Жанр: Электронное издание
Volkod3
...худшую смерть. Он не стал дожидаться, пока его запорют кнутами, он не захотел
дышать дурным воздухом, от которого лёгкие вываливаются горлом, изгрызенные
рудничной болезнью. Поистине, я знал людей, которые назвали бы его смерть
подвигом! Вы погодите немного, ещё кое-кто наверняка станет рассказывать, будто
на самом деле он увернулся от обвала и убежал...
Щенок упрямо возразил:
- Его раздавило. Мы были близко. Мы видели.
- Может, и так, только ты не вздумай спорить с теми, парень, кто скажет
тебе, что он уцелел.
- А то что будет? Побьют?..
- Ты погубишь их легенду и сам себе не простишь, когда это поймёшь.
Щенок задумался и промолчал, а Волчонок кивнул:
- Он смело держался.
- Да. И те, кто будут рассказывать, ещё вложат ему в уста удивительные и
прекрасные речи. Так родится сказание о герое, сынки...
Щенок вдруг сказал:
- А по-моему, глупо он умер, этот Корноухий. Да не обидится на меня его дух
за эти слова...
- Вот как? - усмехнулся Дистен. - И что бы ты стал делать, оказавшись
вместо него там на камнях?
- Я не оказался бы на камнях. Если бы мою цепь перебило, я не бросился бы
бежать прямо сразу, пока надсмотрщики настороже и тотчас увидят меня. Я прикрыл
бы оборванную цепь хоть тряпкой, хоть собственной горстью. И удрал, скажем,
ночью, когда всё успокоится!
- А ты из живучей породы, малыш, - заметил Дистен.
Харгелл подошёл к ним, поигрывая палками. Он ловко подбрасывал их одной
рукой. Подбрасывал обе вместе и ловил, не роняя. Кто отважится дерзить человеку,
чьё оружие растёт прямо из ладони, послушное малейшему движению пальцев?
- Я вам поговорю о побегах!.. - зарычал он на невольников. - Вот попадёте в
забой, там и мечтайте!.. А пока - не спать на ходу!..
Щенок отвернулся. Он успел уяснить, что прямой взгляд мог быть истолкован
как дерзость и стать причиной побоев. Он отвёл глаза... И увидел, как далеко
позади каравана, над снежником, край которого срезал унёсший Корноухого обвал,
быстро промелькнули две крылатые тени.
- Что это было? - спросил он Дистена, когда Харгелл ушёл обратно к повозке.
- Они полетели туда, где случился обвал...
- Трупоеды, - был ответ. - Падальщики. Тут много таких птиц. Я слышал, они
промышляют в рудничных отвалах, куда сбрасывают умерших рабов...
Щенок молча кивнул и снова стал смотреть назад, где промчались над белизной
рыжее и чёрное пятнышки. В горах расстояния обманчивы, но у охотника, выросшего
в лесу, было очень острое зрение. И потом, он же близко видел камни, мимо
которых они пролетели. Он знал, какими бывают орлы. Так вот: не родилась ещё
птица, чьи крылья обладали бы подобным размахом. И были вдобавок устроены совсем
не по-птичьи, а скорее как у летучей мыши, но мышь - маленькая, а эти...
И ещё: он мог бы поклясться, что на спине у каждого из могучих летунов
сидело по всаднику. Щенок долго смотрел в ту сторону, но удивительные существа
так больше и не показались. А потом дорога повернула, огибая громаду холма, и
место, где случился обвал, окончательно пропало из виду.
Три громадные горы, прозванные Большим, Средним и Южным Зубами, ещё
несколько дней неторопливо шествовали навстречу каравану Ксоо Таркима. Иногда
они совсем скрывались за обрывистыми вершинами соседей, потом вновь вырастали
перед глазами, величаво поворачиваясь, смотря по тому, как шла дорога. Сколько
бы ни говорили, будто все три внутри были пронизаны, словно мышиными норами,
ходами-выработками, снаружи этого нипочём нельзя было заподозрить. Горы как горы
- ни замков на склонах, ни дыма подземных плавилен, струящегося из-под скал.
