались лечить волшебством. Допустить подобного
непотребства он не мог и хотел вырваться, встать, но кашель с новой
силой скрутил его, и отбиться не удалось.
А крепкие ладошки знай скользили, гладили тело, и зеленые круги,
стоявшие перед зажмуренными глазами, начали таять. От рук Ниилит
распространялось чудесное золотое тепло, которое гнало, гасило багровый
огонь и успокаивало, успокаивало...
Волкодав окончательно пришел в себя и открыл глаза. На миг ему
показалось, будто от рук Ниилит вправду исходило слабое золотое
свечение. Но только на миг.
- Тебе жить надоело?.. - сипло зарычал Волкодав. Встряхнулся и
обнаружил, что держали его, вернее, поддерживали, вдвоем. Тилорн
подпирал сзади, самым непристойным образом гладя его мокрую голову, а
Эврих обнимал за плечи, заглядывая в глаза, и на лице у него было
искреннее сострадание. Почему-то это вконец озлило Волкодава, и он
решил-таки вырваться.
- Не беспокойся за Ниилит, друг мой, - сказал ему Тилорн. - Я знаю,
чего ты боишься, но этого не случится. В здешнем мире женщинам дано
больше, чем нам. Я вот мужчина, и я способен только отдавать свою
силу... или направлять чужую, если человек сам этого хочет. Ниилит же
способна призывать то, что твой народ именует Правдой Богов, а мой -
энергией Космоса...
Недоверчиво слушавший Волкодав сразу припомнил: после лечения Эвриха
он, крепкий мужик, воин, обессилел так, что не сумел даже подняться и
два дня потом отсыпался. Тогда-то ведь и привязался к нему рудничный
кашель, казалось бы, давно и прочно изжитый. А Ниилит ходила как ни в
чем не бывало, возилась по хозяйству, отмывала окровавленный пол...
Наверное, они были правы. И уж во всяком случае понимали, что делали.
Вот только Волкодав до того не привык к помощи, что, в отличие от
Тилорна, не умел принимать ее как надлежало. Особенно когда она здорово
смахивала на самопожертвование. Он открыл рот, чтобы сказать Ниилит
спасибо, но тут подал голос Эврих:
- Где ты подхватил такой кашель, варвар? Я думал, уж тебе-то никакой
дождь нипочем... - Волкодав злобно посмотрел на него, и молодой аррант
неожиданно расхохотался: - О, вижу, ты сердишься. Значит, тебе не
настолько уж плохо, как мы было подумали...
Мужчины взялись его поднимать, но Волкодав легко стряхнул их и встал
сам.
- Пошли в дом, - сказал Тилорн. - Хватит здесь мерзнуть.
Что до Ниилит, она попросту взяла венна за руку и потащила в дверь.
Войдя, Волкодав только тут заметил, что в доме топился очаг - заступа
от холодной сырости, которой тянуло снаружи. Мальчишка Зуйко, гордый
порученным делом, держал над углями медный ковшик на длинной деревянной
ручке. Из ковшика пахло медом, липовым цветом, вереском и чем-то еще.
Ниилит вручила Волкодаву дымящуюся чашку, и он выпил без разговоров.
Ниилит была здесь единственным человеком, от которого он стерпел бы
любое самоуправство. Даже если бы она взялась лоб ему щупать. Он сказал,
ни к кому в отдельности не обращаясь:
- Спасибо...
Всего же более он был им благодарен за то, что они больше не
расспрашивали его, куда он подевал меч.
Утро занялось ветреное, розовое и чисто умытое. Вскоре после того,
как поднялось солнце, в дом к Вароху, шлепая сапогами по еще не
просохшей после обильного ливня мостовой, припожаловал старшина Бравлин.
- Пошли со мной, парень, - поздоровавшись с хозяином и жильцами,
сказал он Волкодаву.
- Куда еще? - насторожился подозрительный венн.
- В кром, - сказал стражник. - Государыня кнесинка меня нарочно
послала, потому что ты меня вроде как знаешь. Она велела, чтобы ты
сейчас же пришел.
- Зачем? - поднимаясь, хмуро спросил Волкодав.
