Жанр: Электронное издание
SUMASSED
...огулки
в горах необходимостью тренировок. Это неплохо... Кстати, допрос тоже
возможен. Вернее, не допрос, а расспросы. Ведь если метеоролог нормальный
человек, он обязательно должен рассказать новичку обо всем случившемся.
Пусть не правду, если он все-таки причастен к гибели радистов, но что-то
ведь он должен рассказать. Если он нормальный человек... Что-то не дает
мне покоя эта самая его <ненормальность>... Где же я все-таки слышал это
имя: полковник Гринберг?.. Да, ребята, чудеса на свете... Един в трех
лицах... исчезнувший когда-то капитан Клаппер, давно забытый мною;
известный откуда-то мне полковник Гринберг и, наконец, явившийся из
небытия инспектор Ромс... В роли духа снятого... Христианская троица, в
душу его!
Мне вдруг вспомнились апрельские события. Нашу роту подняли тогда по
тревоге среди ночи. Только все разобрали оружие и построились, в казарму
прибежал Клаппер, злой и явно еще не успевший проспаться после вечерней
попойки, и приказал офицерам тоже взять с собой автоматы. Пока мы
грузились, он бегал от машины к машине и ругался. У него, видимо, сильно
трещала голова, потому что он успокоился только тогда, когда Тэд, тоже
большой любитель выпить, сунул ему в руки фляжку с виски. Мидлтон тогда
еще что-то брякнул по этому поводу, и все дружно заржали.
А потом была ночная дорога. Машины шли на большой скорости, с
выключенными фарами, нас здорово трясло, но этого никто не замечал, потому
что все думали только об одном: куда нас везут? После часа этой гонки в
неизвестность колонна, наконец, остановилась, всех снова построили, и в
призрачном свете маскировочных фар командир батальона зачитал приказ.
Оказывается, враги нации и агенты мирового коммунизма сделали попытку
захватить власть, и правительство приказывает нам, орлам и храбрецам,
опоре нации и носителям свободы, выступить на защиту законности и порядка
и всыпать красным по первое число, чтобы они навсегда зареклись баламутить
наше демократическое государство.
А потом снова была дорога через ночь, и страшный вид Столицы,
освещенной не морем огней и сияньем реклам, а вспыхивающими светлячками
выстрелов и разрывов снарядов, мертвенным светом ракет и огромными языками
пламени разгорающихся тут и там пожаров. А еще через полчаса, уже топая в
пешем строю по какому-то переулку, в густом тумане наступающего утра мы
нарвались на засаду, и первым, выронив автомат и нелепо взмахнув руками,
упал на асфальт Тэд, весельчак Тэд, любимец всего моего взвода. Справа
кто-то заорал диким голосом, и в голосе этом были лишь невыносимая мука и
предсмертная тоска. Вопль этот оглушил меня и начисто убил во мне все
человеческие чувства, остался только страх - животный страх за свою
бесценную шкуру.
В себя я пришел в какой-то подворотне; сердце бешено колотилось от
быстрого бега и пережитого ужаса. Что вы хотите от новоиспеченного
лейтенанта, которому даже в карательных рейдах из-за аппендицита не
пришлось участвовать, не говоря уже о чем-либо более серьезном и опасном.
Я сидел в каком-то углу и, размазывая по лицу слезы и кровь из разбитого
носа, прислушивался, не гонится ли кто за мной. Мне даже нечем было
защититься, потому что и мой личный пистолет, и автомат, полученный перед
началом операции, пропали. Никто за мной не гнался (в часы великой охоты
зайцев не гоняют), и получился из меня стопроцентный дезертир.
Чуть позже, уже более или менее придя в себя, я решил, что никогда
больше уже не смогу стрелять в моих сограждан, как бы их не называли. А
потом я узнал место, где оказался, и что отсюда совсем недалеко до дома,
где живут мои родители и где восемнадцать лет прожил я (видимо, в своем
диком беге по улицам и дворам я инстинктивно стремился к родному дому).
