Жанр: Электронное издание
STRUGAT
...ал.
Облучением мозга нейтринными пучками Комлин занялся не случайно.
Во-первых, этот вопрос был совершенно неясен. Методика получения пучков
нейтрино "практической" плотности была разработана совсем недавно, и,
получив нейтринный генератор, Комлин решил немедленно опробовать его.
Во-вторых, Комлин многого ждал от этих опытов. Излучения высоких
энергий (нуклоны, электроны, гамма-лучи) нарушают молекулярную и
внутриядерную структуру белков мозга. Они разрушают мозг. Они неспособны
давать каких-либо изменений в организме, кроме патологических. Эксперимент
подтверждает это. Другое дело нейтрино, крохотная нейтральная частичка без
массы покоя. Комлин рассчитывал, что воздействие нейтрино не вызовет ни
взрывных процессов, ни молекулярной перестройки, что нейтрино будет
вызывать в ядрах мозговых белков умеренное возбуждение, будет усиливать
ядерные поля и, быть может, вызовет в мозговом веществе совершенно новые,
неизвестные еще науке силовые поля. Как оказалось, все предположения
Комлина блестяще подтвердились.
- Я понял в записях далеко не все, - прервал себя директор, - а
кое-чему просто не мог поверить. Поэтому я расскажу лишь о самом главном и
о том, что может пролить свет на таинственную историю с фокусами. Хотя это
тоже достаточно невероятно.
Начав опыты над животными, Комлин сразу же натолкнулся на идею
нейтринной акупунктуры. Подопытная обезьяна поранила лапу. Рана затянулась
и зажила необыкновенно быстро. Так же быстро исчезли у нее из легких
темные пятна - следы туберкулеза, столь обычного для обезьян, живущих в
умеренном климате.
Работа с нейтринной акупунктурой развивалась успешно. Несколько собак
было отравлено различными видами биологических ядов. Нейтринная игла
вылечила животных очень быстро; причем хроматография показала, что почти
весь яд был выделен животными в несвязанном виде. Игла Комлина в три-пять
дней расправлялась с нарывами и гнойниками и излечивала туберкулез у
обезьян в десятки раз быстрее и успешнее самых мощных антибиотиков.
На этом этапе, когда Комлин еще не разрабатывал метод лечения, а
только доказывал его принципиальную осуществимость, никакой прямой
необходимости эксперимента над человеком не было. В своем знаменитом
докладе Комлин высказывал предположение о существовании в организме
человека и животных скрытых целебных сил, пока еще неизвестных науке, но
уже выявивших себя при опытах с нейтринной акупунктурой. Подробно
излагалась программа перехода от опытов над животными к опытам над
человеком - программа осторожная, учитывающая возможные ошибки,
предусматривающая постепенный переход от самых простейших и явно
безопасных нейтринных уколов к более сложным и комбинированным.
Предполагалось привлечение к опытам больших коллективов врачей, физиологов
и психологов. Но...
Инспектор не ошибся. Комлин работал не только с нейтринной
акупунктурой. Очень скоро опыты с нейтринным генератором показали, что
необычайное возрастание целебных сил организма - важное, но вовсе не
единственное следствие облучения мозга пучками нейтрино. Подопытные
животные вели себя странно. Не все и не всегда. Излеченные кратковременным
воздействием нейтринной иглы обычно не обнаруживали никаких отклонений в
своем поведении, но "любимцы", над которыми производились многочисленные и
разнообразные опыты, приводили обоих исследователей в изумление. И там,
где молодой лаборант Горчинский видел только забавные или досадные шутки
природы, интуиция большого ученого подсказала Комлину новое открытие.
Пес Генька (полное имя Генератор) обнаружил вдруг склонность
показывать цирковые фокусы, которым его никто никогда не учил: ходил на
задних и даже на передних лапах, "здоровался", и Горчинский застал его
однажды за странным занятием. Пес сидел на табуретке, уставившись в одну
точку, и через правильные промежутки времени приподнимался и коротко
гавкал, после чего садился снова. Горчинского он не узнал и зарычал на
него.
Комлина поразил случай с павианом Корой. Кора сразу после облучения
сидела в камере с Комлиным и мирно с ним "беседовала". Вдруг ее точно
током ударило. Обезьяна увидела что-то в углу, грозно и жалобно заворчала
и принялась пятиться. Ни уговоры, ни ласки не помогали. Кора, отбежав в
противоположный угол, сжалась в комок и просидела так целый час, следя
глазами за чем-то невидимым, и время от времени издавала резкий вопль -
сигнал опасности. Затем это прошло, но Комлин с удивлением заметил, что с
тех пор Кора, входя в камеру, прежде всего оглядывалась на злосчастный
угол.
