Жанр: Электронное издание
walkhome
.... Понимаете, эти девчонки, едва наденут
капроновые чулки, начинают на людей смотреть... Ну, как бы вам сказать? У
них на лицах написано: "Нет, ты не прекрасный принц и никогда им не
будешь". Но веселый нрав Вячеслава Борисовича действовал на Ленку
Медведеву положительно. Она улыбалась всю дорогу и сказала на прощание:
"Будь здоров, привет Симочке". Симка - это моя сестра, старшая.
Меня высадили на углу улицы Героев Революции, наискосок от тира, и я
перебежал улицу, спустился в подвал и дернул дверь оружейной кладовой. Она
была заперта. Все еще надеясь, что Степка в зале вместе с Суреном
Давидовичем, я метнулся туда.
В стрелковом зале было темно, лишь вдалеке сняли мишени. Резко, сухо
щелкали мелкокалиберные винтовки - трое ребят из техникума стреляли, Сурен
Давидович сидел у корректировочной трубы, а Степки не было.
ТРЕВОГА!
Когда я пригляделся в темноте, обнаружился еще Валерка - он махал мне
со стопки матов. Сурен Давидович проговорил, не отрываясь от трубы:
- Зачем пришел?.. Хорошо, Верстович! - Это уже стрелку.
Мы могли ввалиться к Суру хоть среди ночи с любым делом или просто
так. Только не во время работы. Сур - замечательный тренер и сам стреляет
лучше всех. Проклятая астма! Сур был бы чемпионом Союза, если б не астма,
я в этом убежден.
- Восьмерка на "четыре часа", - сказал Сур. - Дышите, Ильин,
правильно.
Я спросил у Верки:
- Давно стреляют?
- Только начали, - прошептал Верка. - А Степка где?
- Помолчите, гвардейцы, - сказал Сурен Давидович. - Хорошо, Ильин!
Бейте серию с минимальными интервалами!
Я сам видел, что тренировка началась недавно - мишени чистые. Значит,
Сур освободится через час. Раньше не отстреляются.
- Не узнаю вас, Оглоблин. Внимательней, мушку заваливаете!
Невозможно было целый час ждать. Я подобрался к Суру и прошептал:
- Сурен Давидович, тревога, Степа в опасности...
Он внимательно покосился, кашлянул, встал:
- Стрелки, продолжайте серию! Валерий, корректируй...
Верка, счастливый, кинулся к трубе, а мы вышли в коридор. Мне
казалось, что Сурен Давидович очень рассержен и я стал торопливо, путаясь,
рассказывать:
- Степка уехал на новом такси из лесопарка, а в такси сидели
шпионы...
- Какие шпионы? - спросил он. - Откуда шпионы?
Я вернулся к началу - как шел и увидел Федю-гитариста. Сур слушал
вполуха, посматривая на дверь, глаза так и светились в темном коридоре. Я
заспешил. Скоренько рассказал, как шофер свалился у пня. Сурен Давидович
повернулся ко мне:
- Что-о? Тоже схватился за сердце?
- И еще упал. Это не все, Сурен Давидович!
- Подумай только, не все... - пробормотал он. - Рассказывай, Лешик,
рассказывай.
Я рассказывал, и мне становилось все страшней. В лесопарке я на
четверть - да что, на десятую так не боялся. Там мы были вместе. А где
сейчас Степка? Я боялся, здорово боялся.
Когда я закончил, Сур проворчал:
- Непонятная история... Лично мне Киселев был симпатичен.
- Федя? Еще бы! - сказал я. - А теперь видите, что получается!
- Пока вижу мало. Пень был очень тяжелый, говоришь? - Он покосился на
дверь, откуда слышались выстрелы, и тогда я понял...
- Оружие в нем, а в платке патроны! - завопил я. - Сурен Давидович! А
на шее автомат, на гитарном шнуре!
- Лешик, не торопись. Оружие? - Он вел меня за плечо к кладовой. -
Шпионам незачем прятать оружие. Я даже думаю, что шпиону просто не нужно
оружие. Пистолетик, может быть... Но маленький, маленький. Бандит,
грабитель - другое дело.
