Жанр: Электронное издание
SNEGOVS
... человек пропал при загадочных
обстоятельствах. Мы хотим знать, где он и что с ним произошло. И мы
подозреваем, что если он не погиб, то находится где-то у вас! Вот на этот
главный вопрос, пожалуйста, и отвечайте.
Генрих, не вклиниваясь в перепалку между директором института и
следователем, молча рассматривал Домье. Давно ему не приходилось встречать
столь красочно уродливого человека, именно такими словами Генрих
охарактеризовал про себя внешность директора. Домье был из тех, кто в
ширину захватывает больше пространства, чем в высоту. На тонких ногах -
что они болезненно тощи, стало видно, когда Домье привстал, приветствуя
вошедших, - массивно покоилось трапецеобразное туловище; ширине плеч
директора мог позавидовать сам Дженнисон, хотя сторож был выше по крайней
мере на полметра. А на гигантских плечах взметывалась крохотная лохматая
голова с такими огромными глазами и таким исполинским, хищно изогнутым
носом, что казалось, будто голова состоит из этих трех частей: копны
жестких седых волос, пронзительных, черно сияющих глаз и носа, похожего на
небольшой хобот, - кончик его почти доходил до нижней губы.
Домье посмеивался, слушая раздраженные требования следователя.
Смеялся он столь же удивительно - не раскрывающимся ртом, не суживающимися
глазами, не расплывающимися щеками, как другие люди, а изменением блеска
глаз и тем, что нос, вдруг становясь подвижным, начинал шевелиться. Улыбка
и смех директора не порождали ответного веселья. "Когда он хохочет,
собеседников, наверно, пронзает ужас", - с любопытством подумал Генрих. Он
любил своеобразие, даже если оно исчерпывалось одним безобразием. Директор
ему нравился. От человека с такой незаурядной внешностью можно было
ожидать необыкновенных поступков. Генрих вспомнил, что президент Академии
высоко ценит Домье. Альберт Боячек посредственностей не жаловал.
- Нет ничего проще, чем удовлетворить ваше любопытство, - сказал
Домье. - Вы не ошиблись, друг Александр... так, кажется, вас зовут? Джок у
нас.
- Он здоров?
- Абсолютно. Никогда еще Джок Вагнер не был в таком отличном
физическом состоянии.
- Как он попал к вам?
- Мы его похитили. Собственно, не мы, а я. Операция похищения Джока
была поручена мне одному.
Следователь долго смотрел на Домье. Директор института спокойно вынес
его взгляд. Кончик носа Домье шевелился.
"Улыбается носом", - констатировал Генрих. Прохоров снова заговорил:
- Вы похитили Вагнера? Я не ослышался?
- Нет, не ослышались. Именно так мы и назвали операцию:
насильственное похищение Джока.
- Лишнее словечко "насильственное", - тоном эксперта возразил
Прохоров, - добровольных похищений не бывает. Но сама операция похищения -
в двадцать пятом веке?
- Вы считаете, что в этом смысле наш двадцать пятый век хуже
пятнадцатого, когда похищения были повседневностью? - язвительно
поинтересовался Домье.
- Я считаю наш век лучше пятнадцатого! - Прохоров еще усилил свою
гневную отповедь. - И потому для меня формула "похищение" - нелепость,
анахронизм, дикая чушь.
- Тем не менее мы его похитили, - вежливо сказал директор. - К
сожалению, только эта формула точно определяет совершившееся событие.
Вероятно, мы просто не знали, что она считается анахронизмом и дикой
чушью.
Мысли следователя пошли по иному направлению. Он явственно примирился
с анахронической формулой.
- Вы сказали: "Мне поручили операцию похищения". Кто поручал вам
операцию? Итак, ваше преступление является плодом коллективного замысла,
хотя непосредственным исполнителем и были вы один. Я верно вас понял?
- Послушайте, друзья, - ласково сказал директор, - вы не знаете сути
проблемы, поэтому все ваши вопросы - вокруг да около, а две трети их
вообще излишни. Дайте наконец рассказать, что у нас происходит. Раз уж
пропажа Джока породила волнение и вы применили типичные для древности
методы проникновения в чужие дома, что я тоже считаю анахронизмом, если и
не дикой чушью, то скрывать, чем мы занимаемся и почему нам понадобился
Джок, нет решительно никакого смысла.