И снова была заполненная страхом дорога, во время которой никто мне
не встретился и никто не пытался в меня стрелять; и испуганные глаза моей
матери, открывшей дверь на ошалелые звонки; и мои сбивчивые объяснения,
прерываемые неудержимыми рыданиями; и ранение отца шальной пулей во время
жестоких уличных боев на следующий день. Вечером же мы узнали, что в
стране произошла революция, и к власти пришло народное правительство.
Всем, кто не участвовал в карательных рейдах, была объявлена амнистия, и
я, доведенный страхом чуть ли не до сумасшествия, наконец, облегченно
вздохнул. Через месяц я уже работал в народной полиции. Там и я понял, что
делу этому готов отдать всю свою жизнь. Мы ловили мародеров и спекулянтов,
воров и грабителей, расплодившихся насильников и убийц, даже к самой мафии
начинали подбирать ключи. Но пришла дождливая октябрьская ночь, и генералы
совершили переворот. Все народные министры были расстреляны <при попытке к
бегству во время ареста>, а премьер-министра Риммера вместе с женой и
детьми сожгли из огнемета прямо у дверей их квартиры.
На следующий же день все мы - народные полицейские - были уволены. К
счастью, у моей матери оказались кое-какие сбережения, и благодаря ей я
смог стать частным детективом.
Я всегда считал, что в жизни мне здорово повезло. Работу свою я люблю
и (отбросим ложную скромность) знаю неплохо. Она нужна людям, и, что
немаловажно в нашем мире, нужна любой власти: и либералам, и фашистам, и
коммунистам. А ладить с властями не так уж трудно - не берись за дела,
касающиеся их интересов, и не суй свой нос в политику... И все же надо
признаться, что год с небольшим работы в народной полиции был самым
счастливым годом в моей жизни (не считая, конечно, тех двух месяцев
знакомства с Исидорой). Что поделаешь: у каждого человека есть свои
звездные часы, и когда они уходят в прошлое, ему остается только пребывать
в светлой грусти щемящих душу воспоминаний...
Разбудил меня толчок в плечо. Я открыл глаза и увидел Гонзалеса.
- Уже ознакомились? - спросил он, саркастически улыбаясь, отобрал у
меня красную папку и снова пошел к пилотам.
Я выглянул в иллюминатор и обомлел: вокруг были горы. Они закрыли
собой весь мир, возвышаясь и слева, и справа, и спереди, и сзади - везде,
куда бы не падал взгляд. Как всегда, при виде их заснеженных вершин внутри
у меня что-то оборвалось, сердце заныло сладко-сладко, и мысленно я уже
карабкался хотя бы вот на эту, так похожую на сидящего человека в белой
шапке, и заботило меня лишь одно: надежна ли страховка? Горы были моей
второй любовью, и, хоть выбраться к ним удавалось нечасто, встречи эти
были всегда желанны и восхитительны...
Мы летели среди гор еще минут пятнадцать, а потом впереди выросла
громадина, на вид весьма странная: вместо острой верхушки ее венчала
небольшая плоская площадка. Вскоре я различил на ней какие-то строения.
Вертолет начал снижаться, видимо, мы были у цели. В салон вернулся
Гонзалес.
- Метеостанция, - сказал он, показывая на приближающиеся оранжевые
домики.
Я еще раз проверил содержимое карманов и портфеля. Ничего такого, что
могло бы дать пищу для подозрений относительно того, Смит я или не Смит,
там не было. Пистолет уютно устроился под мышкой. Выполненный в виде
авторучки <Усни!> - маленький баллончик с усыпляющим аэрозолем открыто
торчал из нагрудного кармана. Красная папка была отдана Гонзалесу.
