Жанр: Электронное издание
hermes
...рошо предавать друзей. Пусть сначала он предаст меня, а там
посмотрим. Сам посуди, Мес: я Архонт. Кто меня сделал им? Сет. Кто поддержал
меня, тогда как все вы были против? Сет. Кто устранил ненужных и виновных?
Сет. А вот твою роль здесь, Тот, я что-то не угадываю.
Даже в этом бушующем мире приходило время ночи: здесь это выражалось в
том, что небо медленно засыхало красно-коричневым струпом, утрачивая свою
дневную окраску свежераскрывшейся раны, - темнело. Мес взглянул наверх.
Кебес сидел, ожидая ответа.
- Ответа не будет, - наконец сказал Мес. - Ты спрашиваешь: почему ты?
Не знаю. Ты казался мне разумным. Нет, ты, конечно, разумен, но как-то
по-своему. Все вы как-то иначе, по-другому мыслите. Странно. Сет тебе
друг... Но в такой же степени он друг и всем нам. Он опустил голову, а затем
громко произнес:
- Гогна!
Острый его взгляд впился в Кебеса. Но на того это слово, сверх всяких
ожиданий, не произвело ровно никакого впечатления. Каменный лик его не
шевельнулся ни одним мускулом, глаза не выглянули из бойниц век. Неподвижный
и почти величественный, восседал он на своем троне и смотрел на Меса с
высокомерием.
Когда Мес занес уже было ногу над первой ступенькой, он вдруг вспомнил.
- Пой, хор! - приказал он.
И уже за своей спиной услышал, как хор заголосил:
- Ты, воздевший рога Хатор, рыкающий зевом Сехмет, крадущийся по ночам
тенью-Анубисом, ты, рождающий волну и заливающий пламя, несущий и мир, и
меч, воцарился навеки, крокодил победоносный!
x x x
Сын бога. Сын бога. Когда человек, взыскавший все почести и грехи
земные, пресыщен и утолен, когда кровь и порфира не пьянят его более, а лишь
тяготят подобно тайному знанию, он начинает именовать себя сыном бога. Вот
что предшествует этому - шествия жестоких жрецов, лица в гордыне живущих,
безобразные обагренные истуканы, факельные отблески на золоченых митрах,
трон и - титул - Сын Бога. Действо еще более величественное и мрачное. Сама
жизнь протестует и, стеная, все же подчиняется нелепым, человеком
установленным правилам, чтобы потом, подобно вырвавшемуся из узилища плотины
потоку, смести и самого человека, и его странные законы. Сын бога. Что в
имени, коли не пребываешь таким? Звук пустой и гулкий. Живые мумии-фараоны,
восточные сатрапы и цари, насурьмленные и пропитанные благовониями, Цезарь,
Август, Нерон, Коммод, Элагабал, - сердца жестоковыйные! Как спасетесь,
ежели не смирились? Верблюды, сквозь игольное ушко протискивающиеся!
Время неосязаемо для человека. Оно - просто нечто, его сравнивают то с
рекой, то с потоком, что в сущности одно и то же, хотя сравнение это,
по-моему, довольно образно. Но, несмотря на это, человек не понимает и не
может понять время. Часы, складывающиеся в дни, а те - в годы, для него
проходят незаметно, а потом наступает момент, когда он говорит: "Эва!
Смотри, а жизнь-то уже прошла! Это ж надо же!" Неразумный! А на что жизнь
тебе?