Никогда не подумаешь, что внутри Зубов и под ними располагалось своего рода
маленькое государство с правителями, небольшим войском... и тысячными скопищами
рабов. В которые очень скоро должны были влиться ещё несколько десятков людей...
Дорога день за днём поднималась всё выше. Тарким не зря корпел над книгами,
выбирая для своей поездки наилучшее время. Уже далеко внизу остались последние
жилистые рощи, уже рукой подать было до границы вечных снегов, но дни стояли
тёплые и погожие, так что идти было иногда даже жарко. Купцу, таким образом, не
пришлось тратиться на тёплую одежду для рабов. Только на одеяла - ночами, когда
солнце уходило с небес, близкие вершины дышали леденящим морозом. Лужи,
натаявшие за день, к утру покрывались ледком. Каждый вечер из повозки, из-под
мешков, вытаскивали по два бревна в рост человека. Надсмотрщики разводили
костёр, и вереница рабов скучивалась кругом огня. Харгелл с подручными несли
стражу, зорко следя, чтобы в течение ночи рабы менялись местами и никто не мёрз
во внешнем кругу, выпихнутый более сильными.
А потом однажды к полудню - и это был ослепительный, весёлый солнечный
полдень, с синими и медно-розовыми отсветами по белизне близкого снега - пегая
кобыла вынесла Таркима на очередной перевал и звонко заржала, что-то увидев там,
впереди. Спустя несколько мгновений слуха рабов в караване достигло ответное
ржание. И это было не эхо. Из-за скалы на повороте дороги подавала голос другая
лошадь. Люди увидели, как Тарким привстал в стременах и помахал кому-то рукой.
- Никак встретил рудничную стражу!.. - сказал Дистен, и в его голосе
прозвучала тоска. Шагать целый день прикованным за руку, а по ночам пытаться
согреться у скудного костерка - занятие не из самых весёлых, но в путешествии
успел установиться какой-никакой быт, сложилась приязнь или неприязнь с соседями
по веренице... И от Таркима, а паче от Харгелла с помощниками уже более-менее
знаешь, чего ждать... И вот всё снова ломается, и совсем скоро будет новый
хозяин, новые надсмотрщики, новый труд... и ты не можешь ничего изменить, не
можешь даже отдалить это неведомое или приблизить, можешь только переставлять
ноги, увлекаемый общей цепью... точно осуждённый, восходящий на плаху. Да,
собственно, ты и есть этот осуждённый, ты так же, как он, уже не вполне
принадлежишь миру живых, потому что тебя не просто продадут новым владельцам -
здесь каторга, где путь раба безрадостен и тяжёл и кончается обыкновенно в
отвалах...
Дистен нашёл глазами нестерпимо-яркое горное солнце и несколько мгновений
прямо, не моргая, смотрел на него. Потом из глаз потекли слезы, и он отвернулся.
- Запомните это солнце, ребятки, - сказал он Щенку и Волчонку. - Может,
больше вы его не увидите уже никогда...
Напряжение и страх многих делают говорливыми; то, о чём не удосужились
расспросить друг друга дорогой, вдруг предстаёт жизненно важным. Волчонок
спросил:
- За что тебя сюда продали? Ты тоже был вором, как Корноухий?
Дистен по кличке Должник ответил:
- Я был гончаром. Я занял денег и не смог вовремя расплатиться. Я отдал дом
и имущество, потом продал в рабство себя самого, чтобы моя семья не пошла по
миру. А спустя год оказалось, что человек, которому я был должен, обманом
помешал мне выплатить долг. Я не смог заставить его отвечать перед законом: у
нас в Саккареме раб не имеет права пойти к судье и пожаловаться на свободного.
Но есть законы превыше тех, что установлены шадом... Я пошёл и убил этого
человека. Когда стали разбираться с наследством, обман вскрылся, и моя жена с
дочерьми получила наш дом обратно...
- Почему же они не выкупили тебя? - спросил Щенок.
Дистен внезапно озлился:
- А твоя семья почему тебя не выкупила? Ты был непочтительным сыном? И с
чего это я должен держать ответ перед тобой, мальчишка?