Шум двигателей вдруг изменился, они взвыли, и через несколько
мгновений я почувствовал легкий толчок - мы были на метеостанции. Гонзалес
распахнул створку люка, и я, не дожидаясь, пока спустят лестницу, спрыгнул
вниз и увяз по колено в свежевыпавшем, поразительно белом снегу (хорошо,
что догадался дома обуть горные ботинки). Дышалось легко и свободно,
словно бы воздух и не был слегка разреженным. И тут я увидел метеоролога.
От симпатичного оранжевого домика по снежной целине бежал к
вертолету, высоко вскидывая длинные ноги, парень в оранжево-желтой куртке.
- Ну наконец-то! - воскликнул он радостно. - Я уж тут чуть по-волчьи
не выл... Да, извините! Джон Маккин, - представился он, - главный
настоятель здешней обители.
- Джерри Смит, - сказал я. - Радист-альпинист.
Мы пожали друг другу руки.
- Эй, друзья, - крикнул из люка Гонзалес. - Потом познакомитесь...
Погода, передают, портится, а нам еще обратно лететь. Давайте-ка быстро
разгружаться.
Из люка посыпались на снег тюки и пластмассовые ящики. Метеоролог
заглянул в пилотскую кабину и тут же отошел. Вид у него был несколько
удивленный. Но тут он заметил, что я на него смотрю, и на лице его сразу
же появилась приветливая улыбка. Разгрузка заняла всего минуты две, после
чего Гонзалес помахал нам рукой и закрыл люк. Тючок с электроодеждой для
меня он так и не выкинул. Двигатели снова взвыли, вертолет поднялся и
быстро исчез за ближайшей вершиной.
- Как тут у вас с одеждой? - спросил я метеоролога.
- Прекрасно, - сказал он. - Имеются электрокостюмы фирмы <Цезарь>,
регулируются на любой рост. Я потом помогу вам подобрать. А сейчас надо
быстро перетащить все это на склад.
Он подхватил один из тюков, взвалил его на плечо и понес к стоящему
справа от оранжевого домика низкому серому сооружению. Вероятно, это и был
склад. Я тоже взял тюк и потащил туда.
- К чему такая спешка? - спросил я, догнав метеоролога.
Он усмехнулся.
- Видите ли, - сказал он. - Через полчаса здесь будут семь кругов
ада. И мне не хочется начинать завтрашний день с поисков груза. За ночь
его так завалит снегом, что бульдозер потребуется, а его здесь, к
сожалению, нет.
- С чего вы взяли?
Он скинул тюк на снег и показал рукой на одну из окружающих нас
вершин. Действительно, из-за ее снежной шапки выглядывала небольшая тучка.
- Поверьте моему богатому опыту, - сказал метеоролог. - Вот первая
предвестница непогоды, и, глядя на нее, я точно скажу, что нам с вами
следует поторопиться.
За десять минут мы все перетащили на склад. Тюки были нетяжелые, но
все же после ходьбы по снежной целине я несколько запыхался, метеоролог же
дышал спокойно и размеренно, как и вначале.
Между тем погода действительно стала портиться, солнце затянуло
каким-то маревом, и налетел холодный порывистый ветер.
- Все, - сказал Маккин. - Теперь быстро в дом, в тепло, к столу.
Я взял свой портфель, и мы двинулись к оранжевому домику. Осмотр
окрестностей я решил отложить до более благоприятной погоды: вокруг уже
начинала крутиться поземка.
Мы вошли в тамбур домика, Маккин плотно закрыл дверь, и мы очутились
в темноте. Через мгновение щелкнул выключатель, и вспыхнул ласковый
зеленоватый свет. Метеоролог королевским жестом распахнул внутреннюю дверь
и сказал:
- Прошу в наши апартаменты!
Тут мы, наконец, в первый раз посмотрели друг другу в лицо. Глаза у
него оказались большие и глубокие, интересные они оказались, в пору
какой-нибудь молоденькой девушке. И показалось мне, что кроме
приветливости и любопытства есть в его глазах еще что-то. А еще мне
показалось, что эти глаза я уже где-то видел.