Я помню все. Пусть твердят полоумные, что те, кому дано больше, чем
век, живут одним днем и памяти не имеют. Память их остра и тверда. Но
некоторые из них не хотят помнить. Это их выбор. Я помню все. Когда-то -
было это в сияющие века пирамид и власти золотого урея, - преисполнившись
знания и умения, я высек некоторые мои мысли на некоем зеленом камне. Ныне,
находя в древних алхимических фолиантах те мои слова, я понимаю, что давно
утратил подлинный их смысл и что теперь они не более, чем звук пустой и
гулкий. Помните? "Истинно. Несомненно. Действительно. То, что находится
внизу, подобно находящемуся наверху, и обратно, то, что находится наверху,
подобно находящемуся внизу, ради выполнения чуда единства". Согласно мне
сегодняшнему, речь тут идет о половом акте. Дальше в той штуке, которую
называют Изумрудной Скрижалью, слова и понятия становятся все запутаннее,
пока разум, эта уставшая ищейка познания, не начинает крутиться на месте,
ловя себя за хвост. Но кончается толково: "Вот почему я был назван Гермесом
Трисмегистом - обладающим познаниями троякой философии мира". Нескромно, но
есть, есть в этом самодовольстве что-то, что притягивает и заставляет
уважать. В те времена я был довольно толковым парнем. То не была моя
автобиография, вырезанная в камне. То были всего лишь некоторые отвлеченные
мудрствования, коими я забавлялся то ли на сон грядущий, то ли с мыслью об
обескураженных потомках. Впоследствии вокруг них выросли целые горы и леса
алхимических бредней. Я к этому не имею ровно никакого отношения.
Ну, а раз речь зашла о потомках - так прямо, просто даже без уверток, -
то я и их помню, всех до одного. Речь идет о моих сыновьях. Все они -
личности известные, упоминаются то там, то здесь, причем в источниках, седой
авторитет которых никем не ставится под сомнение. Я не был рекордсменом по
части деторождаемости среди всех обитателей Вершины, кое-кто меня в этом
даже переплюнул, но и мои достижения не так уж плохи: у меня было восемь
сыновей. И это еще если исключить из списка тех, кому я лишь приписывался в
качестве родного папы. Восьмеро - это точно, мои. Остальные - быть может,
фикция, возможно, подвох.
Он лежал с закрытыми глазами на кровати, своей кровати, под
приспущенным балдахином. В комнате свет не горел, а поэтому давно уже
темнота снаружи влилась сюда через окно и затопила комнату, сделавшись особо
черной по углам, под столом и кроватью, - там стояли озерца чего-то чернее,
чем мрак. Он лежал с закрытыми глазами и, похоже, спал. Что такое память?
Это сны. Мы гоним память, но она мелкими бродильными пузырьками всплывает в
наших снах, от нее никуда не денешься, и ночные видения поэтому - что-то
вроде второй жизни, жизни в прошлом. Память не бес, ее не изгонишь
экзорцизмами, ее не проводишь вежливо за дверь, чтобы она, будто непрошеный
гость, мокла под осенним дождем забвения, она всегда с тобой и всегда -
жива.
Его имя было Пропилей. В этой своей ипостаси он никогда не соперничал с
Янусом, также привратником, а покровительствовал скорее путникам и вообще
всем идущим по дорогам, нежели покушался на смелое владычество над всяким
началом. Гермы были его символами, разрушить их значило навлечь на себя
тяжкий грех и гнев его. Поэтому Геростратов не находилось. Символом его была
герма.
Он находился на перевале. Здесь свистел и плакал ветер и навалены были
обо - кучи гладких шлифованных камней. Вдали возвышался длинный, истрепанный
ветрами шпиль субургана, возле росла кучка уставших голых
полукустарников-полудеревьев, похожих одновременно на внезапно одумавшееся
оседлое перекати-поле и куст терновника - излюбленное пристанище плакальщика
баньши. Странно, но он видел только свой перевал, остальные детали, как-то:
горы, вершины, вечные снега, ручьи и водопады, - были скрыты густым туманом
нежелания их видеть. Итак, только исхлестанная всеми ветрами лысина перевала
и он, Пропилей.
Самое странное было то, что он знал, что будет дальше. Он даже знал, в
каком порядке будут являться ему его сыновья.
Возникли звуки свирели. Потом они замолкли, и послышалась песня. Судя
по словам и мотиву, это была нехитрая пастушеская песня, коей члены этой
достойной корпорации тешат свой слух, когда сгоняют разбежавшихся овец в
одно стадо.
Он знал правила. Длительной беседы здесь, на этом перевале, быть не
могло. Поэтому он просто поприветствовал подошедшего, когда тот приблизился.