- Шпиону и оружие не нужно? Что вы, Сурен Давидович! Везде пишут:
бесшумный пистолет, авторучка-пистолет...
- Авторучка - понятно, - говорил Сур, входя в кладовую. - Маленький
предмет, укромный. Хранится на теле. Зачем целый пень оружия? Через
пень-колоду... Где мой блокнот? Вот мой блокнот. Сядь, Лешик. Я думаю, что
шпиону совсем не нужен пистолет. Шпион, который выстрелил хоть однажды,
уже покойник... Побеги, пожалуйста, и пригласи сюда Валерика.
Верка не особенно обрадовался приглашению. Он корректировал стрельбу
больших парней, покрикивал гордым голосом. Они тоже покрикивали: Верка
путал, где чья мишень. Он вздохнул и побежал за мной, спрашивая:
- А что? Тревога? Вот это да!
Сур уже написал записку. Он сказал:
- Валерик, время дорого. Лешик все расскажет тебе потом, ни в коем
случае не по дороге. Так? (Я кивнул.) Так. Вот что я написал заместителю
начальника милиции капитану Рубченко: "Дорогой Навел Остапович! Ты знаешь,
я из-за болезни не могу выйти "на поверхность". Очень тебя прошу: зайди ко
мне в тир, срочно. Не откладывай, пожалуйста. Твой Сурен". Валерик, беги.
Если нет дяди Павла, передай записку майору. Если нет обоих - дежурному по
отделу. Запомнил? Ты же, Лешик, ищи Степана. Тебе полчаса срока... нет,
двадцать минут. А ты, Валерик, передай записку и сейчас же возвращайся.
Он посмотрел на нас и, чтобы приободрить, сказал:
- Гвардия умирает, но не сдается. Бе-егом ар-рш!
МЫ НАЧИНАЕМ ДЕЙСТВОВАТЬ
Мы вылетели "на поверхность" и припустили по дворам. Что я мог успеть
за двадцать минут? Пробежаться по улицам да заглянуть на почту. Милиция
тут же, рядом. (Почта выходит на проспект, а милиция - на улицу Ленина, но
двор у них один, общий с универмагом и химчисткой.)
У нас есть правила, как вести себя при "тревоге". Сегодня я объявил
ее, а вообще мог объявить каждый, от Сура до младшего, то есть Верки.
Сурен Давидович никогда не приказывал, его и так слушались, но всегда
обсуждали, как лучше сделать то или это. Когда же объявлялась тревога,
споры-разговоры кончались. Сур становился командиром. Мне было приказано
двадцать минут разыскивать Степку, а Верке - передать записку и
возвращаться. Значит, я не должен заглядывать в милицию, хотя Степка,
конечно уж, постарался навести милицию на след. И Верка напрасно
поглядывал на меня, пришлось ему идти одному. Я посмотрел, как он
нерешительно поднимается на крыльцо, а сам побежал дальше. На углу
остановился, пригладил волосы. Казалось, все насквозь видят, зачем я иду
на почту.
...Солнце теперь светило вдоль улицы, мне в лицо. Кто-то выглядывал
из окошка математического кабинета на третьем этаже школы. Чудно было
думать, что сейчас я виден из этого окна совершенно так же, как были видны
Федя-гитарист и остальные двумя часами раньше. Только я шел к школе лицом,
а не спиной, как почтари, и Федя не сидел на ступеньках.
Ударила стеклянная дверь. Пахнуло сургучом, штемпельной краской -
нормальный залах почты. Я заставил себя не высматривать этих двух, которые
хватались за сердце. Сунул руки в карманы и оглядывался, будто хочу
приобрести марку.
Народу было немного, по одному у каждого окошечка. Степки не было. В
самом деле, черта ли ему в этой почте!.. Кто-то оглянулся на меня.
Пришлось для конспирации купить открытку за три копейки. От барьера я
увидел, что оба почтаря на местах: один сидел за столиком с табличкой
"Начальник отделения связи", второй работал на аппарате, трещал, как
пулемет. Рядом с окошком, в котором предавались открытки, висело
объявление, написанное красным карандашом: "Объявлением! До 16:00 сего
числа междугородный телефон не работает, так как линия ставится на
измерение". "Как они ее будут мерить, эту линию?" - подумал я, взял свою
открытку, и тут мне навстречу открылась дверь, и вошел Федя-гитарист.