Глава третья
ЗНАКОМСТВО
На следующее утро я еле встал. Голова раскалывалась от боли. Я с
испугом посмотрел на часы. К счастью, сеанс связи с метеоцентром я
проспать еще не успел. Я подошел к зеркалу. Оттуда на меня взглянула
мрачная опухшая физиономия с мутными глазами и всклокоченными волосами.
<Хорошенькое начало работы! - подумал я. - Как это я вчера еще в
пропасти не оказался?>
Я попытался вспомнить, что же мы делали вчера вечером, но все
происшедшее после того, как мы сели за стол, провалилось в моем сознании в
какую-то бездонную черную яму.
Пришлось принять две таблетки антивинина. Через несколько минут
память возвратилась, но голова болеть почему-то не перестала. Это меня
несколько удивило: обычно антивинин снимает все последствия излишнего
перебора.
...Помнится, Маккин сразу же показал мне весь свой дворец. Моя
комната находилась в левой стороне домика, она была связана дверью с
радиорубкой. В правой стороне домика находилась комната метеоролога. Обе
комнаты выходили в большой холл, который Маккин называл каминной: это было
что-то вроде кают-компании или комнаты для отдыха. В ней, кроме дверей в
комнаты персонала и выходной двери в тамбур, было еще три двери. Одна вела
в санузел, вторая на кухню, а третья, когда я толкнул ее, оказалась
закрытой. Маккин объяснил мне, что она ведет в кладовку, но сейчас
заставлена с другой стороны ящиками и поэтому не открывается.
- А как же вы ходите в кладовую? - спросил я его.
- Туда ведет еще одна дверь, - объяснил он. - Она находится в моей
комнате. Завтра мы освободим и эту. С той стороны стоит очень тяжелый
ящик.
После этой рекогносцировки позиций я направился к себе. Переодеться и
разложить тот минимум личных вещей, которые я взял с собой, было делом
нескольких минут. После этого я зашел в радиорубку.
Вся аппаратура там была совершенно новенькая, с иголочки, последней
марки, насколько, конечно, я могу помнить каталоги. Меня удивило только
то, что в принципе она могла работать и без радиста. Во всяком случае, я
бы не держал здесь сразу двоих, достаточно было бы обучить любого
метеоролога уходу за автоматикой.
Ознакомившись со своим рабочим местом, я пошел принять душ. Дверь на
кухню была распахнута, Маккин копался там у кухонного комбайна,
распространявшего весьма привлекательные запахи. У меня вдруг засосало под
ложечкой, я проглотил слюну и заторопился в ванную. Минут через двадцать я
был, наконец, готов к ужину.
Когда я вышел к столу, магнитофон в каминной оглушительно орал что-то
из <Новых ритмов> Стивенса. В паузах между дробями ударных и буханьем
бас-гитары было слышно, как тоскливо воет снаружи ветер. Три стены в
каминной были заставлены стеллажами. На стеллажах стояли тома
справочников, лежали кипы таблиц и графиков, пачки каких-то заполненных и
незаполненных бланков, обширные бумажные рулоны с диаграммами и без них,
на одной из полок стоял метеоглобус нового, незнакомого мне типа.
Четвертую стену занимала стереорама. Шел какой-то боевик; кто-то в кого-то
палил из ручного бластера, какой-то внушительный жизнерадостный детина,
схватив за ноги мрачную бородатую личность, определенно пытался разбить ею
витрину супермаркета. Судя по всему, с развлечениями здесь было немногим
хуже, чем в Столице. Под стереорамой, в незамеченном мною ранее камине
весело трещали дрова. Интересно, откуда Маккин брал их здесь. По-видимому,
их привозили на вертолете... для таких вот торжественных случаев...