Первый путник был красивым светловолосым юношей с печальным взором, приятным
голосом и хрестоматийной свирелью в руках. Существовало два варианта его
смерти: согласно Овидию, юноша этот был превращен в камень (сразу, сразу
отбросим эту версию, вот же он, передо мною стоит, и не каменный совсем);
согласно же Феокриту, а потом с ведома его и Вергилию, этот бедняга кинулся
со скалы в море (почему-то все время со скалы они кидаются в пучину; видно,
Греция все-таки место довольно каменистое, булыг разных там много, вот и
бросаются они с них - бульк!) из-за неразделенной (с его стороны) любви.
- Привет, сынок! - сказал он - довольно ласково.
- Здравствуй, отец мой! - почтительно, но печальным голосом отозвался
бедный юноша. - Я играю на свирели. Вот послушай, - и он снова заиграл, в то
же время медленно проходя мимо.
- Молодец, - крикнул Пропилей удаляющемуся. - Только больше со скалы не
бросайся. Там, где ты сейчас, и воды-то нет.
Ответ был неразборчив: первый путник ушел.
Послышалось ржание невидимых лошадей, цокот копыт, и на перевал
вылетела колесница, которой стоя правил высокий мужчина с черной бородой, в
развевающемся красном плаще, сандалиях и с мечом на поясе. Он не стал
осаживать своих скакунов перед сидящим, бравируя и красуясь, а просто
немного натянул поводья, заставив колесницу катиться медленнее. Мастерски
правит он лошадьми. И он когда-то полетел вниз со скалы, но хоть имя свое
увековечил: покрытое пузырями от выдоха его умирающих легких море стало
Миртойским. И загорелись на небе новые звезды.
- Возничий! - сказал Пропилей.
- Да, это я. - Лошади легко шли, колесница катилась.
- Хорошие лошади.
- Да, ничего. Ну, пока.
- Пока.
И, когда колесница уже скрывалась за бугром перевала, крикнул:
- Ты... осторожнее правь. Разобьешься.
И получил ответное:
- Ладно.
Там, где он, наверно, нет лошадей.
Сколько всего было аргонавтов? Похоже, они и сами толком этого не
знали. Аполлоний говорит - пятьдесят пять, называя их всех по именам. На
самом деле, наверное, меньше. Гораздо меньше. Но вот, идут двое - ать-два,
раз-два! Два брата -акробата, оба на "Э". Оба - с мечами. Оба - с щитами.
Оба - в полной боевой выкладке. Ать-два! Идут.
- Здравижелайотецнаш! - Отличные крепкие молодые глотки. Здоровые
сильные тела. Не знаю, как они умерли. Наверняка, как и все герои, своей
смертью, в уютной мягкой постели, в окружении многочисленных жен, детей,
полужен, полудетей, не жен и приемных сыновей.
- Иэх! - восхищенно крякнул он. - Чудо-богатыри!
- Уррррряааа!
Ать-два, ать-два! Топот смолк.
Да. И куда девать эту боевую мощь, эту силу, эту, можно сказать,
молодецкую стать, когда там и войн-то нет!
Подошел еще один юноша. Красота его была явственна и дивна, хотя слово
"юноша" давало намек только на его прошлое, не на настоящее, Потому что - он
был обнажен - у него были женские груди и томный взгляд, и под честно
выставленным напоказ мужским достоинством угадывалось еще темное нечто, что
другой стал бы скрывать, а этот никогда, - ведь это его тело, его естество,
а поэтому что скрывать? Все люди должны быть такими, славными совершенными
андрогинами, гермафродитами, утоленными и нашедшими на все ответ. Я его не
любил.
- Гермафродит! - сказал, будто бросил.
- Да, отец?
- Ну, иди, иди, чего встал!
- Иду, отец.
Вялая пресыщенная тварь. Ушел. Мог бы совсем не приходить.
И вслед за ним - на тебе, пожалуйста! - такой же, подобный. Конечно, не
такой выраженный, но все-таки... Красив, статен, но...