Однажды Горчинский прибежал к Комлину с криком: "Скорее! Скорее!" - и
потащил его в обезьянник. В одной из камер обезьянника сидел молодой
гамадрил и жевал банан. Ни в банане, ни в гамадриле ничего страшного не
было, но и сторож и Горчинский в один голос утверждали, что были
свидетелями чего-то совершенно фантастического. По их словам, они застали
гамадрила в тот момент, когда он с видимым интересом наблюдал за кусочком
бумаги, неторопливо, но уверенно ползущим по полу по направлению к нему,
гамадрилу. Гамадрил потянулся к бумажке лапой, и Горчинский бросился
искать Комлина. Сторож утверждал, что обезьяна съела бумажку, во всяком
случае в камере ее обнаружить не удалось. Попытка воспроизвести
удивительное явление не увенчалась успехом.
- Вот что Комлин написал по этому поводу, - сказал директор,
протягивая инспектору кусок миллиметровки.
Инспектор прочел: "Массовая галлюцинация? Или иное? Массовая
галлюцинация с участием гамадрила - сама по себе вещь удивительная. Но тут
что-то есть. С этим зверьем - обезьянами и собаками - ничего не узнаешь.
Надо самому".
Комлин начал проводить опыты над собой. Скоро об этом узнал
Горчинский и не замедлил последовать примеру начальника. Кажется, по этому
поводу у них даже был небольшой скандал. В конце концов Горчинский обещал
больше не экспериментировать, а Комлин обещал пробовать только самые
простые, непродолжительные и безопасные уколы. Горчинский так и не узнал,
что Комлин уже не занимается нейтринной акупунктурой.
- К сожалению, - продолжал свой рассказ директор, - в записках
Комлина сохранилось довольно мало сведений относительно поистине
поразительных результатов его экспериментов. Записи становятся все более
отрывочными и неудобочитаемыми, чувствуется, что зачастую Комлин не может
подобрать слов для описания своих ощущений и впечатлений, выводы его
теряют стройность и полноту.
Несколько страниц, вырванных из тетради, Комлин посвятил необычайной
способности запоминать, появившейся у него после одного из экспериментов.
Он записал: "Мне достаточно взглянуть на предмет один раз, и я вижу его во
всех подробностях, как наяву, отвернувшись или закрыв глаза. Мне
достаточно бросить беглый взгляд на страницу книги, чтобы затем прочитать
ее по "изображению", отпечатавшемуся у меня в мозгу. Кажется, на всю жизнь
я запомнил несколько глав из "Речных заводей" и всю четырехзначную таблицу
логарифмов от первой до последней цифры. Огромные возможности!"
Встречаются среди записей и соображения очень общего характера.
"Память, многие рефлексы и навыки, - написал Комлин твердым почерком,
словно раздумывая, - имеют определенную, пока неясную для нас материальную
основу. Это азбука. Нейтринный пучок просачивается в эту основу и создает
новую память, новые рефлексы, новые навыки. Или не создает, а только
вызывает появление опосредствованно. Так было с Генькой, Корой, со мной
(мнемогенез - творение ложной памяти)".
Наиболее интересному и удивительному из всех открытий Комлина были
посвящены последние несколько страничек, соединенных канцелярской
скрепкой. Директор взял эти странички и поднял их над головой.
- Здесь, - сказал он очень серьезно, - ответ на ваши вопросы. Это
нечто вроде конспекта или черновика будущего доклада. Прочесть?
- Читайте, - сказал инспектор.
"Усилием воли нельзя даже заставить себя мигнуть. Нужна мышца.
Нервная система играет роль датчика импульса, не больше. Ничтожный разряд,
и сокращается мышца, способная передвинуть десятки килограммов, совершить
работу, огромную в сравнении с энергией нервного импульса. Нервная система
- это запал в пороховом погребе, мышца - порох, сокращение мышцы - взрыв".
"Известно, что усиление процесса мышления усиливает электромагнитные
поля, возникающие где-то в клетках мозга. Это биотоки. Сам факт, что мы
способны это обнаружить, означает, что процесс мышления воздействует на
материю. Правда, не непосредственно. Я беру интеграл, усиливается поле
мозга, смещается стрелка прибора, улавливающего и измеряющего это поле.