- Больно любопытный ты, парень, - проворчал Бравлин. - Придем, сам
все и узнаешь.
- Может, нам тоже пойти? - осторожно спросил Тилорн. Эврих и Ниилит
встревоженно оглянулись на Вароха, но мастер только пожал плечами.
- Незачем, - буркнул Волкодав. И пошел с Бравлином со двора.
Живя на чужбине, всякий поневоле держится соплеменников. Вот и
вельхи, обитавшие в Галираде чуть не со дня основания крома, целиком
заселили две длинные улицы. Ближний путь в крепость пролегал мимо, но
Волкодав хорошо слышал долетавшие с той стороны обрывки песен и
нестройное, но усердное гудение вельхских "пиобов", - костяных дудок,
питавшихся воздухом из кожаного мешка. Песни, все как одна, были
задорные и веселые. По вере вельхов, покойных до самого погребения не
покидали одних и вовсю забавляли плясками и весельем, дабы отлетающие
души преисполнились благодарности к сородичам, порадовавших их
праздником. А устрашенная Смерть подольше не заглядывала в дом, где ее
подвергли посрамлению и насмешкам...
Бравлин и Волкодав пересекли подъемный мост, который мало кто из
горожан видел поднятым, и вошли в кром. Бравлин сказал что-то отроку,
стоявшему в воротах, и парень, кивнув, убежал. Волкодав обратил
внимание, что посередине двора уже был разложен ковер и стояло
деревянное кресло для кнесинки. Дружина понемногу сходилась с разных
сторон, занимая по чину каждый свое место. Совсем как тогда, зло подумал
Волкодав. Он не любил неизвестности, потому что ничем хорошим она обычно
для него не кончалась, и внутренне ощетинился. Опять суд?.. Да на сей-то
раз с какой бы стати?..
На всякий случай он обежал глазами лица бояр. Лучезара-Левого не было
видно, и на том спасибо. Зато присутствовал тот, кого Волкодав про себя
называл Правым, - боярин Крут Милованыч, седой, немеряной силы воитель с
квадратным лицом и такими же плечами. Он и теперь стоял справа от
кресла, пока еще пустого. Он взирал на Волкодава с хмурым недоумением, и
тот, присмотревшись, именно по его лицу догадался: дружинные витязи не
лучше его самого понимали, зачем кнесинке понадобилось в несусветную
рань собирать их во дворе.
Юная правительница, впрочем, не заставила себя дожидаться, Как только
Бравлин подвел Волкодава к краю ковра, дверь в покои кнесинки
растворилась, и Елень Глуздовна вышла на крыльцо. Она держала в руках
тщательно свернутый темно-серый замшевый плащ.
- Гой еси, государыня, - сейчас же поклонились все стоявшие во дворе.
- И вам поздорову, добрые люди, - отозвалась она. Выпрямившись,
Волкодав сразу встретился с ней глазами. Потом перехватил сердитый и
непонимающий взгляд Правого и насторожился еще больше. Между тем
кнесинка села в свое кресло, оглядела недовольных бояр, покраснела и не
без вызова вздернула подбородок. Она сказала:
- Подойди сюда, Волкодав!
Волкодав осторожно ступил на пушистый ковер и остановился в двух
шагах от нее. Кнесинка Елень еще раз огляделась и тоже встала,
оказавшись ему по плечо, хотя кресло было снабжено подножкой. На щеках
молодой государыни пылали жаркие пятна, но голос не дрогнул ни разу. Она
громко и звонко выговорила осененную временем формулу найма
телохранителя:
- Я хочу, чтобы ты защищал меня вооруженной рукой. Заслони меня,
когда на меня нападут!
Волкодав настолько не ожидал ничего подобного, что на мгновение
попросту замер, растерявшись. Но потом опустился перед кнесинкой на
колени и глухо ответил:
- Пока я буду жив, никто недобрый не прикоснется к тебе, госпожа.
Краем уха он услышал возмущенный ропот дружины. И окончательно понял,
что добра ждать нечего.
- И еще я хочу, чтобы ты принял от меня вот это...