У Щенка стало такое лицо, с каким наступают на недавно перебитую и
неизвестно, надёжно ли зажившую ногу. Он сказал:
- Хорошим или плохим я был сыном, это я узнаю, когда умру и предстану перед
Прародителем Псом. А выкупить меня некому, моей семьи больше нет. И не
разговаривай со мной, если не хочешь, не очень-то велика была радость беседовать
с тобой по-сегвански!
Дистен вздохнул и некоторое время молчал.
- Сегодня мы все разойдёмся в разные стороны, - проговорил он затем. - И
мало верится мне, чтобы судьба опять нас свела. Вы мне, ребятишки, во внуки
годитесь, но не хочется мне, чтобы на меня хоть кто-то сердце держал... Простите
меня.
Щенок отозвался за обоих:
- И ты прости нас, почтенный гончар.
У рудничных стражников, встретивших караван, кони оказались ничем не похожи
на пегую красавицу под седлом Ксоо Таркима. Низкорослые, мохнатые, очень крепкие
и коротконогие, они легко несли всадников и рысили по ухабистой дороге с
уверенностью, выдававшей настоящую горную породу. Такие не ошибутся на тропе,
повисшей над пропастью не испугаются близкого камнепада и взберутся на любую
крутизну, точно снежные козы.
И масть у всех трёх была одинаковая - буланая.
Всадники, одетые в тёплые куртки мехом наружу, тоже выглядели похожими, как
родные братья: бородатые, кряжистые, сильные даже на вид. У каждого слева при
седле висел маленький тугой лук в налучи, справа - полный колчан стрел. И ещё по
длинному аркану из жёсткой, прочной верёвки.
Один из них, молодой, уже спешился, и, свирепый Харгелл от души обнимал
его, вслух называя племянником. Старший остался в седле; Ксоо Тарким беседовал с
ним, точно с добрым знакомым. А тот, проезжая мимо вереницы рабов, смотрел на
них по-хозяйски. Прикидывал, не тратя времени зря, кого на какую работу можно
поставить...
Он придержал лошадь возле задка повозки и заглянул внутрь. Оттуда на него
напуганно смотрели Каттай и Тиргей Рыжий, чья замотанная тряпками нога покоилась
высоко на мешках. Под взглядом всадника аррант передвинул ногу и попытался
прикрыть её свободным краем мешка. Хоть и понимал, что это было всё равно
бесполезно.
- Странных рабов мне привозят в этом году! - Рудничный распорядитель вроде
смеялся, но шутка была шуткой только наполовину. - Я-то думал, Тарким, хоть ты
меня порадуешь добрым товаром, но и ты туда же, смотрю! Что у тебя тут? Хилый
сопляк, который пустую-то тележку с места не сдвинет. И калека, навряд ли
пригодный даже в гранильщики...
- Я слышал, судьбе было угодно сделать несравненного мастера Армара
косоглазым и сухоруким, - скромно заметил Тарким. - Как же сильно, друг мой
Шаркут, ты заблуждаешься, пытаясь судить об этих двоих по их внешнему виду!
Скажу даже больше: я собирался показать их тебе самыми последними, после других,
не наделённых столь удивительными достоинствами. Ибо мальчишка, названный тобой
сопливым и хилым, на самом деле - самый дорогой невольник в моём караване. Не
гневайся, друг мой, но я за него собираюсь запросить с тебя втрое дороже, чем
вон за того мускулистого здоровяка...
Шаркут поднял бровь:
- Даже так?
- Даже так. Его зовут Каттай, и прими мой совет - обращайся с ним ласково.
Он наделён даром искать в земле воду и рудные жилы. Ты когда-то показывал мне
своих лозоходцев, так вот, ни один из них не обладает и четвертью его силы. Его
способность я обнаружил, правду молвить, случайно, но даже теперь, совсем
необученным, он поистине видит землю насквозь!..
- Даже так? - повторил Шаркут.
- Даже так. Ты можешь поверить мне на слово, а можешь испытать его сам. А
когда начнёшь со мной торговаться - подумай, во сколько он обошёлся бы тебе
взрослым и прошедшим полную выучку. Отмечу особо, что это послушный и понятливый
мальчик... Распорядитель кивнул:
- Я поверю тебе на слово. И без торга дам твою цену.