Открытка выскочила из моих пальцев и спланировала в угол, к урне...
Я не спешил поднять открытку. Носком ботинка загнал ее за урну и,
кряхтя, стал выуживать - смял, конечно. А Федя с изумительной своей
улыбкой придвинулся к окошечку и попросил своим изумительным баритоном:
- Тамар Ефимовна, пяточек конвертиков авиа, снабдите от щедрот?
Та, ясное дело, заулыбалась. Я подобрал открытку и с дурацким видом
стал подходить к улыбающейся Тамаре Ефимовне, а Федя установил ноги
особенным, шикарным образом и разливался:
- Погода ликует, вы же тут сидите, не щадя своей молодости... - и
всякую такую дребедень.
Поразительно, как быстро я его возненавидел. Два часа назад я смотрел
на него с восторгом - что вы, Федор Киселев, первая гитара города, фу-ты
ну-ты! Сур только что сказал, что Киселев ему нравится, а сейчас тревога,
поэтому "нравится" Сура надо считать приказом.
Понимаете, до чего надо обалдеть, чтобы такие мысли полезли в голову?
- А, пацан! - сказал Федя. - Получи _к_о_н_ф_е_т_к_у_.
Он вынул из правого кармана карамельку "Сказка". На бумажке - тощий
розовый кот с черным бантиком на шее и черными лапами. Внутри - настоящая
конфета. Я развернул ее, но есть не стал. Купили они конфет все-таки!
Зачем?! Вот дьявольщина!
А Суру я забыл рассказать про конфеты!
- Это вам, Тамар Ефимовна, - сказал Федя и подал ей такую же конфету.
- Вам... прошу вас... угощайтесь. - Он обошел все окошки, все его
благодарили.
Прошло уже десять минут, но я отсюда уходить не собирался.
- Те-тенька Тамара Ефимовна, - проныл я, - открытку я испортил, - и
показал ей смятую открытку.
- Так возьми другую открытку, цена три копейки, - услышал я.
Услышал. Лица Тамары Ефимовны я не видел, потому что смотрел на Федю,
а он достал из _д_р_у_г_о_г_о_ кармана конфету и ловко перебросил ее на
стол начальника:
- Угощайтесь, товарищ начальник!.. И вы, пожалуйста! - Это уже
старшему телеграфисту. - И вам одну. - Он обращался к девушке, подающей
телеграмму, и достал очередную конфету опять из _п_р_а_в_о_г_о_ кармана...
- Я сегодня деньрожденник, угощайтесь!
- Те-тенька, у меня денег больше нет, - с ужасом гудел я в это время,
потому что был уверен: конфеты из правого кармана отравлены. И я не мог
закричать: "Не ешьте!". До сих пор стыжусь, когда вспоминаю эту секунду.
Мне, идиоту, казалось важнее поймать шпиона, чем спасти людей...
- Тетенька, дайте тогда конфе-е-етку...
Но поздно, поздно! Она уже хрустела этой карамелькой, а бумажка с
розовым котом, аккуратно разглаженная, красовалась под стеклом на ее
столе.
- Вот какой! - сказала Тамара Ефимовна. - Какие наглые пошли дети,
просто ужас! Вы слышали, Феденька?
Все уставились на меня, лишь толстый телеграфист трещал на своей
машине.
Федя обмахивался конвертами, как веером.
- Любишь сладенькое, а? Ты ж эту не съел, сластена... - Он
приглядывался ко мне очень внимательно.
Я начал отступать к двери, бормоча:
- Симке, по справедливости... Одну мне - одну ей... Сестре, Симке...
- Без всяких усилий я выглядел совершенно несчастным и жалким.
Девушка, подающая телеграмму, покраснела - ей было стыдно за меня.
Федя сказал:
- Держи, семьянин, оп-ля!
Я не шевельнулся, и конфета (из правого кармана) унала на линолеум.
В эту секунду я почувствовал, что телеграфист, не поднимая головы и
ничего не говоря, подал знак Феде. И сейчас же со мной случилось ужасное:
будто меня проглотило что-то огромное и я умер, но только на секунду или
две. Огромное выплюнуло меня. Конфета еще лежала на чистом квадратике
линолеума, между мной и гитаристом, и он смотрел на меня как бы с испугом.