Кнесинка принялась разворачивать плащ - прекрасной выделки плащ на
коротком, но очень густом и теплом меху. Он сам по себе был воистину
роскошным подарком, - а ведь и последняя рогожа оборачивается
драгоценной парчой, когда ее дарит вождь. Волкодав, однако, сразу
заметил, что в складках плаща скрывался некий предмет. А потом у него
попросту остановилось сердце. Потому что кнесинка вытащила наружу и
протянула ему его меч.
Сначала он решил, что ему померещилось. Но нет. Те самые ножны цвета
старого дерева, обвитые наплечным ремнем, с жесткой петелькой,
притачанной сбоку для Мыша. Та самая блестящая крестовина и рукоять,
которую он успел запомнить до мельчайшего листика хитроумного
серебряного узора... Волкодав взял меч, ощутил на ладонях знакомую
тяжесть и заподозрил, что это был все же не сон.
Дружина ошарашенно и с обидой смотрела на дочку своего вождя.
Вернется кнес, что-то скажет! Кабы за ушко дитятко не ухватил. Какой еще
телохранитель, зачем, если каждый из них, испытанных воинов, горд за нее
умереть?.. Да и от кого охранять-то? Горожане на руках носят, заморские
купцы лучшими товарами поклониться спешат... Нет, подай ей охранника. И
кому же себя поручила? Чужому, пришлому человеку, каторжнику, кандалы
носившему не иначе как за разбой!.. Убийце!.. Иноплеменнику!.. Венну!..
Волкодав спиной чувствовал эти взгляды и прекрасно понимал, чего
следовало ждать. Но ему было безразлично.
Позже ему расскажут, что аррантский корабль вместо попутного ветра
нарвался на бешеный встречный. И всю ночь болтался за внешними
островами, прячась от бури. А купцу Дарсию, прикорнувшему в хозяйском
покойчике, приснился могучий, облаченный в страшные молнии неведомый
Бог. "ЖИВО РАЗВОРАЧИВАЙ КОРАБЛЬ, - будто бы сказал этот Бог
перепуганному арранту, - И ЧТОБЫ МЕЧ, К КОТОРОМУ ТЫ ПОСМЕЛ ПРОТЯНУТЬ
РУКУ, НЕ ДАЛЕЕ КАК НА РАССВЕТЕ БЫЛ У КНЕСИНКИ ЕЛЕНЬ. А НЕ ТО..."
Надо ли говорить, что купец с криком проснулся и сейчас же велел
ставить короткие штормовые паруса. А потом - рубить якорный канат из
дорогой халисунской пеньки, поскольку якорь за что-то зацепился на
морском дне. И с первыми проблесками зари уже бежал по мокрой улице к
крому...
В свой черед Волкодав узнает об этом и с запоздалой благодарностью
припомнит обещание меча не покидать его, доколе он сам его не осквернит
недостойным деянием. Но все это будет потом, а пока он стоял на коленях,
смотрел на кнесинку и молчал.
Когда во Вселенной царило утро
И Боги из праха мир создавали,
Они разделили Силу и Мудрость
И людям не поровну их раздали.
Досталась мужчине грозная Сила,
Железные мышцы и взгляд бесстрашный,
Чтоб тех, кто слабей его, защитил он,
Если придется, и в рукопашной.
А Мудрость по праву досталась женам,
Чтобы вручали предков заветы
Детям, в любви и ласке рожденным, -
Отблеск нетленный вечного Света.
С тех пор, если надо, встает мужчина,
Свой дом защищая в жестокой схватке;
Доколе ж мирно горит лучина,
Хозяйские у жены повадки.
И если вдруг голос она повысит,
Отнюдь на нее воитель не ропщет:
Не для него премудрости жизни -
Битва страшна, но в битве и проще.
7. НИКТО
Вскоре Волкодав заподозрил, а чуть позже и доподлинно убедился: его
юная благодетельница и сама толком не знала, зачем ей, собственно,
телохранитель. Когда кнесинка удалилась в свои покои, а раздосадованные
витязи потянулись кто куда, к Волкодаву подошел мятельник - особый
слуга, ведавший одеяниями дружины и семьи самого кнеса.
- Пойдем, господин, - сказал он венну. - Елень Глуздовна велела тебе
одежду красивую подобрать.