Посреди каминной у стола хлопотал сам Маккин. На столе имели место
банки с саморазогревающимися консервами, блюдо с сандвичами, блюдо с
неизвестным мне салатом, весьма, впрочем, аппетитного вида, бутылка виски,
бутылка рому, дюжина банок пива. Весь этот натюрморт украшала большая ваза
с фруктами.
Заметив мое легкое недоумение, Маккин рассмеялся.
- Не удивляйтесь, - сказал он. - Сегодня праздник. Сегодня нас снова
двое.
- Вас это радует? - спросил я.
- Конечно! Вы даже представить себе не можете, как тоскливо здесь
одному. Ночью, особенно когда на улице метель, кажется, что нет никого на
всем белом свете, кроме тебя... Поэтому у меня редко замолкает магнитофон.
- Он вздохнул. - Однако теперь все это позади. - Он снова засмеялся, и
глаза его заискрились.
В этой радости и в этой улыбке, мне показалось, промелькнуло что-то
фальшивое, как будто он на мгновение снял и снова надел маску.
<Стоп, парень! - сказал я себе. - А как же презумпция невиновности?>
Я всегда удивлялся, как легко в подозреваемом, в его поведении и внешности
обнаруживаются преступные черты. Не будем вешать собак на честных людей...
И тем не менее, за бутылкой человек иногда говорит такое, что трезвый он
никогда в жизни не скажет. Поэтому я с энтузиазмом потер руки и вожделенно
посмотрел в сторону всего этого кулинарного великолепия.
Через пару минут мы уже сидели за столом. В стереораме по-прежнему
стреляли друг в друга лихие ребята, кого-то окунали в бочку с водой, и
сцена эта приводила лихих ребят в буйный восторг. В их лихости, на мой
взгляд, было что-то от кретинизма.
- Как будем пить? - спросил Маккин. - Давайте по-русски.
- Как это - по-русски?
- А это когда чистое, и доза лошадиная... - Он засмеялся.
- Вы были в России?
- Нет, к сожалению, не был.
- Почему к сожалению?
- А там всегда умели пить, - сказал он, разливая виски по рюмкам. -
Ну а я никогда не причислял себя к трезвенникам. - Он снова рассмеялся.
- По-моему, у вас несколько однобокое представление о русских, -
сказал я.
- Вы правы, - сказал он. - Но это я так шутил... Ну, за приятное
знакомство!
Мы выпили за приятное знакомство и, продолжая дурачиться, стали пить
по-русски. После третьей мы были уже на <ты>. Я звал его Джоном, а он меня
Джерри, и мы были давними друзьями. Нас очень радовало, что мы оба
<Дж...>. Впрочем, я старался держаться в рамках.
Мы выпили виски, обсудили последние международные события и фигуру
новой кинозвезды Аниты Крюгер, потом поговорили о публичных домах на
бульваре Роз, выяснили, что бывали в одних и тех же и пришли к выводу, что
самые потрясные девочки в заведении Старухи Берты. Потом мы допили виски
и, перекидываясь скабрезными шуточками, посмотрели в передаче <Все для
мужчин> сеанс стриптиза с Норой Розенталь. Потом заговорили о рыбалке, и я
изо всех сил пытался выдать себя за первоклассного рыбака. По-моему, это
мне удалось, во всяком случае, в части вранья. Потом мы начали бутылку
рома, и я решил, что пришла пора брать быка за рога.
- Слушай, - сказал я, - что случилось тут с твоими радистами? Мне
сказали, что радисты на этой станции не выживают.
Мне показалось, что он отреагировал слишком быстро, но, видимо, он
был еще не слишком пьян, а может быть, я был уже слишком пьян (мне даже
пришла в голову идея принять таблетку антивинина), во всяком случае,
ничего, кроме этой быстрой реакции, я в его поведении не заметил.
- Один упал в пропасть, - сказал он. - Когда я ложился спать, он был
у себя, а просыпаюсь - его нет. Стал искать, потом вызвал спасателей.
Нашли в тот же день, вот только помочь ему было уже нечем.
- А второй? - спросил я.