Кто-то проговорил: "Очень нервный ребенок". Девушка сунулась поднять
конфету, но Федя нагнулся сам, опустил конфету мне в руку и легонько
подтолкнул меня к двери. Бам! - ударила дверь.
Я стоял на тротуаре, мокрый от волнения, как грузовая лошадь.
А за стеклом почти уже все двигали челюстями, жевали проклятые
конфеты. Даже толстый телеграфист - я видел, как он сунул карамельку за
щеку.
Они оживленно разговаривали. Кто-то показал пальцем, что я стою за
окном, и я сорвался с места и ринулся к Сурену Давидовичу.
ДВОЙНАЯ ОБЕРТКА
Степка не вернулся. В кладовой Верка чистил мелкокалиберный пистолет.
Сурен Давидович брился, устроившись на своей койке под окошком, в глубине
каморки.
- Гитарист раздает отравленные конфеты! - выпалил я. - Вот!
Сур выключил бритву.
- Эти конфеты? Почему же они отравлены? Вот водичка, налейся...
Правда, я отчаянно хотел пить. Глотнул, поперхнулся. Верка тут же
врезал мне между лопаток.
- Отстань, краснобровкин! - зарычал я. - На почту он пришел и раздает
конфеты. В правом кармане отравленные, а в левом - не знаю.
- Опять почта? Сегодня слишком много почты. - Сур взял развернутую
конфету, посмотрел. - Ты говоришь, отравлены? Тогда яд подмешали прямо на
фабрике. Смотри, поверхность карамелек абсолютно гладкая. Давай посмотрим
другую. - Он стал разворачивать вторую конфету и засмеялся: - Лешик,
Лешик! Ты горячка, а не следопыт... - Сур снял одного розового кота, а под
ним самодовольно розовел второй такой же.
Валерка захихикал. Дураку было понятно, что отравитель не станет
заворачивать конфетку в две одинаковые бумажки.
- Кот в сапогах, - сказал Сур. - Автомат на фабрике случайно обернул
дважды.
Ох я осел!.. Я невероятно обрадовался и немного разозлился. С одной
стороны, было чудесно, что конфеты не отравлены и Тамар Фимна и остальные
останутся в живых. С другой стороны, _з_а_ч_е_м_ он раздавал конфеты? Если
бы отравленные, тогда понятно, зачем. А простые? Или он карманы перепутал
и своим дал отравленные, а чужим - и мне тоже - хорошие? Но я-то, я,
следопыт!.. В конфетной обертке не смог разобраться. Действительно, кот в
сапогах. А я все думал: почему нарисован кот с бантиком, а называется
"Сказка"? Сапоги плохо нарисованы - не то лапки черные, не то сапоги.
"Попался бы мне этот художник!.." - думал я, рассказывая о происшествиях
на почте.
Я упорно думал о неизвестном художнике, чтобы не вспоминать про то,
как я умирал. Об этом я не рассказал, а насчет всего остального рассказал
подробно. Верка таращил глаза и ойкал - наверно, Сур объяснил ему кое-что,
пока меня не было.
Сур записал мой доклад в блокнот. Потыкал карандашом в листок:
- Из правого кармана он угощал всех, а из левого кармана - по выбору.
Так, Лешик? В лесу он же говорил, что надо купить конфет... Хорошие
дела...
- В левом отравленные! - страшным шепотом заявил Верка. - Точно, дядя
Сурен!
- Не будем торопиться. - Он включил бритву. - Романтика хороша в
меру, гвардейцы. (Ж-ж-ж-жу-жу... - выговаривала бритва.) Думаю, что все
объяснится просто и не особенно романтично.
- Шпионы! - сказал я. - Тут не до романтики.
Он выключил бритву.
- Скажи, а я, случаем, не шпион?
- Вы?
- Я. Живу в подвале, домой не хожу, даю мальчикам странные поручения.
Подозрительно?
- Вы хороший, а они шпионы, - сказал Верка.
- Никто не имеет права, - сердито сказал Сур, - обвинить человека в
преступлении, не разобравшись в сути дела. Поняли?