Прохоров вопросительно посмотрел на Генриха. Генрих молча кивнул.
Домье одобрительно улыбнулся Генриху - в своей манере: изменением блеска
глаз и пошевеливанием кончика носа.
- Итак, наши позапрошлогодние работы, - лекторским тоном начал Домье.
- Мы тогда решали астронавигационную задачу, связанную с прохождением
звездолета около коллапсирующего светила... Впрочем, тематика той работы
значения не имеет. Нас было тогда в лаборатории всего восемнадцать
человек, в основном математики, и кого-то поразило, что когда мы сидим в
старом здании, вот в этом самом, то расчеты идут быстрей, чем в новых
корпусах Института космических проблем. Мы захотели проверить наблюдение.
Оно подтвердилось при решении следующей задачи. Задача сводилась к
разработке логики нелогичностей с математическим обоснованием возможности
невозможного и достоверности невероятного. Как вы сами понимаете, проблема
не из простых. И то, что она в старом здании шла легче, чем в новом, уже
не могло не стать объектом нашего внимания. Мы поставили себе вопрос, и я
ставлю тот же вопрос вам: чем помещения нового корпуса отличаются от наших
здешних комнат?
Он смотрел на Генриха, и ему ответил Генрих:
- Я тоже работаю в Институте космических проблем. - Домье кивком
подтвердил, что этот факт ему известен. - В наших помещениях предусмотрены
все удобства для научного исследования. В частности, каждый кабинет и
лаборатория экранированы, чтобы соседи не мешали друг другу ни шумом, ни
излучением своих механизмов.
- Вот-вот - экранирование! - воскликнул Домье. - Вы уловили суть
загадки, друг Генрих! Кабинеты Института космических проблем обеспечивают
каждому полный покой - чересчур полный, как мы установили. Вы хорошо
знаете, что существуют методы определения творческих способностей, вы сами
проверялись этими методами и получали оценки. Но все это для
индивидуальных исследований. А мы разработали метод определения творческих
способностей коллектива, такой же точный, как и для индивидуума. И оценили
наш коллективный творческий потенциал числом 9,4. Вам это что-нибудь
говорит, друзья?
- Четвертая степень таланта большого, - со смесью уважения и
удивления сказал Генрих. Ему еще не доводилось слышать, чтобы творческая
способность, явление сугубо индивидуальное, рассматривалась в качестве
коллективного свойства.
- Верно! Теперь заметьте две поразившие нас особенности. Первая
такова. Среди нас имелось трое людей с индивидуальными оценками выше 9,4.
В частности, ваш покорный слуга, как говаривали в старину, оценен баллом
9,8. Но среднеарифметическая оценка коллектива - я имею в виду простое
сложение наших творческих баллов - давала лишь цифру 8,9. Иначе говоря, в
целом мы вроде бы не должны были выходить за пределы высшей степени
таланта простого, а мы вышли из простого таланта в талант большой. Нас это
удивило.
- Очевидно, коллектив ваш подобрался так, что вы одухотворяете один
другого, - заметил Генрих, все с большим интересом следивший за
объяснением Домье.
- И мы так считали. И специальным экспериментом подтвердили эту
гипотезу. Мы пригласили к себе известного... впрочем, называть его не
буду, дело не в личности, а в явлении. Короче, этот ученый был оценен
баллом 10,6 - гигантская величина, не правда ли?
- Шестая степень таланта уникального! На всей Земле имеется едва ли
десяток ученых, характеризуемых такими баллами. Мне кажется, я
догадываюсь, кто это.
- Не сомневаюсь, что он хорошо вам известен. Важно другое. С его
приходом творческий потенциал нашего коллектива должен был, казалось бы,
повыситься, а не понизиться, а он понизился. Теперь выше 9,1 мы не
вытягивали. Человек этот был талант уникальный, о чем свидетельствует его
балл, а нас он не зажигал, а тушил. Он подавлял нас. Он был вреден для
коллектива. И когда мы избавились от него, отпустив в прежнее
индивидульное существование, наш творческий потенциал снова поднялся до
9,4.
- Не понимаю, зачем вы нам рассказываете все это! - воскликнул
следователь. - Речь о Вагнере, которого вы насильственно...