- Дик-то? А его зачем-то понесло среди ночи шататься по горам...
Видимо, заблудился и попал под лавину. Этого нашли только на третьи сутки,
да и то с помощью собаки.
- А почему же он не взял с собой <мигалку>? Они же именно для таких
случаев и предназначены.
- Забыл, наверное...
- Вы, должно быть, перед этим вот так же посидели?
- Да, было дело... Ребята были компанейские, отказываться привычки не
имели. Я, помнится, еще сказал Дику: <Смотри, не свались, как Боб...>
Первого Бобом звали, - пояснил он. А он мне и говорит: <Что я себе враг,
что ли?> Ну вот, а кончилось все плачевно...
Он несомненно лгал и лгал, по-моему, не очень умело, на уровне
сопливого мальчишки, который съел без спроса варенье и пытается свалить
все на кошку. В папке Клаппера было сказано, что первый радист
действительно упал в пропасть в состоянии опьянения. Поэтому, наверное, и
расследование закрыли, посчитали за несчастный случай. А вот у второго
радиста алкоголя при вскрытии не обнаружили.
Я стал обдумывать, как бы мне вывести его на чистую воду, чтобы он
сам себя запутал, заврался и со вздохами, нехотя признался в этом, и
осталось бы ему только рассказать правду, одну правду, ничего, кроме
правды, но тут я неожиданно ощутил себя сидящим под объективом микроскопа,
а сквозь всю эту невозможную оптику на меня взглянул чей-то глаз,
неизвестный, огромный, пронизывающий, понимающий все и всех,
завораживающий, леденящий душу... Ощущение было настолько полным, что у
меня засосало под ложечкой, по спине побежали мурашки и задергалось левое
веко. Я не выдержал и оглянулся по сторонам. Никто ниоткуда на меня не
смотрел. Маккин уставился куда-то в угол и, казалось, силился что-то
вспомнить, но выводить его на чистую воду мне уже абсолютно расхотелось.
Разговор наш вновь вернулся к кино-, рок-, секс- и прочим подобным
звездам. Собеседник он был отличный, и время летело быстро. Дошло дело до
пива, и тут Маккина не хватило. Он с трудом встал со стула и, пошатываясь,
вышел из каминной в ванную, а я остался сидеть за столом, открыл еще пива
и прибавил звук в стереораме, чтобы заглушить те, что доносились из
ванной.
Потом он, цепляясь за стены, вновь появился в каминной и сказал
заплетающимся языком:
- П-по-моему, мне п-пора в п-постель... Сп-покойной ночи!
Он оторвался от стенки, сделал три шага, пошатнулся и упал в камин. Я
остолбенел, но одежда на нем не вспыхнула. Он ворочался в камине, пытаясь
встать хотя бы на четыре точки. И тут я понял: это был не настоящий камин,
это было всего-навсего голографическое изображение, но до чего же
натурально все было сделано.
Я помог метеорологу встать, и мы потащились в его комнату, запнувшись
по пути за несуществующий порог. Когда мы добрались до его постели, он был
уже полностью готов. Нет более сложного занятия, чем раздевать пьяного в
стельку человека. Прошло несколько минут мучений и титанического труда, и
тупое пьяное сопротивление было, наконец, преодолено. Маккин ткнулся носом
в подушку и засопел, а я, вытерев со лба пот, сел на стул и огляделся.
Комната у него была такая же, как и у меня, маленькая и уютная. Стены
ее были разукрашены множеством цветных фотографий, вырезанных из <Плейбоя>
и подобных ему журналов. Со всех сторон на меня смотрели обнаженные
женщины во всевозможных позах, смотрели невинно, смотрели нагло, смотрели
равнодушно, смотрели призывно, смотрели, смотрели... От их взглядов у меня
начала кружиться голова. Я решил обследовать вещи метеоролога. Вещи были
как вещи: одежда, книги, какие-то безделушки. Впрочем, я и не надеялся
найти здесь пистолет или звучник. Книги, правда, меня смутили. Я знал
много ребят, у которых со стен их жилищ улыбались красотки в костюме Евы.