Чем не психодвигатель? Поле - мышца мозга". "Появляется способность
считать чрезвычайно быстро. Как я это делаю - сказать не могу. Считаю, и
все. 1919*237=454803. Считал в уме в течение четырех секунд по
секундомеру. Это прекрасно, но это совсем не то. Электромагнитное поле
резко усиливается, а другие поля, если они существуют? Мышца развита. Но
как ею управлять?"
"Получается. Вольфрамовая спираль. Вес 4,732 грамма. Подвешена в
вакууме на нейлоновой нити. Я просто смотрел на нее, и она отклонилась от
начального положения на пятнадцать с небольшим градусов. Это уже нечто.
Режим генератора..."
- Я говорил с Горчинским, - сказал директор, закончив чтение ряда
цифр. - Сегодня ночью он видел вакуумный колпак с подвешенной спиралькой.
Потом прибор исчез: видимо, Комлин разобрал его.
"Психодинамическое поле - мышца мозга - работает. Не знаю, как это у
меня получается. И ничего нет странного в том, что не знаю. Что нужно
сделать, чтобы согнулась рука? Никто не ответит на этот вопрос. Чтобы
согнуть руку, я сгибаю руку. Вот и все. А ведь бицепс - очень послушный
мускул. Мышцу надо тренировать. Мышцу мозга нужно научить сокращаться.
Вопрос - как? Интересно, ни одной вещи я не могу поднять. Только
передвигаю. И не по произволу. Спичку и бумагу - всегда вправо. Металл - к
себе. Лучше всего обстоит дело со спичками. Почему?"
"Психодинамическое поле действует через колпак из стекла и не
действует через газету. Чтобы действовать на предмет, мне надо видеть его.
Воздух (насколько я понимаю) начинает в точке приложения поля двигаться
турбулентно. Гашу свечу. Расстояние в пределах "нейтринника", по-моему, не
играет роли".
"Убежден, что возможности мозга неисчерпаемы. Необходима только
тренировка и определенная активация. Придет время, и человек будет считать
в уме лучше любой счетной машины, сможет за несколько минут прочитать и
усвоить целую библиотеку..."
"Это страшно утомляет. Раскалывается голова. Иногда могу работать
только под непрерывным облучением и к концу весь покрываюсь потом. Не
надорваться бы. Сегодня работаю со спичками".
На этом записи Комлина кончались.
Инспектор сидел зажмурившись и думал о том, что когда-нибудь эти идеи
принесут свои плоды.
Но все это еще будет, а пока Комлин лежит в госпитале. Инспектор
открыл глаза, и взгляд его упал на кусок миллиметровки. "...С этим зверьем
- обезьянами и собаками - ничего не узнаешь. Надо самому", - прочитал он.
Может быть, Комлин прав?
"Нет, Комлин не прав. Не прав дважды. Он не должен был идти на такой
риск в одиночку. Даже там, где не могут помочь ни машины, ни животные
(инспектор снова взглянул на кусок миллиметровки), человек не имеет права
вступать в игру со смертью. А то, что делал Комлин, было именно такой
игрой. И вы, профессор Леман, не будете директором института, потому что
не понимаете этого и, кажется, завидуете Комлину. Нет, товарищи, говорю я
вам! Под огонь мы вас не пустим. В наше время вы, ваши жизни дороже, чем
самые грандиозные открытия".
Вслух инспектор сказал:
- Я думаю, что можно писать акт расследования. Причина несчастья
понятна.
- Да, причина понятна, - проговорил директор. - Комлин надорвался,
пытаясь поднять шесть спичек.
Инспектора провожал директор. Они вышли на площадь и неторопливо
двинулись к вертолету. Директор был рассеян, задумчив и никак не мог
приспособиться к неспешной, ковыляющей походке инспектора. У самой машины
их догнал Александр Горчинский, взлохмаченный и мрачный. Инспектор, уже
пожав руку директору, взбирался в кабину - это было трудно ему.
- Андрею Андреевичу значительно лучше, - негромко сказал Горчинский в
широкую спину инспектора.
- Знаю, - сказал инспектор, усаживаясь, наконец, с довольным
кряхтением.
Подбежал пилот, торопливо вскарабкался на свое место.
- Будете писать рапорт? - осведомился Горчинский.
- Буду писать рапорт, - ответил инспектор.