Да куда уж еще-то, подумал Волкодав, прижимая к груди подаренный
плащ. Но вслух, конечно, ничего не сказал и послушно последовал, за
уверенно шагавшим слугой, По дороге он начал прилаживать через плечо
ремень от ножен, но сразу спохватился и стащил его обратно: небось все
равно сейчас придется снимать.
Мятельник был седобород, осанист и исполнен достоинства. Настоящий
старый слуга из тех, что блюдут честь дома паче самого хозяина. Он
привел Волкодава в просторную клеть, где на сундуках были уже разложены
наряды, которые он навскидку счел подходящими для высокого и крепкого
венна. Волкодав обежал их глазами затосковал и понял, что мятельник имел
очень смутное представление о том, кто такие телохранители и чем они
занимаются. Да и откуда бы ему? Обитатели крома в большинстве своем были
воины, не только не нуждавшиеся в охране, но и сами способные за кого
угодно постоять Зачем рядом с кнесинкой еще один вооруженный боец! Разве
только для красоты. Вот слуга и разложил по пестрым крышкам несколько
негнущихся от вышивки свит и к ним новомодные узкие штаны. В них с
грехом пополам еще можно было стоять или сидеть, но, скажем, на лошадь
вспрыгнуть - срама не оберешься: сейчас же треснут в шагу.
Волкодав неслышно вздохнул и повернулся к старику.
- Как тебя зовут, отец?
- Зычком, - ответил мятельник.
- А по батюшке?
Слуга удивленно помедлил, потом разгладил бороду:
- Живляковичем...
- Нет ли у тебя, Зычко Живлякович, мягкого кожаного чехла? - спросил
Волкодав. - Такого, чтобы кольчугу покрыть.
Кивнув, мятельник сдвинул в сторону поблескивавшее цветным шелком
узорочье, безошибочно раскрыл один из сундуков, и скоро Волкодав уже
примеривал тонкий, хорошо выделанный буроватый чехол. Он спускался до
середины бедер, а на руках доходил почти до локтей. Глаз у старого слуги
был наметанный, Волкодав подвигал плечами, наклонился, присел и понял,
что чехол точно ляжет поверх кольчуги и не станет мешать. За чехлом
последовали штаны вроде тех, что уже носил Волкодав, только поновей, и
легкие сапоги с завязками повыше щиколотки. И, наконец, простая, безо
всякой вышивки, рубашка из толстого полотна.
- А ты, добрый молодец, прямо на рать собираешься, - заметил Зычко.
Волкодав хотел по обыкновению проворчать "Может, и собираюсь", но
передумал и ответил:
- В таком деле не знаешь, когда ратиться выпадет. Спасибо тебе пока,
Живлякович.
Потом он разыскал боярина Крута. Волкодав обнаружил старого воина на
заднем дворе. Раздосадованный выходкой молодой государыни, Правый
отводил душу, рявкая на безусых отроков, орудовавших дубовыми потешными
мечами. Этот-то рык, слышимый на всю крепость, и подсказал Волкодаву,
где его искать.
Посмотрев на боярина, он поначалу усомнился, стоило ли с ним вообще
заговаривать. И подумал, что имя Правого - Крут - очень смахивало на
ладно севшее прозвище, А может, и было-таки прозвищем, потому что
истинные имена у сольвеннов тоже знала только родня да еще
ближники-побратимы. Полуголые, лоснящиеся от пота отроки уворачивались,
прыгали и рубили увесистыми, гривен на двадцать пять, деревяшками во все
стороны, низом и над головой. Боярин ходил среди гибких юнцов медведь
медведем и раздавал нескладехам отеческие затрещины. Он поспевал это
делать без большого труда: годы его, седовласого, еще не скоро догонят.
Он заметил наблюдавшего за ним Волкодава и не подал виду, только
побагровел еще больше, но венн не уходил, и наконец Правый сам позвал
его:
- Эй, ты там! Поди-ка сюда! Волкодав осторожно опустил наземь пухлый
сверток с плащом и одеждой и подошел.
- Почему я должен тебе доверять?.. - сверля его пристальным взглядом
маленьких серых глаз, осведомился боярин. В его голосе Волкодаву
послышалась неподдельная горечь. Он немного помолчал, обдумывая ответ, и
спокойно проговорил:
- Потому, что госпожа мне доверяет.