Это были разные люди - гангстеры, наркоманы, насильники, но было у них
одно общее - книг эти типы, во всяком случае, не читали. Я просмотрел
названия томов. Драйзер, Шекспир, Гюго, Толстой... Было несколько солидных
книжек по истории. Интересная библиотека для алкоголика и любителя
порнографии...
Обо всем этом надо было бы хорошенько поразмыслить, но голова моя
размышлять уже отказывалась. Еле переставляя подгибающиеся ноги, я
доплелся до своей кровати, упал на нее и стал проваливаться в наползающую
черноту. Кровать медленно начала переворачиваться вместе со мной. Я на
поводу у нее не пошел и из нее не выпал, и тогда она стала делать оборот
за оборотом, все быстрее и быстрее, и подступила тошнота, но поделать
что-либо с этим было уже совершенно невозможно, потому что чернота
полностью накрыла мой мозг.
А потом сквозь черноту опять разглядывал меня этот огромный
нечеловеческий глаз, вокруг мелькали какие-то угрожающие бестелесные
фигуры, приходила вдруг моя прекрасная Исидора, приходила и исчезала, а ее
место вдруг занимал кто-то чужой, бесконечно ненавистный, заглядывал мне в
лицо, и я тонул в бездонном океане враждебности, а над этим океаном
шуршала одежда, и слышалось чье-то удовлетворенное то ли хмыканье, то ли
покашливание, а потом вдруг появлялся Клаппер и начинал спрашивать меня,
где это я мог слышать имя полковника Гринберга, и я пытался припомнить и
почти вспоминал, но опять кто-то рядом хмыкал и шуршал, и опять появлялся
страшный глаз, и вдруг я узнавал его и пытался куда-то убежать и
спрятаться, и бежал, и прятался, а он все смотрел и смотрел, и прятаться
от него было совершенно бесполезно, а убежать от него было абсолютно
невозможно...
В общем, вспомнил я вроде бы все - таблетки антивинина всегда
помогают. Ночной кошмар, конечно, не в счет, а так я держался как будто бы
правильно. А вот он допустил просчеты. Хоть и невелики они, но для меня и
то пища: солгал - это раз, дал мне возможность побывать у него в комнате -
это два. Хотя, конечно, и то, и другое могло быть сделано преднамеренно, с
определенной стратегической целью... Например, чтобы я чем-нибудь себя
выдал, хотя не представляю, как это можно лишь притвориться пьяным, выпив
такую дозу спиртного. Тут вон даже после антивинина голова трещит...
Я принял еще две таблетки, но головная боль не проходила, и тогда я
решил искать спасения в холодном душе. Дверь в ванной оказалась закрытой,
было слышно, как там шумит вода и что-то бурчит метеоролог. Через пару
минут щелкнула задвижка, и он вышел оттуда с полотенцем на шее. Вид у него
был несколько помятый, но гораздо меньше, чем я ожидал. Тем не менее я
достал коробочку и предложил ему взять пару таблеток антивинина. Он
недоверчиво посмотрел на них.
- Примите их, Джон, - сказал я. - Вам сразу станет легче.
Он молча кивнул, взял таблетки и пошел к себе.
Я плескался в ванной минут двадцать, вода приятно холодила
разгоряченное тело, и я постепенно снова становился человеком.
Когда я вышел из ванной, метеоролог был на кухне. Стол в каминной был
уже убран от следов вчерашнего погрома. Из кухни доносился шум работающей
посудомойки. После антивинина у меня разыгрался зверский аппетит, и я
быстро побежал одеваться.
Маккин, уже совсем отлично выглядевший, встретил меня приветливой
улыбкой. На сковороде призывно скворчала яичница с помидорами.
- Н
...Закладка в соц.сетях