- Так...
Горчинский, шевеля усиками, посмотрел инспектору в глаза и вдруг
спросил высоким тенорком:
- Скажите, пожалуйста, вы не тот Рыбников, который в шестьдесят
восьмом году в Кустанае самовольно, не дожидаясь прибытия автоматов,
разрядил какие-то штуки?
- Александр Борисович! - резко сказал директор....
- Тогда еще что-то случилось с вашей ногой...
- Прекратить, Горчинский!
Инспектор промолчал. Он крепко стукнул дверцей кабины и откинулся на
мягкое сиденье.
Директор и Горчинский стояли на площади и, задрав головы, смотрели,
как большой серебристый жук со слабым гудением проплыл над
семнадцатиэтажной бело-розовой громадой института и исчез в синем
предвечернем небе.
Моби Дик
рассказ из повести "Возвращение"
К концу октября стада усатых китов и кашалотов начинали миграцию
в экваториальную зону. Их принимали малайские и индонезийские базы, а
работники Океанской охраны Курильско-Камчатского-Алеутского пояса
уходили в отпуск, или занимались любительским патрулированием, или
помогали океанологическим и океанографическим экспедициям. Зимние
месяцы на северо-востоке - неприятное время года. Это бури, дожди,
серое, угрюмое небо и серый, злой океан. Собственно, исправление
климатических условий в Беринговом море и южнее не составило бы
большого труда: достаточно было бы опустить вдоль дуги ККА несколько
сотен мезонных реакторов - стандартных микропогодных установок, какие
используются в мире уже полстолетия. Но ни один синоптик не мог
сказать, к чему это приведёт. После катастрофы, вызванной на
Британских островах попыткой утихомирить Бискайский залив, Мировой
Совет воспретил такие проекты до тех времён, когда теоретическая
синоптика будет в состоянии предсказывать все долговременные
последствия значительных изменений макроклимата. Поэтому зимние месяцы
по берегам Берингова моря остались почти такими же в XXII веке, какими
были, скажем, в XV веке.
Что касается командира звена субмарин Кондратьева, то он не ездил
в отпуск, очень редко ходил в патруль и никогда не предлагал своих
услуг океанологам. Как говорили его друзья, Кондратьев тешил свои
"родимые пятна капитализма" - предавался зимой безудержной лени.
Великолепное овальное здание базы "Парамушир", уходящее на шесть
этажей в гранит и возвышающееся стеклянно-стальным куполом на три
этажа, располагалось на мысе Капустном. Квартира Кондратьева (кабинет
и спальня) находилась на втором этаже, окна выходили на юг, на
Четвёртый Курильский пролив. Летом в особенно ясные дни из окон можно
было видеть на юго-западе за синей гладью океана белый, как облачко,
крошечный треугольник - вулкан Маканруши, а зимой чудовищный силы
прибой ляпал в стёкла зеленоватую, пузырящуюся пену. Обстановка
квартиры была стандартной. Кондратьев по привычкам и по
профессиональному духу был аскетом, и она казалась ему достаточно
роскошной. Поэтому он и не пытался как-то обжить и украсить её, только
в кабинете над столом повесил полутораметровый клык нарвала, убитого в
рукопашной во время подводной прогулки лет пять назад, да завёл
самодельную полочку со старыми книгами, взятыми из походной библиотеки
"Таймыра".
Кондратьев очень любил свою квартиру. Особенно зимой. Он часами
сидел у огромного, во всю стену, окна в кабинете, беспричинно
улыбаясь, вглядываясь в бушующие волны. Едва слышно пощёлкивает
система кондиционирования, в комнате полумрак, тепло и уютно, возле
локтя чашка чёрного кофе, а за окном страшный ураган несёт сжатые
массы воздуха, перемешанного с дождём и снегом, вихри солёной воды, и
не понять, где кончается воздух и начинаются пенистые гребни волн.
Ещё хорошо было встать среди ночи, чуть-чуть приоткрыть затенённое
освещение и чуть-чуть включить Грига или Шумана и покойно слушать
тихую музыку и едва различимые шумы зимней ночи. А потом взять с полки
потрёпанную книжку автора, которого давно уже забыли на Планете, и не
читать - только вспоминать о далёком прошлом, не то грустя, не то
радуясь. Никак не понять, грусть или радость приносили эти часы
одиночества, но они приносили счастье.