- Тебе она госпожа! - прорычал Правый. - А мне - дочь родная! Почем
мне знать, что ты, висельник ее не обидишь?
Волкодав поневоле припомнил норовистых, тяжелых на руку молодцов,
которые обхаживают друг друга, толкаясь крутыми плечами и обдумывая,
стоит ли драться уже как следует. Драться определенно не стоило. Значит,
кто-то должен был уступить.
- Скажи лучше, воевода, грозил ли кто Глуздовна? - негромко спросил
Волкодав. - Были какие-нибудь письма подметные? Или разговор недобрый
кто слышал?
- Не было ничего, - чуть-чуть остывая, буркнул Крут. - И на что ты
ей, обормот?
- Нужен, не нужен, то не нашего с тобой ума дело, - сказал Волкодав.
- Велела, надо служить. Есть ли еще телохранители у госпожи?
- Нету! - по-прежнему нелюбезно, но уже без былой лютой враждебности
ответил боярин. - Допрежь не было и ты недолго пробудешь.
- Как госпожа велит, так и станется, - сказал Волкодав. - Спасибо за
науку, воевода.
В тот день Волкодав пробыл в кроме недолго, но наслушаться успел
всякого. Кто-то из витязей интересовался не был ли он намерен все время
торчать возле кнесинки и провожать ее до двери задка. Другие
предполагали, что венн собирался воевать с блохами, буде таковые начнут
грозить кнесинке из пуховых перин. Третьи ядовито пророчили, что блохи
если и заведутся, то разве с самого венна и перепрыгнут, с кем
поведешься, от того, мол, и наберешься. Волкодав выносил злоязычие молча
и так, словно к нему оно вовсе не относилось. Он всегда так поступал,
когда был на службе. Только то имело значение, что могло повредить
госпоже. Что же касалось его самого - грязь не сало, высохло и
отстало...
Кнесинка Елень из своих покоев более не появлялась. Ждала, наверное,
пока схлынут пересуды. Только выслала отрока, который вручил Волкодаву
мешочек серебра и передал изустный наказ: ныне отправляться домой, а
назавтра рано поутру прибыть к той же двери. Государыня, мол, кнесинка
поедет на торговую площадь, где ей поклонятся вновь прибывшие купцы.
- А почему не купцы к госпоже? - спросил Волкодав.
- Так искони заведено, - важно ответил мальчишка. - Кнесам не для
чего затворяться от добрых людей. Купцами же Галирад славен!
Дома Волкодава ждали с большим нетерпением. Пока его не было, к
мастеру заглянул знакомый молодой вельх и поведал о вчерашнем
происшествии со стариком и старухой - поведал чисто по-вельхски, с
великим множеством красочных подробностей, за достоверность которых и
сам не поручился бы, ибо половину выдумал на ходу. Когда же возвратился
из крома Волкодав, да при мече, да с кошельком полновесного серебра, да
с объемистым мягким свертком в руках... взволнованные вопросы хлынули
градом.
- Я теперь самой кнесинки телохранитель, - коротко пояснил венн. -
Она мне и меч отдала.
Больше он ничего так и не добавил, но понимающему человеку было ясно:
за одно это он готов был хранить кнесинку без всяких плат. Наутро его
служба должна была начаться уже по-настоящему, и он, еще раз наскоро
осмотрев отчищенные разбойничьи кольчуги, сунул их в мешок и засобирался
к броннику, до которого не дошел накануне.
- Я с тобой. Можно? - тут же попросился Тилорн. И пообещал: - Я
быстро дойду. Я не буду больше зевать по сторонам. Честное слово!
Проходя мимо "Бараньего Бока", Волкодав невольно отыскал глазами
место, где пробежала мимо него старая Киренн. Пробежала, чтобы через
мгновение растянуться на мостовой, так и не прикоснувшись к заветному
боярскому стремени.
- Здесь я вчера встретил ту женщину, - неожиданно для себя сказал
венн Тилорну.
Тилорн, усердно старавшийся идти быстро,
...Закладка в соц.сетях