- Поняли, - сказал я. - Но мы ведь не юристы и не следователи. Мы же
так, предполагаем просто.
- Не юрист? Вот и не предполагай. Если я скажу тебе, что, возможно -
понимаешь, _в_о_з_м_о_ж_н_о_, - Киселев затеял ограбление? Горячка! Ты
будешь считать его виноватым! А так даже думать нельзя, Лешик.
- Вот так так! А что можно?
- Изложить факты Павлу Остаповичу, когда он придет. Только факты.
Долгонько же он...
Верка сказал:
- Он обещал быстро прийти. Говорит, освободится и живой ногой явится.
Сур посмотрел на часы. Я понял его. Он думал о Степке. Но кто разыщет
Степку лучше, чем милиция?
Мы стали ждать. Сурен Давидович велел мне быть в кладовой, а сам
пошел в стрелковый зал. Верка побежал во двор, высматривать капитана
Рубченко. Я от волнения стал надраивать пистолет, только что вычищенный
Веркой. Гоняя шомпол, заглянул в блокнот Сура.
Он был прав, в пеньке хранится оружие, с конфетами передаются,
предположим, записки, но почему все хватались за сердце?
И тут Верка промчался в тир с криком:
- Дядя Сурен, дядя Павел пришел!
КАПИТАН РУБЧЕНКО
Павел Остапович Рубченко - друг Сура. Раньше они дружили втроем, во
третий, Валеркин отец, умер позапрошлой осенью. Для нас Павел Остапович
был вроде частью Сура, и я чуть на шею ему не бросился, когда он вошел,
большой, очень чистый, в белоснежной рубашке под синим пиджаком. Он редко
надевал форму.
- Здравия желаю, пацан!
- Здравия желаю, товарищ капитан!
- Какие у вас происшествия? Пока вижу - проводите чистку оружия.
Опять школой пренебрегаешь?
- У, такие происшествия... Вы Степку не видели?
Он Степку не видел. Тут заглянул Сур и попросил одну минуту
подождать, пока он примет винтовки. Рубченко кивнул в сторону тира и
покачал пальцем. Сур сказал: "Вас понял" - и позвал меня оттащить
винтовки. Ого! Рубченко не хотел, чтобы его здесь видели, следовательно,
уже известно кое-что... Я выскочил, бегом пота ил винтовки. Сур даже
чистку отменил, чтобы поскорее выпроводить студентов из тира, и сам запер
входную дверь. Теперь нам никто не мог помешать, а Степка, в случае чего,
откроет замок своим ключом или позвонит в звонок. Я уселся так, чтобы
видеть двор через окно. Сурен Давидович прикрыл дверь в кладовую, закурил
свой астматол и показал на меня:
- Вот наш докладчик.
Рубченко поднял брови и посмотрел довольно неприветливо. По-моему,
каждый милицейский начальник удивится, если его притащат по жаре слушать
какого-то пацана.
- Алеша - серьезный человек. Рассказывай подробно, пожалуйста, - и
открыл свой блокнот.
Я стал рассказывать и волновался чем дальше, тем пуще. "Где же
Степка?" - колотило у меня в голове. Я вдруг забыл, как Федя познакомился
с таксистом, какие слова они говорили у пенька. Сур подсказал мне по
блокноту. Рубченко теперь слушал со вниманием, кивал, поднимал брови.
Когда я добрался до разговора о конфетах - первого, еще на проселке, -
хлопнула входная дверь, и в кладовую влетел Степка.
Мы закричали: "У-рур-ру!", Сурен Давидович всплеснул руками. Степан
порывался с ходу что-то сказать и вдруг побелел, как стенка. "Что за
наваждение! - подумал я. - Упустил он гитариста, что ли?"
Степка встал у двери, уперся глазами в пол - как воды в рот набрал.
Таким белым я его еще не видывал.
Наверно, Сур что-то понял. Почувствовал, вернее. Он быстро увел
Степку под окошко, посадил на койку и налил воды, как мне только что.
Степка глотал громко и выпил два стакана кряду.
- Набегался хлопчик, - ласково сказал Рубченко. - Вода не холодная в
графине? Напьешься холодного, раз-раз - и ангина!