- Именно о Вагнере! Все, что я говорю, имеет к Джоку непосредственное
отношение. Итак, вторая поразившая нас особенность. Она вам известна:
различие экранированного и неэкранированного корпусов. В новом здании наш
творческий потенциал был 9,4, а в старом, вот в этом самом, но еще не
перестроенном, - 10,1. Мы становились здесь почему-то из таланта большого
талантом уникальным. Здесь взаимное одухотворение делалось интенсивней. Мы
объяснили это так. Не только наши беседы и споры, но и само наше
соприсутствие увеличивает творческий потенциал. Мы воздействуем друг на
друга мозговыми излучениями. Мы составляем в целом единое умственное поле,
каждый непроизвольно генерирует в него свои лучи. Мы экспериментально
проверили и этот вывод. Мы, перестроив, экранировали здание - не кабинеты,
отгораживающие каждого сотрудника от других, а всех нас в целом - от
остального мира. И что же? Творческий потенциал подскочил до 10,7.
- Приближение к гениальности! - заметил Генрих, усмехнувшись.
- Да, если принять, как обычно, что степени гениальности лежат между
одиннадцатью и двенадцатью баллами. Еще мы открыли, что выпадение одного
из работников во время разработки какой-либо проблемы - скажем, прогулка
его в город, уход в отпуск - болезненно отзывается на величине творческого
потенциала. Мы добровольно согласились на время работы над особо важными
проблемами ввести для себя также и особый режим жизни.
- Перевели институт на казарменное положение, - насмешливо уточнил
следователь.
- В словаре имелось древнее слово "казарма", мы воспользовались им.
Думаем, впрочем, что придали и ему иной смысл. У нас оно означает
интенсивное духовное общение, не прерываемое внешними факторами. Защита от
внешнего воздействия - посещений, встреч с другими людьми и прочего -
становится для нас в период формирования коллектива абсолютно необходимой.
Это и вызвало тот режим, который характеризуется древним термином "система
секретности". Кстати, могу порадовать вас, друг Александр: вскоре мы
закончим создание полноценного творческого коллектива и откажемся от
секретности. У нас, так сказать, пусковой период, он не может длиться
долго. Смешно было бы засекречивать содержание наших научных работ, не
правда ли? Сама по себе тематика наша открыта, как и во всех других
институтах... Но я отвлекся от рассказа о подборе сотрудников. Продолжая
само исследование, мы установили, что наш творческий потенциал - величина
векторная. Он был разным при решении разных проблем. Мы - почти
гениальность при решении одной задачи, но лишь собрание способностей при
переходе к другой. Мы вычислили общую формулу творческого потенциала и
назвали ее матрицей гениальности. И вскоре обнаружили, что для решения
любых проблем, если не хотим понижения творческого потенциала, нужно
выводить из коллектива те или иные умы и вводить новые. И ум, порождающий
в одном случае особую остроту коллективной мысли, то есть гениальность, в
случае другом искусственно отупляет коллектив, как я вам показал на
примере того знаменитого ученого, фамилию которого не называю. У нас
имеется один сотрудник. Он доводит свою группу до инженерной гениальности,
но стимулирует у нее в целом поэтическую бездарность. Матрица гениальности
требовала частой перестановки членов при перемене изучаемых задач.
- Вот мы и переходим к бедному Джоку, - заметил Генрих. - Он, сколько
понимаю, оказался полезным членом для вашей матрицы?
- Еще несколько слов, перед тем как займемся Джоком Вагнером. Мы
обследовали многих ученых на предмет их пригодности для нашего коллектива.
Разумеется, обследование шло негласно, результаты, если они неудачны,
способны ударить по самолюбию... Необходимость щадить спокойствие
талантливых ученых тоже явилась одной из причин, почему мы выхлопотали для
себя "особую секретность". Между прочим, среди проверенных были и вы с
братом, друг Генрих. Не краснейте, мы вас не попросили к себе не потому,
что вы понижали наш потенциал. Просто вы с братом и своими сотрудниками
составляете такое гармоничное целое, что прибыль от перевода вас к нам не
покрывала ущерба от развала ваших собственных работ. Сам Боячек
рекомендовал мне обследовать вас и брата и утвердил наш вывод, что вас
можно оставить в покое.
- Я очень рад, что он утвердил такой вывод, - с облегчением сказал
Генрих. - Мне, знаете ли, почему-то совсем не улыбается перспектива
дополнять кого-то до гениальности.