Зимой многие уезжали. Улетал в Среднюю Азию с женой весёлый Толя
Зайцев, на недели пропадал в экспедициях жадный до дела Эдик Свирский,
отправлялся в дальние зимние рейсы серьёзный насмешник Макс. Из тех,
кто оставался на базе, одни уходили по вечерам в Васильево и там
танцевали и веселились до утра, другие сидели по своим квартирам и
обрабатывали материалы, полученные летом, занимались исследовательской
работой. Сергея Ивановича частенько эксплуатировали - он очень любил
помогать. "Слушай Сергей, прости, беспокою тебя... Ты, кажется, был в
июне на Зимней банке. У тебя есть данные по солености воды? Дай,
пожалуйста... Спасибо". "Здравствуй, холостяк! Бездельничаешь? Будь
другом, помоги труженику - дай твою статистику по зубам верхней
челюсти у кашалотов... Вот спасибо, дружище!... Будь здоров". "Сергей
Иванович, разрешите... У меня спешная работа, завтра надо передать в
Хабаровск... Я боюсь, что не успею, помогите мне посчитать вот это...
Поможете? Вот хорошо-то!"
Сергею Ивановичу очень нравилось, что все незанятые люди
собирались, как правило, в компании - большие и маленькие. Пёстрые
отряды скалолазов, обмотанных вокруг пояса тридцатиметровыми шарфами,
карабкались по обледенелым кручам, куда, впрочем, можно было при
желании спокойно подняться по тропинкам с другой стороны. Зимние
аквалангисты набивались в субмарины и переправлялись через пролив на
Маканруши, где дни напролёт бродили по лабиринтам подводных пещер. Из
спортивных залов доносились выкрики, топот и буханье мячей. В клубах
витийствовали дискуссионеры - там в утилитарных целях развития
сообразительности и логического мышления обсуждались очень странные
вопросы. В музыкальных комнатах, неподвижиые, как покойники, возлежали
в глубоких креслах ценители нежнейших мелодий. Люди, как правило,
чувствовали себя особенно хорошо, когда были вместе.
Некоторое исключение составляли художники, предпочитавшие
развлекаться в одиночку. Их чем-то влекло серо-свинцовое однообразие
скал, ледяной воды, низкого неба. Большинство из них прямого отношения
к базе не имело. Они приезжали на зиму с материка и были необычайно
трудолюбивы, но гениальности, по крайней мере, по мнению Кондратьева,
не обнаруживали. Иногда они устраивали в коридорах выставки своих
этюдов. На выставки сбегался народ, и начинались свирепые споры:
должен ли художник писать то, что видит, или то, что он чувствует, или
то, что он думает. Был ещё на базе один скульптор, опытнейший работник
Океанского патруля, страдавший, однако, гигантоманией. Он мечтал
создать грандиозную статую чего-то такого, и все скалы в окрестностях
базы носили неизгладимые следы его вдохновения.
Время от времени база оглашалась непривычным оголтело-весёлым
шумом. Это случалось, когда в гости приходили юноши и девчонки с
Васильевского рыбного комбината. На комбинате работало шестьдесят
человек - двадцать пять операторов, тридцать практикантов и пять
кибернетистов-снабженцев, на обязанности которых лежало грузить и
отправлять во Владивосток и в Магадан самоходные кибернетические баржи
с готовой продукцией. Налаживать управление подводными баржами так,
чтобы они без промаха и в назначенный срок приходили в нужный порт,-
это была труднейшая и интереснейшая задача, поэтому многие
студенты-практиканты склонны были отлынивать от переработки сырья и
примазывались к кибернетистам. Молодой народ базы и молодой народ
завода были тесно связаны. Обычно внепроизводственная связь
осуществлялась на вечеринках в комбинатском клубе, но иногда Океанская
охрана приглашала гостей к себе, и тогда на базе начиналось
столпотворение.
Явившись на базу, эта толпа сразу рассыпалась кучками по комнатам
хозяев. Но двери в пустой обычно коридор были распахнуты, всё
наполнялось шумом споров, песнями, музыкой, шарканьем танцующих,
веселые компании шатались из комнаты в комнату... Одним словом, было
весьма весело. Комнаты были великолепно звукоизолированы, так что весь
этот шум и гам никому из <взрослых> не мешал. Первое время Кондратьев
запирался в такие <праздничные> вечера, но потом любопытство и зависть
победили, и он стал оставлять свою дверь открытой. И много пришлось
ему услышать - и новые странные песни со всех концов света, и яростные
споры по очень специальным и по очень общим вопросам, и маленькие
локальные сплетни о старших, в том числе и о самом себе, и объяснения
в любви, такие же мучительно бессвязные, как и в прошлом веке, и даже
звуки поцелуев.