- Прости меня, отец!
И вечно прощения просит! За что? За то, что лошадьми был растерзан? Или
за то, что был утехой для этого быкоподобного полусмертного?
- Отстань!
- Нет. Прости.
- Ладно. Иди себе с миром.
Пусть успокоится. Верно, нет там его огромного покровителя, и гложет
его боль и раскаяние.
Восемь у меня сыновей. А путевых - только двое. Эти - все в меня, не то
что те, с жидкой кровью их матерей в жилах. А уж эти-то мои.
Он остановился недалеко, возле кучи камней. Был он невысок, коренаст, с
широким хитрым смуглым лицом и с серьгой в ухе. Большой, бесформенный рот
его, полный белых крепких зубов, приветственно скалился. Этот хитрый и
ловкий разбойник, парнасский обитатель, самый вороватый среди людей, был рад
видеть своего отца.
- Подойди! - приказал Пропилей. Первый раз за все это время он
улыбнулся. Человек шагнул к нему, они обнялись.
- Я не тороплюсь, - сказал человек с серьгой.
- Ты совсем не изменился.
- Да. Ведь там не меняешься. И потом, таким ты меня видел последний
раз. Я решил оставаться таким же.
- Ну, как ты?
- Как всегда, великолепно.
Они оба засмеялись.
- Ты хороший сын, - потрепал его по щеке Пропилей. - Дарую тебе
безопасный проход по всем дорогам, которыми тебе придется ходить. Человек
поцеловал ему руку.
- Ну, я пойду.
- Иди, иди. Иди! Не надо задерживаться.
Прежде чем уйти, человек обернулся и помахал рукой. Он замахал ему в
ответ.
Ветром выл перевал, свистел камнями обо, махал указательным пальцем
шпиля субургана. Пан, сын мой! Вот возник и ты. Ты все такой же веселый и
разбитной, бес мой полуденный, такой же жизнелюб, которому пришлось
подчиниться и поневоле уйти. Но почему печаль в твоих глазах? Почему она
затаилась там, не находя выхода? Зачем ты пустил братьев твоих, и они пошли
перед тобой, никчемные и пустые, тогда как ты хочешь сказать мне что-то
действительно важное? Ведь я люблю тебя. Причинишь ли мне вред или,
наоборот, захочешь сохранить меня?
Выл перевал. Когда я уходил, то новое, что ты так ненавидишь, только
устанавливалось в мире. И я, предчувствуя грядущие силы, ушел, чтобы не
возвращаться. Ты плакал тогда, и вся природа плакала, ибо я был ее пастырь.
Поля и леса заходились в безудержном плаче, и стада и долы заходились в
плаче безудержном. Я же надеялся все идет к обычной смене мировых сил, к
безболезненному толчку, в конце которого Вселенная станет опять как мать,
избавившаяся от своего дитяти, который для нее и бремя, и счастье. Но не так
все. Вы не пасете стада людские, а избиваете их, соделав ареной своих
гладиаторских сражений. Боитесь друг друга. Ненавидите. Лжете. Тем самым не
людям вред несете, а себе самим, выталкивая друг друга в мертвенный Хаос.
Но что там?
Там нет ничего. Не вам, живым, знать об этом. Но я удивлен: если уж ты,
вожатый, не знаешь, то кто знает? Кто скажет? Ветер, насвистывающий на
свирели скал свои незатейливые мелодии неслышного разрушения.
Что ж. Я разочарован.
Смысл вещих снов не обязательно должен быть ясен и прозрачен, как
родниковая вода. Ты же сам оракул, отец. Подумай.
Но ты ничего еще не сказал.
А ты ждал - вот сейчас он будет говорить про Гогна, сейчас - о нашей
участи. Но ты все равно не поймешь меня, так что толку? Ты уподобляешься
незадачливому путешественнику, полагающемуся на нелепые россказни старых
карт с изображениями собакоголовых людей и морских чудищ. Не проще ли все
разузнать самому?
Как?