- Не кого-то, а также и себя как члена коллектива, ставшего
гениальным. Теперь о Джоке. Мы натолкнулись на него случайно. У нас в
лаборатории имеется прибор, суммирующий отдельные мозговые излучения и
рассчитывающий степень их совместимости с коллективными. Прибор показал
гигантскую пригодность Джока для нас и нас для Джока. Мы, так сказать,
созданы друг для друга. Но убедить в этом Джока мы не сумели. Он был,
наоборот, убежден, что создан для астрозоологии. Он объявил нам, что
мечтал о Марсе с детства и не собирается менять милые марсианские пустыни
на осточертевшие ему земные сады. Он послал нас к дьяволу и пригрозил
размозжить голову каждому, кто станет уверять, что его голова годится еще
на что-нибудь, кроме наблюдения за хлевами марсианских свиней. Вы знаете
Джока и можете вообразить себе, какие он подбирал выражения.
- И тогда вы решили похитить Вагнера? - деловито осведомился
следователь.
Домье пожал плечами.
- Что нам оставалось делать? Он улетал на Марс. Это была последняя
возможность приобщить его к коллективу. Боюсь, вы неясно представляете
себе, чем дорог для нас Джок Вагнер. Он весь как бы струя внимания к
неизвестному. Там, где для других - тусклый шум неопределенностей, для
него - арена остро звучащих загадок. Шум обычно усыпляет пытливость, у
Джока же обостряет ее. Введение его творческих способностей в нашу
коллективную матрицу повысило наш потенциал до 11,3. Сам он, как вы,
вероятно, знаете, выше 8,9 никогда не поднимался. Как член нашего
коллектива он почти равновелик Ньютону, вот что мы, в свою очередь, значим
для него.
- Это не оправдание. Он сам, добровольным решением, должен
присоединиться к вам. Никакая софистика не может оправдать такого
возмутительного самоуправства: свободного человека схватывают, возможно, и
связывают, отрывают от близких, друзей, насильно и навсегда переводят на
какое-то выдуманное казарменное положение.
- Не навсегда, друг Прохоров, отнюдь не навсегда. На определенный,
точно оговоренный срок, достаточный для его самопроверки.
- Когда кончится оговоренный срок? Мы хотим увидеть похищенного Джока
Вагнера.
- Срок самопроверки уже кончился. - Домье вскочил. - Идите за мной.
Вы будете разговаривать с самим Джоком.
5
Домье так проворно уносил на тонких ногах свое массивное тело, что
следователь и Генрих отстали. У одной из дверей Домье подождал их, затем
пригласил внутрь.
В комнате, заставленной аппаратами, сидел Джок Вагнер.
Он вскочил при виде вошедших, шагнул к Генриху, восторженно обнял
его.
- Я знал, что ты придешь вызволять меня! - воскликнул он с
благодарностью. - Только вы с братом могли!.. Тебе Риччи сообщил о моем
исчезновении?
Домье сидел в сторонке и со странной своей улыбкой - оживленно
пошевеливая носом - наблюдал за встречей друзей. Прохоров церемонно
протянул руку Вагнеру:
- Следователь экспедиционного отдела Управления космоса Александр
Платон Прохоров. Можете звать меня просто Александром, Джок. Дело о вашем
похищении веду я, поскольку Марс в компетенции моего отдела. У нас только
что был весьма тяжелый разговор с директором Института специальных проблем
другом Павлом...
Джок нетерпеливым нервным жестом прервал следователя:
- Ваша беседа транслировалась во все лаборатории. Можете представить
себе, как сотрудники в других комнатах надрывали животики от смеха. Они
сплошь негодяи, им дай только повод посмеяться!
- Рад, что вижу тебя в добром здравии и хорошем настроении, Джок, -
сердечно сказал Генрих.
Следователь проговорил с предостерегающей холодностью:
- Могу ли я толковать ваше высказывание, что сотрудники института -
все сплошь негодяи, в том смысле...
- Именно в том! Отличнейшие ребята, Генрих, я был такой идиот, что
отказывался от работы в институте! Теперь я отсюда никогда не уйду. Такие
проблемы, такие поиски! Жаль, что ты не подошел при тайном обследовании,
ты был бы так рад - самым нахальным образом счастлив! А Риччи я передам,
чтобы он со своим Марсом убирался ко всем чертям! Ко всем чертям!
- Негодяи - и отличнейшие ребята! - Прохоров пожал плечами. - Надо
сказать, у вас своеобразный способ доносить до других правдивую
информацию.