Он знал, что Ксоо Тарким не будет обманывать. И не потому, что приезжает в
Самоцветные горы уже пятый или шестой раз и до сих пор неизменно был честен.
Просто купцу, однажды попытавшемуся надуть Шаркута или иного распорядителя
рудников, придётся навсегда забыть дорогу сюда. А то и за жизнь свою начать
опасаться.
Каттай прошептал еле слышно:
- Ничтожный раб благодарит тебя за доброе слово, мой великодушный и
милостивый господин...
Распорядитель перевёл насмешливый взгляд на Тиргея:
- Ну а про безногого ты что мне расскажешь?.. Он тоже стоит втрое дороже
обычного раба и ты, конечно, убедительно объяснишь мне почему?
Его буланый конёк был по плечо пегой кобыле, но всё время воинственно
прижимал уши и порывался затеять с ней ссору, так что всадникам приходилось
держаться на расстоянии и разговаривать громко.
Тарким ответил:
- Он повредил ногу уже в пути, когда нас накрыло обвалом, и, право, уже
выздоравливает. Он аррант, и вскоре ты убедишься, что, сохранив ему жизнь, я
сберёг для тебя истинное сокровище. Хромота не помешает ему в той работе, на
которой от него будет больше всего толку. Этот раб образован, ему случалось
спорить с придворными мудрецами вельмож, приближенных к самому Царю-Солнцу...
Тиргей горько скривил губы, но, конечно, ничего не сказал. Если бы он
совсем не держался за жизнь, у него было множество случаев распроститься с нею и
раньше.
- И какой же мне прок от его учёности? - повёл плечами Шаркут. - Он
изобретёт мне трубу, по которой вода сама наверх побежит?.. Знаешь,
достопочтенный сын Ксоо, не привози ты мне больше аррантов. Они только горазды
болтать, а хороших работников я что-то среди них немного встречал...
- Даже так?.. - дружески передразнил Тарким. - А что ты скажешь, узнав, что
этот молодой раб совершил учёные разыскания в Карийском хребте, обнаружив не
замеченное другими?..
Когда всадники отъехали прочь, Каттай (его от волнения и страха колотила
сильная дрожь) посмотрел на арранта и увидел, что тот плакал.
Ксоо Тарким и Шаркут не спеша миновали всю вереницу рабов, и о каждом
невольнике торговец поведал всё, что узнал при покупке или во время дороги.
Распорядитель внимательно слушал, задавал вопросы, кивал. У Шаркута были колючие
маленькие глаза и необъятная память. Тарким знал: его собеседник, обходя
рудники, не нуждается ни в каких списках рабов. И так помнит о каждом всё, что
необходимо.
Когда настал черёд клетки с двоими мальчишками, Ксоо Тарким небрежно кивнул
на Щенка:
- Это - самый дешёвый раб. Боги не расщедрились для него на способности и
таланты, зато вложили в сердце беспокойный и дерзостный нрав... Впрочем, ты, я
уверен, без труда его обломаешь.
- Венны!.. - буркнул распорядитель. - Был тут у нас один лет двадцать
назад, так хлебнул я с ним лиха. В жизни своей не встречал более тупой и злобной
скотины...
Они вновь выехали вперёд, обогнав повозку и упряжных коней, и Тарким
сказал:
- А насчёт второго мальчишки скажи Церагату - пусть получше приглядится к
нему. Из него, по-моему, будет толк...
"Если б исполнение желаний
Мне, о Небо, даровало Ты,
Я б весь мир избавил от страданий,
Весь народ - от горькой нищеты.
Пусть дождутся люди урожая,
Что никто от века не косил.
Ну а если б чудо продолжалось,
Я б ещё корову попросил..."
Так молился пахарь у дороги,
Что вела к деревне через лес,
И, однажды вняв, благие Боги
Ниспослали вестника с Небес.
"Что ж - проси! Ты этого достоин.
Ныне день, любезный чудесам.
Но учти: соседу дастся вдвое
От всего, что вымолишь ты сам!"
И крестьянин, поглядев сурово,
О заветном высказался вслух:
"Пусть издохнет у меня корова,
Чтобы он недосчитался двух!.."