Я скажу тебе: Гогна вовсе не такие страшные, как их малюют. Ты знаешь
их, отец. И ты сразу узнаешь их, если догадаешься, что это они.
И это все?
Но он уже уходил, звучно постукивая своими копытами по камню дороги. Он
не оглядывался, да я и не желал этого. Сказал ли он все? Вернее, подойдет ли
он, этот ключ, что он мне дал, к той заржавленной скважине, провернется ли в
ней со скрежетом, и откроется ли старая дверь, ведущая в камеру с древними,
непознанными ужасами?
Мес проснулся, сел и медленно провел по лицу рукой.
ХОР
Были и лжепророки в народе, как и у вас будут лжеучители, которые
введут пагубные ереси и, отвергаясь искупившего их Господа, навлекут сами на
себя скорую погибель.
И многие последуют их разврату, и чрез них путь истины будет в
поношении.
И из любостяжания будут уловлять вас льстивыми словами; суд им давно
готов, и погибель их не дремлет.
Ибо, если Бог ангелов согрешивших не пощадил, но, связав узами адского
мрака, предал блюсти на суд для наказания;
И если не пощадил первого мира, но в восьми душах сохранил семейство
Ноя, проповедника правды, когда навел потоп на мир нечестивых;
И если города Содомские и Гоморрские, осудив на истребление, превратил
в пепел, показав пример будущим нечестивцам,
А праведного Лота, утомленного обращением между людьми неистово
развратными, избавил, -
Ибо сей праведник, живя между ними, ежедневно мучился в праведной душе,
видя и слыша дела беззаконные: -
То конечно, знает Господь, как избавлять благочестивых от искушения, а
беззаконников соблюдать ко дню суда, для наказания,
А наипаче тех, которые идут вслед скверных похотей плоти, презирают
начальства, дерзки, своевольны и не страшатся злословить высших,
Тогда как и Ангелы, превосходя их крепостию и силой, не произносят на
них пред Господом укоризненного суда.
Они, как бессловесные животные, водимые природою, рожденные на
уловление и истребление, злословя то, чего не понимают, в растлении своем
истребятся;
Они получат возмездие за беззаконие: ибо они полагают удовольствие во
вседневной роскоши; срамники и осквернители, они наслаждаются обманами
своими, пиршествуя с вами;
Глаза у них исполнены любострастия и непрестанного греха; они прельщают
неутвержденные души; сердце их приучено к любостяжанию; это - сыны
проклятия.
x x x
Когда лучи красные солнца падают отвеснее и под более острым углом,
когда солнце не в зените и уже не так жарко, а более милостиво и даже нежно,
в мир приходят тени. Они, тени, остры и глубоки, в них можно сунуть руку и
дотянуться до сокровенного, они, тени, протягиваются, долгие, и от великого
утеса, и от бедной былинки между треснутыми камнями, огнем прокаленными
солнца. Они, тени, по наступлении долгожданного вечера вновь воюют себе мир,
долгие, черные, пересекают долины, леса, горы, города, людские души и не
успевают спастись - погибают в водах тьмы - потопе ночи. Черные, долгие,
резкие, они - лишь временщики, краткие властители перед приходом владычицы
более страшной и всепоглощающей - тьмы. Тьма захлестывает их, и они,
становящиеся бессильными, хлипкими, размытыми, погибают.
Как уже говорилось неоднократно, мне, Магнусу Месу, никогда не
надоедало вновь и вновь приходить в этот мир. Он, Магнус Мес, снова и снова
шел к оракулу Омфала, чтобы пророчить там. Чугунно-серые, пенились горы.
Цикады в щелях камней цепенели. Верхушки холмов вдалеке чуть темнели.
Дневные животные прятались в норы.
Ночь наступала.
Пришел он в земли те, и вот, храм пред ним. И вошел он в храм тот, и...
Никто его не встретил. Моментально насторожившийся Мес осмотрел пустую
комнату позади оракула, услыхал смутный шум, говорящий об огромном скоплении
народа в Омфале, и, открыв окошечко, заглянул туда.