Степка и тут промолчал. Даже Верке-несмышленышу стало совестно - он
заулыбался и засиял своими глазищами: не обижайся, мол, дядя Павел, Степка
хороший, только чудной.
Сурен Давидович сказал:
- Степа принимал участие в этом деле. (Рубченко кивнул.) После Алеши
он тоже кое-что расскажет. Хорошо, Степик?
Степка пробормотал:
- Как скажете, Сурен Давидович.
Кое-как я продолжал говорить, а сам смотрел на Степку. Они с Суром
сидели напротив света, так что липа не различались. Я видел, как Сур подал
ему винтовку и шомпол, придвинул смазку. Сам тоже взял винтовку. И они
стали чистить. Степка сразу вынул затвор, а Сур, придерживая ствол под
мышкой, открыл тумбочку и достал пузырек с пилюлями против астмы. Я в это
время рассказал про пустую поляну и про следы в одну сторону, а Рубченко
кивал и приговаривал:
- Так, так... Не было следов? Так, так... Подожди, Алеша, он
повернулся к Степке: - Ты, хлопчик, до самого города проехал в такси?
Степка сказал:
- До места доехал.
- Куда же?
- Въехал в ваш двор, со стороны улицы Ленина. Через арку.
- Они тебя обнаружили?
- Я спрыгнул под аркой. Не обнаружили.
- Молодец! - горячо сказал Рубченко. - Ловко! Проследил, что они
делали впоследствии?
В эту секунду Сурен Давидович щелкнул затвором и пробурчал:
- Каковы мерзавцы! Патрон забыли в стволе...
Капитан повернулся к нему:
- Прошу не мешать! Речь здесь идет о государственном преступлении!
Во! Я чуть не лопнул от гордости. Говорил я им, говорил - шпионаж! Я
страшно удивился, почему Степка не обрадовался. Он швырнул свою винтовку
на кровать и сказал тихим, отчаянным голосом:
- Сурен Давидович... Вон он, - Степка ткнул пальцем прямо в Рубченко,
- он тоже хватался за сердце перед пеньком. Он - "Пятиугольник двести". Я
видел.
Мы замерли. Мы просто остолбенели. Представляете? И капитан сидел
неподвижно, глядя на Степку. Сурен Давидович прохрипел:
- Остапович, как это может быть?
Но капитан молчал. А Степка вдруг прикрыл глаза и откинулся к стене.
Тогда Рубченко выставил подбородок и ответил:
- Объясню без свидетелей. Государственная тайна! - и опять уставился
на Степана.
Он смотрел сурово, словно ожидая, что Степка должен отречься от своих
слов. Но где там! Степка вскочил и выкрикнул:
- Объясняйте при нас!
Сур прохрипел снова:
- Остапович, как это может быть?
- Пустяки, пустяки, - ответил Рубченко и живо завозился руками у себя
на груди. - Ничего не может быть...
Поперек комнаты ширкнуло прозрачное пламя, щелкнула винтовка. Я
ничего не понял еще, а капитан Рубченко уже падал со стула. Сурен
Давидович смотрел на него, сжимая винтовку, и из стены, из громадной
черной дыры сыпался шлак. Дыра была рядом с головой Сура.
НЕСЧАСТЬЕ
Говорю вам, мы ничего не поняли. Мы будто остолбенели. В косом столбе
солнечного света блеснул седой ежик на голове Павла Остаповича, - капитан
падал толовой вперед, медленно-медленно, в полной тишине. Только шуршал
черный шлак, осыпая белую клеенку на тумбочке Степка еще стоял с поднятой
рукой - так быстро все произошло. Я еще без страха, будто во сне, смотрел,
как капитан грудью и лицом опустился на половицы, как из-под его груди
снова ширкнуло пламя, ударило под кровать, и оттуда сразу повалил дым.
Потом Сур вскрикнул: "Остапович!" - и попытался поднять капитана, а Степка
неуверенно взял графин и стал плескать под койку, откуда шел дым. Я
очнулся, когда Верка закричал и закатил глаза.