- Она в характере Джока, - весело возразил Домье. - Зато к тем, кого
недолюбливает, он относится с изысканной вежливостью. Можно ли считать
наши разногласия исчерпанными, друг Александр?
- Если не возражаете, я сделаю официальную запись, мы скрепим ее
нашими голосами и поставим точку на деле о похищении астрозоолога Джока
Вагнера.
Джок вдруг схватил следователя за руку и объявил, охваченный
внезапным вдохновением:
- Павел, нужно испытать Александра! Вы не смотрите, что он держится
дурачком, я угадываю в нем такого умницу!.. И потом, нам нужен железный
тормоз против сумятицы, эдакий ледяной пресекатель пустого взлета! Короче,
мыслитель с горячим внутренним накалом педантизма. Столько хаоса в наших
озарениях! Ставлю свою голову против кочана капусты, что Сашка именно тот,
кого нам сегодня не хватает.
Домье вопросительно посмотрел на следователя. Тот сказал, колеблясь:
- Если я и вправду окажусь полезным... Работа следователя,
по-честному, мне приелась, такая все однообразица!.. В общем - пожалуйста,
я согласен обследоваться!
Сергей СНЕГОВ
ПРЫЖОК НАД БЕЗДНОЙ
Рой знал, что новое задание по номенклатуре проблемного отдела
Академии наук относится к высшей категории трудности. Боячек не скрывал
опасений:
- Ни с чем похожим на это мы не встречались. И пока не способны
оценить, что сулит возня с таинственным шаром. Возможны открытия
ошеломляющей важности, а всего вероятней, что проблема вообще не имеет
решения. Мы пока слишком мало знаем о структуре Вселенной, хотя и
астрофизики и космологи уверяют обратное.
Вряд ли президент Академии наук употребил бы столь сильные выражения,
если бы не имел серьезных оснований. Рой иронически поинтересовался:
- Нам, стало быть, предстоит найти решение проблемы, которая вообще
не имеет решения? Я верно понял?
- Нет, конечно, - и сами это знаете, Рой. Вам надлежит всесторонне
исследовать загадку, а что получится - решение загадки или доказательство,
что решения нет - будет видно. Я просил Корытина помогать вам. Он придет к
вам в лабораторию.
Рой мог многое возразить против нового задания. В лаборатории братьев
было полно незавершенных работ. Рой не считал себя подготовленным к
распутыванию астрофизических тайн. Вылет на Виргинию был несвоевременным.
И если бы Рой надеялся, что Генрих его поддержит, он выложил бы полный
набор убедительных возражений. Но Генрих, отмахивавшийся от любых новых
тем, исключение для заданий Боячека делал. На нежность к нему старого
ученого Генрих отвечал горячей привязанностью. Просьбы Боячека звучали
Генриху неотвергаемыми приказами. А взаимоотношения братьев давно
сложились так, что когда Генрих запальчиво кричал "нет", это вовсе не
означало реального "нет". Генрих легко отказывался от своих отказов. Зато
если он объявлял "да", то это было "да", и ничто иное. На всякий случай
Рой усилил неопределенность задания и сгустил черные краски трудностей.
- Старик не уверен, имеет ли загадка шара физическое решение, -
сказал Рой осторожно. - Во всяком случае, привидение с того света...
- Ты прав, привидение! - с восторгом воскликнул Генрих. - И мы с
тобой установим меру материальности космического призрака!.. Если тебе
нужно мое согласие, считай, что оно у тебя есть.
- Я рад, что ты не возражаешь против рейса на Главную Космостанцию,
Генрих. - Хоть немного и разочарованный быстрым согласием брата, Рой
немедленно перешел к действию. - Планетолет на Марс уходит завтра, там
пересядем на рейсовый звездолет. Лабораторию оставим на Армана.
Вечером в Институт Космоса ворвался Андрей Корытин. Этот человек не
приходил, а вторгался, не появлялся, а возникал, не здоровался, а
накидывался. И говорил с такой страшной торопливостью, что не находил пауз
для знаков препинания, - речь лилась сплошным потоком, не разделяясь на
фразы и не останавливаясь на точках. И он любил поговорить, спешил
поделиться мыслями. Беда была в том, что мыслей у него всегда было больше,
чем слов, и мысли проносились быстрей, чем он мог их высказать, - речь
Андрея превращалась в столкновение мыслей, они вспыхивали и погасали в
беге фразы. Генрих как-то пошутил: "Поймать Андрея трудно, его слова -
взрывающиеся искры, зато его хорошо слушать без света: речь Андрея
тысячами вспышек озаряет физическую темноту".