3. ЗЕНИЦА ЛИСТВЫ
Разными народами правят разные Боги, сынок. Мы поклоняемся Лунному Небу, и
это наиболее мудро. Когда ты станешь взрослым, ты убедишься, что лик Земли
изменяется от страны к стране, но Небо неизменно, куда бы ты ни приехал. Если
соскучишься по мне, взгляни на Луну: знай, я тоже буду смотреть на неё. Но
никогда не забывай поклониться местным святыням. Лунному Небу угодно, чтобы,
живя в некотором краю, мы чтили Тех, кто присматривает за ним..."
Подземные ходы, во всех направлениях пронизавшие Южный Зуб, были наполовину
естественные, наполовину - искусственные, прорубленные в камне человеческими
руками. В самых старых выработках, где довелось побывать Каттаю, их уже трудно
было различить. Время и влажные наплывы почти сгладили следы кирки и зубила,
некогда ровный пол усеяли камни, сброшенные с потолка... А всего через сотню
шагов их сменяли изначально природные пещеры, давно обжитые человеком и
полностью утратившие естество. Прямоугольные дыры забоев, ровные спуски для
тележек е рудой, ниши для имущества, выбитые в стенах...
В большом подземном зале, где преклонил колени Каттай, никто не колотил
молотками по клиньям, и здесь всегда было темно. Неписаный закон воспрещал
входить сюда с факелом; можно было лишь оставить у входа рудничный фонарь и идти
внутрь, полагаясь на милость Белого Каменотёса. Когда Каттай впервые пришёл сюда
помолиться, ему было страшно. Он успел наслушаться историй о том, как покинутый
фонарик неожиданно гаснет, и недостойный, явившийся просить милости Белого, в
ужасе мечется, силясь отыскать выход... пока внезапно не ощутит на своих плечах
глинисто-влажные, холодные руки-Люди говорили - при жизни Белый Каменотёс был
рабом. Его продал в Самоцветные горы собственный брат, воспылавший греховной
страстью к его юной жене. Одни обвиняли молодую женщину в нечестивом сговоре со
злым братом, другие утверждали, будто несчастная красавица вскоре умерла с горя,
а третьи - что она якобы дошла до самого правителя страны, пытаясь выручить
мужа... Легенды от века разноречивы, и тут уж ничего не поделаешь. Люди
расходились во мнениях даже о том, к какому племени принадлежал проданный.
Саккаремцы утверждали, будто он вырос в Мельсине, халисунцы спорили с ними до
хрипоты и кулаков, называя своим, и в этот спор вмешивались даже нарлаки и
мономатанцы, хотя их мало кто слушал. Да происхождение Белого было, если
подумать, не так уж и важно. Мало ли откуда угодил в рудники человек, мало ли
кем он был раньше - военачальником, обвинённым в измене, или грабителем, что с
кистенём в рукаве поджидал поздних прохожих и наконец попался городской
страже!.. Главное - как он прожил отмеренное Хозяйкой Тьмой и чем эта жизнь
запомнилась людям. Так вот, Белый сразу пришёлся не по нраву надсмотрщикам, был
поставлен в один из самых жутких забоев... и погиб, когда выработка обрушилась.
А на следующий день в рудники приехала то ли его жена, то ли раскаявшийся брат -
с выкупом за не праведно осуждённого. Но мёртвые не оживают. И выкуп пошёл на
то, чтобы извлечь тело, растерзанное камнями, и дать ему достойное погребение в
подземной пещере...
И таково было напряжение духа, сопровождавшее земную жизнь и уход
Каменотёса, что после смерти Боги даровали ему право остаться в Самоцветных
горах - помогать утратившим надежду, выводить к свету заблудившихся в лабиринте
пещер...
И карать тех, кто заслуживал кары. Это было очень давно. Так давно, что
могилу Белого Каменотёса показывали и здесь, в недрах Южного Зуба, и под
Большим, и под Средним. И, конечно, на каждом прииске уверяли, что у них-то и
находятся истинные останки, а у соседей погребены всего лишь праведные рабы,
лазавшие за телом в отвалы. Все три могилы были местом молитв, на всех оставляли
вещицы погибших, всем трём приписывали чудеса - то благие, то неистово
наказующие...