Мне пришлось вытащить его в коридор. Он перестал кричать и вцепился в
меня. У меня до сих пор синяки - так он крепко ухватился за мои руки. Я
сказал Верке:
- Сейчас же прекрати истерику! Надо помогать Сурену Давидовичу. А еще
гвардеец...
Он немного ослабил руки. Кивнул.
- Ты, может, домой побежишь? - спросил я.
- Я буду помогать, - сказал Верка.
- Нет, уходи домой, - сказал я, но это были пустые слова.
Верка по-детски, с перерывами, вздохнул и пошел за мной.
В кладовой остро пахло дымом. Павел Остапович лежал на кровати. Сур
стоял над ним и жалобно говорил по-армянски, ударяя себя по лбу кулаками.
Он совсем задыхался. Мрачный, но нисколько не испуганный Степка стоял
набычившись я не смотрел в ту сторону.
Я прошептал:
- Степ, как это получилось? Он умер?
Степка дернул плечом. Я понял: умер. Но я все еще думал о случайном
выстреле. Как же Сур, такой опытный стрелок, мог случайно выстрелить,
доставая патрон из ствола?
Тогда Степка сказал:
- Смотри, - и показал куда-то вбок.
Я не мог отвести глаз от Сура и не понимал, куда Степка показывает.
Он за плечи повернул меня к столу.
Там лежал поразительный предмет. Он был ни на что не похож. С первого
взгляда он смахивал на стальную палку, но стоило секунду приглядеться,
чтобы понять - эта штука не стальная, и даже не металлическая, и не папка
уж наверняка. Даже не круглая. Овальная? Нет, бугристая, будто ее мяли
пальцами. Зеленовато-блестящая. На одном конце был черный, очень блестящий
кристалл, а у другого конца выступали две пластинки вроде двух плавников.
Несколько секунд я думал, что это сушеный кальмар - пластинки были похожи
на хвост кальмара или каракатицы. В длину штука имела сантиметров
тридцать.
- Видел? Это бластер, - прошептал Степа.
У меня совсем ослабели ноги. Бластер! В некоторых фантастических
рассказах так называются ружья, стреляющие антиматерией, или лучевые. В
рассказах, понимаете? Но мы-то были не в рассказе, а в доме три по улице
Героев Революции, в подвальном этаже, переделанном под тир. И здесь, на
столе оружейной кладовой, вдруг оказался бластер, который принес под
пиджаком капитан Рубченко, заместитель начальника милиции.
Я поверил сразу - бластер настоящий. Степка прав. В косом свете
бластер отливал то зеленым, то серым, волчьим цветом. Он был абсолютно ни
на что не похож. Теперь я понял, что за пламя ширкало, почему в бетонной
стене выжжено углубление размером с голову и, главное, почему выстрелил
Сурен Давидович.
Я держался за край стола. Ох, слишком многое случилось за одно утро,
и конца событий не было видно!
ШНУРОК
И еще оставалось тело Рубченко на кровати.
Мне было страшно заговорить, взять в руки бластер, взглянуть на
Сурена Давидовича. Степка же был не таков. Он потрогал бластер и сказал
нарочито громко:
- Совершенно холодный!
Сур услышал и обернулся. Ох, вспомню я эту картину... Как он смотрит
коричневыми, яростными глазами на разорение, на дрожащего Верку, на
винтовки, валяющиеся в лужах, и на бластер... Он посмотрел и внезапно
заметался, открыл железный шкаф с оружием и быстро-быстро стал запихивать
в него винтовки. Потянулся к бластеру - Степка перехватил его руку.
- Это спуск, Сурен Давидович, эти вот крылышки.
Сур начал крепко тереть виски. Тер со злостью, долго. Потом
проговорил:
- Конечно, спуск. Бот именно... Где шнурок?
Степка показал пальцем - на полу, а я поднял. Черный шнурок от
ботинок, вернее, два шнурка, связанных вместе. Все четыре наконечника были
целы, торчали на узлах.
- Понимаю, - сказал Сур. - Брезгуешь... - Принял у меня шнурок,
положил в шкаф. - Напрасно все-таки брезгуешь, Степан.
- Он предатель, - сказал Степка, показывая на Рубченко, - а вы его
жалеете!
Я вздрогнул - рядом со мною закричал Ве
...Поділитися у соцмережах