Сразу за дверью комнаты Кондратьева находился узенький
тупичок-ниша, которым оканчивался коридор. Кто-то соответственно
обставил его: поставил кресла, сосну в стеклянном ящике, повесил
газосветную лампу, тусклую и подмигивающую. Эта ниша называлась
<ловерс дайм> - <пятачок влюбленных>. Именно сюда приходили в плохую
погоду объясняться, строить планы и выяснять подпорченные отношения.
Кондратьев вздыхал, стоя на пороге своей комнаты и слушая этот шёпот.
Он был отлично виден влюблённым на фоне светлого коридора, но на него
никто не обращал внимания, его не стеснялись, как не стеснялись вообще
никого из старших. Это его задевало - ему казалось, что сопляки
смотрят на него как на мебель. Но однажды он подслушал, что его
назвали <стражем ловерс дайма>, и он понял, что его просто считают
неким негласным судьей и свидетелем, общественной совестью. Впрочем,
это тоже было достаточно обидно. Кондратьев захлопывал дверь и подолгу
с ворчанием рассматривал в зеркале свою худую коричневую физиономию и
ежик жестких волос над широким большим лбом. <Да уж,- уныло думал он
старую мыслишку.- Где уж мне...>
Как-то раз случился сильный тайфун, и волны разбили пластмассовую
балюстраду, огораживавшую оранжерейную площадку базы. На следующий
день по вызову базы с комбината прибыла вся молодёжь и принялась за
починку. Старшие тоже приняли участие. Самые ловкие и сильные ребята
опускались в люльках со скалы и крепили легкие пластмассовые плиты к
камню вдоль обрыва, предварительно размягчив камень ультразвуком. Бури
уже не было, но серые ледяные волны накатывались на берег из серого
тумана и с ужасным громом лупили в скалы стены, обдавая висящих в
люльках потоками брызг. Работали весело, с большим шумом,
Кондратьев взялся крепить размякший, как тесто, камень вокруг
оснований балюстрадных плит. Надо было густо намазывать это каменное
тесто, как цемент, заглаживать специальной лопаточкой и затем
обрабатывать место крепления ультразвуком второй раз. Тогда пластмасса
и камень схватывались намертво и плита балюстрады становилась как бы
частью скалы. В разгар работы Кондратьев обнаружил, что ему не
приходится шарить рукой в поисках инструментов. Инструменты сами
попадали в его протянутую руку, и именно те, которые были нужны.
Кондратьев обернулся и увидел, что рядом с ним сидит на корточках
лаборантка базы Ирина Егорова, Она была закутана в меховой комбинезон
с капюшоном и казалась непривычно неуклюжей.
- Спасибо, - сказал Кондратьев.
- Сколько угодно, - сказала Ирина и засмеялась.
Несколько минут они работали молча, прислушиваясь к сварливому
спору о природе ядов в молоках кистепёра, доносившемуся от соседней
плиты сквозь рёв волн и ветра.
- Вы всё один да один, - сказала Ирина.
- Привычка,- ответил Кондратьев. - А что?
Ирина глядела на него странными глазами. Она была очень славная
девочка, только очень уж суровая. Поклонники от неё стоном стонали, и
Сергей Иванович тоже её побаивался. Язык у неё был совершенно без
костей, а чувство такта было явно недоразвито. Она была способна
ляпнуть всё, что угодно, в самый неподходящий момент и неоднократно
делала это. Так вот посмотрит-посмотрит странными глазами и ляпнет
что-нибудь. Хоть плачь.
- Я хочу давно спросить вас, Сергей Иванович, - сказала Ирина. -
Можно?
Кондратьев покосился опасливо. <Ну вот, пожалуйста. Сейчас
спросит, почему у меня волосатая спина, - был такой случай прошлым
летом на пляже при большом скоплении народа>.
- М-можно, - сказал он не очень уверенно.
- Скажите, Сергей Иванович, вы были женаты тогда, в своем веке?
<Пороть тебя некому!> - с чувством подумал Кондратьев и сказал
сердито:
- Легко видеть, что не был.
- Почему это легко видеть?
- Потому что как бы я мог пойти в такую экспеди
...Закладка в соц.сетях