Маленький огонёк, забранный в стекло от вечного сквозняка подземелий, ровно
и ярко горел за спиной у склонившего колени Каттая. Тьма в пещерном зале была
ощутимо плотная и густая. Отсветы фонаря не могли рассеять её, лишь порождали
блики в зеленовато-белых кристаллах, густо покрывших тёмные камни. По полу и
стенам вились пушистые игольчатые листья, жили хрупкой каменной жизнью
прозрачные, как иней, цветы... Чтобы разрушить их, достаточно было дыхания, и
Каттай старался дышать как можно тише и медленней. Посередине пещеры высилась
большая куча камней. Под ней спал Белый Каменотёс.
Прямо перед лицом мальчика свисала позеленевшая от времени медная цепочка с
подвеской-полумесяцем - знаком Лунного Неба. Кто и когда её сюда положил, Каттаю
знать было неоткуда, но именно она в своё время избавила его от страха перед
грозным Каменотёсом. "Господин мой! - вслух проговорил он тогда. - Отец, меня
породивший, ломал и обрабатывал камни, как Ты, И умер, как Ты, полив кровью свой
труд. Вот я пришёл к Тебе, чтобы жить здесь и исполнять своё Предназначение. Так
будь же мне отчасти отцом..."
Белый Каменотёс тогда ничего ему не ответил. Во мраке не колыхнулась зыбкая
тень, не затеплился призрачный огонёк, следуя за которым можно было, как
говорили, выйти в Потаённый Занорыш"Занорыш - полость в породе, заполненная
друзами ("щётками") самоцветных кристаллов"... где сохраняется от праздных глаз.
сам Истовик-камень... Но, отколь ни возьмись, смоляную тьму пещеры разорвала
крыльями большая летучая мышь. Зверёк пронёсся так близко, что Каттай различил
светящиеся бусинки глаз... Летучие мыши в рудниках обитали повсюду. Но в пещере
Каменотёса Каттай до сего дня их ни разу не видел. Был ли это знак благоволения
и покровительства? Каттаю нравилось думать, что был. "Всякая кажущаяся
случайность имеет свой смысл, - однажды сказала мама. - Надо только суметь её
правильно истолковать..."
- Здесь, в Самоцветных горах, всё не так" как тому следует быть по природе
вещей... - Мастер лозоходец закашлялся и вытер слезящиеся глаза. - Здесь лежат
рядом камни разных пород, таких, которым следовало бы расти в земле за сто дней
пути один от другого, а встречаться только на столе ювелира!.. Ну вот где это
видано, чтобы в одной копи добывали и Венец Рассвета, и Око Волны?..
Когда-то рудокопы вгрызались в толщу горы, просто следуя направлению жил,
но это было давно. Теперь рудники делились на уровни, и с одного на другой вели
скрипучие деревянные лестницы. Мастер лозоходец спускался по ним медленно,
опираясь на клюку и то и дело останавливаясь перевести дух. Шаркут не торопил
его. Другой раб живо пересчитал бы ступеньки, но стариком дорожили.
- А где видано, чтобы камни охотнее разговаривали с мальчишкой, в глаза их
никогда не видавшим, чем с тобой, проведшим здесь всю жизнь? - хмыкнул Шаркут.
Его голову охватывал плотный кожаный обруч со стеклянным фонариком надо лбом, за
ремнём торчал свёрнутый кнут, а на левом бедре висели потёртые ножны с кинжалом.
Ходить под землю без оружия считалось опасным.
Каттай следовал за двоими мужчинами почти на цыпочках. Шаркут много раз
испытывал его способности и неизменно оставался доволен. Но сейчас должно было
совершиться НАСТОЯЩЕЕ ДЕЛО, и Каттай волновался - до дурноты, до дрожи в
коленках. Что будет, если у него не получится?.. Наверняка Шаркут разочаруется в
нём, лишит своей милости и отправит таскать неподъёмную тачку с рудой...