Святилище было полно людей. И были эти люди злы и плохо настроены и
агрессивны. Толпа бушевала вокруг священной статуи, бывшей однажды
вместилищем святого духа, и возле постамента бушевал гнев и недоверие толпы.
С улыбкой глазели на это лики с потолка.
Но что самое худшее - Мес увидел в глубине зала закованных в сталь
солдат. Это, без всякого сомнения, были люди Брагансы. Антихрист решил
установить свою пяту посреди вотчины бога.
Вбежал Снофру. Он был бледен и испуган.
- Беда, герр Мес, - проговорил он. Губы его прыгали. - Король Браганса
оцепил святилище своими солдатами. Он требует чуда.
- Чуда? - переспросил Мес. - Но разве не был он уже свидетелем чуда?
- Ему мало этого, - отвечал Снофру. - Он хочет всенародного чуда. Иначе
он сроет до земли стены Омфала.
- А что люди? - спросил Мес. - Что они говорят на это?
- И они, - отвечал Снофру, - и они, герр Мес, хотят чуда. Они раскалены
до предела. Арелла с ними, пытается утихомирить толпу, но ей пока ничего не
удается.
- Мнение толпы непререкаемо, Снофру, - сказал Мес. - Скажи хорупусть
поет. Скажи человеку с гонгом - пусть подает сигнал. Скажи Арелле - пусть
приготовится. Мы начинаем.
Снофру выбежал. Мес опустился в кресло. В окошечко проникал чад от
горящих факелов, которые держали в руках люди Зета Брагансы.
- Дьявол, - сказал Магнус Мес.
Ударил гонг. Рокот толпы не стал тише, а, наоборот, стал нарастать.
Гонг ударил снова, и начал расти голос хора.
- О-о-о!
Парадоксально гармонично одновременно с этим нарастал и голос толпы.
- О-о-о! А-а-а! О-о-о!
- Даммм! - запел гонг в третий раз.
- Оракул слушает, - сурово и надменно разнеслись слова жрицы. Видно
было, что толпа заколебалась. Среди этих серых людских тел хитро спрятались
переодетые умелые провокаторы, но и они сейчас не знали, что делать. Люди,
привыкшие падать ниц под одним только яростным взглядом служительницы
оракула, опомнились и начали приходить в себя. Пришли в себя и лазутчики. То
тут, то там в толпе стали возникать шорохи и приглушенные диалоги - очаги
напряженности.
- Оракул слушает, - повторила жрица.
Железная шеренга в глубине Омфала пошевелилась. Размеренно тесня толпу,
вперед пошли люди короля Зета Брагансы.
Арелла не дрогнула. Ее лицо исказилось не мятой гримасою страха, а
вдруг вздыбилось и застыло страшной маской слепого гнева, она скрежетнула
зубами.
- Как смеете вы, черви, идти к алтарю оракула с оружием в руках? - Этот
голос, сиплый и еле сдерживаемый от великой ярости, поверг в ужас многих
людей, и они против своей воли пали на колени. Но солдаты еще шли.
- На колени!
Звук этого голоса, исходящего из слабой груди женщины, имел какую-то
силу: солдаты встали.
- На колени!
Шеренги дрогнули. Каменные лики потолка язвительно заухмылялись.
- К оружию! - громко бросил еще один голос, и перед солдатами очутился
сам король. Сейчас Браганса был в боевом облачении, в руке он держал
отсвечивающий белым клинок. Этим клинком он указал на постамент Ареллы.
- Вперед! Это не более чем пустое место!
Солдаты вновь двинулись вперед, и толпа, эта подвластная прямым
приказам масса, также поперла, наседая на помост. Арелла уже видела совсем
близко их, людей, которых видела всегда через фиолетовую призму горделивой
властности, и вот, уже рядом они, ополчились на меня сильные!
- Назад!
Снофру был очень властен сейчас. Он стоял выпрямившись, с простертой
над толпою рукой, с каменеющим лицом, на котором сверкали глаза.
- Вперед! - Голос Брагансы.
- Назад! Или Трисмегист сожжет вас огнем!
- Вперед! - снова крикнул Браганса.