Он набрался смелости и обратился к мастеру лозоходцу:
- Прости моё невежество, господин мой, но почему Венец Рассвета не может
соседствовать с Оком Волны?
- "Господин"!.. - развеселился Шаркут. - Ты у нас уже господином заделался,
Каломин! А ты, мальчишка, ослеп и не видишь, что перед тобой такой же невольник,
как ты сам?..
В ухе у Каломина вправду висела невольничья серьга. Но не простая бирка,
как у Каттая, а самая настоящая серьга - серебряная, тонкой и красивой работы.
Насколько мальчик успел понять, она означала право свободно расхаживать по всему
руднику. Рабы называли её по-разному: ходачиха, ходырка, ходец, хожень. Она была
знаком особого положения. Вооружённые стражники, бдительно стерёгшие все ворота
наружу, рабов с "ходачихой" припускали туда и обратно безо всяких расспросов.
Каттай прижал ладони к груди и глубоко поклонился:
- Прежний господин, у которого ничтожному рабу выпало счастье служить,
научил его чтить украшенных знаниями... и прожитыми летами. Будет ли ему
позволено называть мастера Каломина хотя бы "сэднику" - "достигшим возраста
уважения"? Там, где я вырос, так величают мудрых наставников...
Шаркут кивнул, забавляясь, а старик остановился и ответил с видимым
отвращением:
- И мне говорят, будто этот болтливый недоросль, не подозревающий об
основах основ, способен меня превзойти!.. Да как ты можешь постичь расположение
жил, сопляк, если не знаешь даже того, что Око Волны загустевает из солёной
воды, задержавшейся на морском дне, а Венец Рассвета есть кристалл пламени, что
присутствует в раскалённой лаве, изрыгаемой подземным огнём!.. И если ты хоть
раз назовёшь меня этим своим словом, я огрею тебя палкой, чтобы ты сразу понял,
какого возраста я достиг!..
Клюка у него была гнутая, деревянная, узловатая, казавшаяся полированной от
долгого употребления. Она смутно блеснула, когда он погрозил Каттаю. Злые языки
утверждали, будто ею-то он и пользовался вместо вещей лозы своего ремесла.
Раздражённая речь далась мастеру нелегко - он опять остановился, согнувшись в
приступе кашля, на впалых щеках выступили багровые пятна. Каломин сердито
замолчал, утёрся обтрёпанным рукавом и начал спускаться дальше, Каттай только
вздохнул. Он совсем не хотел состязаться со стариком и думать не думал ни о
каком превосходстве. Наоборот: он до смерти боялся осрамиться и хотел по дороге
вызнать хоть что-нибудь о повадках изумруда, или, по-рудничному, Зеницы Листвы
(здесь, под землёй избегали называть самоцветы их истинными именами, и в
особенности если камень был редкий и дорогой; так охотник в лесу избегает прямо
упоминать хитрого и опасного зверят чью жилу, нырнувшую на двадцать первом
уровне за скалу, они и шли посмотреть - Что ж! "Если обладающий знанием вначале
откажется поделиться с тобой - не горюй, - наставляла мама. - Он просто не знает
тебя и не успел убедиться, что ты достоин доверия. Ты ещё найдёшь способ
снискать его расположение. Или встретишь другого, кто согласится тебя
вразумить..."
Уровни в рудниках отсчитывались сверху вниз. Позади остались шестой и
десятый, а потом и пятнадцатый. Воздух делался всё более тяжёлым и спёртым, и в
нём начинало ощущаться тепло, шедшее из земных недр. Каттай знал: под Большим
Зубом, где число уровней перевалило уже на четвёртый десяток, в самых нижних
забоях от жары нечем было дышать.
На семнадцатом уровне кончилась главная лестница, и для того, чтобы
спуститься ещё ниже, пришлось для начала пройти по длинному штреку"Ш т р е к -
горизонтально расположенная горная выработка, не имеющая выхода на поверхность".
Он был весь вырублен в скале, но серо-жёлтый камень, пронизанный паутинами
трещин, оказался ненадёжен, и через каждые несколько шагов потолок подпирали
деревянные крепи. Между ними справа и слева чернели отверстия штреков поменьше,
ведших в
...Поділитися у соцмережах