Снофру стал что-то говорить, и в этот момент голос отказал ему. То ли
дав хрипотцу, то ли закашлявшись, он на мгновение умолк. Он поднес сжатый
кулак к груди, лицо его напряглось, лоб прорезали мучительные складки: он
пытался снова взять контроль над собой. Но и этого мгновения хватило, чтобы
первый человек из толпы, самый храбрый и злой, взобрался на помост рядом с
ним. Снофру глянул на него - в глазах ничего, кроме изумления, - человек
ударил его коротким ножом, толкнул в толпу. Мес вскочил, не веря своим
глазам. События развертывались стремительно. Арелла вскрикнула. Тело жреца с
раной в плече, забрызганной кровью, исчезло в толпе. На помосте было уже
шестеро. Все они шли к Арелле. Мес никогда в жизни не видел ничего гнуснее
их улыбок.
Когда он возник прямо посреди них, молчаливый и как бы погруженный в
себя, они оцепенели. Жезлом он смахнул двоих с помоста, одного послал под
потолок - висеть, держась за один из ликов, троих убил тут же, на месте.
Толпа ахнула, и звучало это именно как "а-ах!" - и схлынула. Теперь она
смотрела на него с расстояния. С громким криком висевший под потолком
сорвался и рухнул вниз, вдребезги разбившись о белый пол великого святилища
Трисмегиста. Наступила немотная тишина. Казалось, один Браганса ничему не
удивляется. Но и он тоже молча смотрел на Меса.
- Ну ладно, - произнес тот, и эти слова стали в тишине такими же, как и
удар гонга, - громкими и отрывистыми. Он взял Ареллу за руку. - Пойдем.
Тысячеголовая гидра перед помостом вздрогнула и подалась вперед, под
давлением голоса Брагансы, вновь скомандовавшего атаку. Мес остановился,
сказал Арелле" "Иди", а потом, когда она исчезла, повернулся лицом к толпе.
- Опять, что ли? - спросил он ее.
- Возьмите его! - крикнул из тела толпы Браганса.
Мес жезлом разделил толпу надвое, и из образовавшегося широкого прохода
поднялось, покачиваясь, горизонтально лежащее в воздухе истерзанное тело
Снофру. Мес тихо смотрел на него, шевеля губами, как будто читая отходную,
пока тело жреца медленно плыло по воздуху к помосту. Здесь оно неслышно
улеглось и затихло недвижимо. Темная густая кровь оросила камни помоста, и,
как будто отвечая этому, единственная слеза скатилась по щеке Меса.
Он молча повернулся к тупо взиравшей на происходящее толпе, и под
властью его жезла в воздух поднялись, извиваясь, уже трое живых. Эти люди
добили раненого жреца.
- Превратитесь, вы трое, в змею, крапиву и статую, - сказал негромко
Мес, и они, закричав, превратились: один - в отвратительную желтую змею, тут
же растоптанную ногами забоявшейся толпы, другой - в жухлый крапивный пук,
отброшенный далеко под помост, и третий - в уродливую каменную статую,
которая упала на пол и разлетелась на множество кусков.
Толпа шарахнулась назад, и тут, растолкав всех, вперед вышел Браганса.
Я хотел видеть тебя, Трисмегист, видеть во плоти, а не в камне, как в
прошлый раз. Ты теперь также облечен Властью? Да, и ты дал мне ее. Будь же
благодарен мне за это. Я благодарен, но и не понимаю: ты, как всегда,
пограничник, ни за тех и ни за этих. Зато ты против. Говори же с ним, со
своим установленным противником, не со мной. Зачем ты напал на дом мой,
освященный моими словами? Я все могу. Я - Rex Mundi. Я имею на это право.
Никто не имеет права. Ни у кого нет прав. Нет права и у тебя, человек. Я -
Лжечеловек, великий борец. Ты - ничто, песчинка в доме бога. Ты - тоже
ничто, но мы хотим сделать из тебя что-то. Например? Например, нашего
пособника. Какое неприятное слово ты
...Поділитися у соцмережах