Андрей пришел с двумя сотрудниками; оба - миловидная женщина и юноша
- были братьям незнакомы, но Корытин и не подумал представлять их: надо
было немедля освободиться от распиравших его идей. Он закричал, едва
распахнув дверь:
- Здравствуйте, братцы мистикофизики, здоровы, здоровы, и я тоже, не
надо пустых пожеланий. Замечательное событие, правда, удивились, не
сомневаюсь, что распутывать назначено вам, тут посодействовал я, у вас
обоих дьявольский нюх на необыкновенное, я так и бухнул президенту:
"Только они, никому другому!", ведь главное в чем, поймите, ведь тайна
какая: куда девается поглощаемая шаром энергия, пропасть без дна, одно
слово - непостижимо, вот почему я думаю...
Рой мог так форсировать голос, что легко заглушал скороговорку
Андрея. Он воспользовался своим преимуществом:
- Может, начнешь с того, что познакомишь со спутниками?
Андрей редко обижался, если его обрывали, он знал свои недостатки. Он
засмеялся: добродушный смех над собой, так он считал, вполне извинял любую
нетактичность. Юноша, казавшийся мальчишкой, был уже известным космологом,
Андрей с увлечением перечислял его работы. Об одной братья слышали -
гипотеза пузырчатой вселенной, так автор назвал ее. В ответ на восхваления
шефа он покраснел, умоляюще замахал рукой, но братья заметили, что глаза
Курта Санникова, так звали юношу, смотрели холодно и уверенно. "Парень
знает себе цену", - сказал о нем Генрих потом.
А миловидная женщина, Людмила Корзунская, астроэнергетик, свободно
протянула руку, открыто глядела в глаза, ни в движениях, ни в словах, ни в
выражении лица не показывала стеснительности или смущения. И хоть братьям
имя ее ни о чем не говорило - а сами они, знаменитые, размноженные в
миллионах фотографий, были ведомы каждому, и это накладывало отпечаток
неравенства при любом знакомстве - Корзунская держалась так, словно
понятия не имела о каком-то неравенстве: возраста, званий, научного
авторитета, того, что она женщина и четверо ее собеседников мужчины и о
троих - Генрихе, Рое, Андрее - известно, что они одиноки и что многие
женщины с радостью "составили бы их счастье", как именовалось такое
событие. И Генрих, после гибели своей невесты Альбины сторонившийся
молодых женщин, с приятным удивлением почувствовал, что ему нравится
свобода Людмилы и что он сам может держать себя с ней раскованно, и что
вообще это изящное, хрупкое, коротковолосое, сероглазое существо в обычном
рабочем комбинезоне - чуть лишь покрасивей скроенном - из тех, о ком
говорят "парень свойский".
- Надеюсь, нам удастся распутать все тайны, - сказала она просто, как
если бы говорила: "Надеюсь, не холодно, надевать пальто не будем".
Голос - низкий, звучный, медленный - не очень вязался с фигуркой, в
нем было больше силы, чем обаяния, но и голос понравился Генриху. Когда
гости ушли, он сказал брату: "В этой девушке прекрасно даже не
прекрасное". И Рой, не столь увлекающийся, согласился, что новая их
помощница показывает себя с лучшей стороны одним тем, что не старается
этого делать.
Андрей вскочил.
- Представления закончены: программа ясна, теперь пойду, терпеть не
могу напрасно болтать, а у вас так забалтываешься, спасу нет, не
забывайте, что тайна - одна, на другие не отвлекайтесь, выясните, куда
девается энергия, все остальное - пустяк, пропасть без дна, говорю вам.
Люда, это по вашей части, Курт, не зарывайтесь, шар Петра Кэссиди - это не
то волшебное яйцо, из которого возникла вселенная, иду, иду, тысяча дел,
просто удивительно, до чего вы задерживаете занятого человека, Генрих,
проводи меня, Рой, не таращись, у меня к Генриху важное дело, он потом
тебе расскажет.
За дверью Андрей говорил так же торопливо и бессвязно, лишь понизил
голос. Он вручает своих спутников персональному попечению Генриха.
Собственно, о Курте о
...Закладка в соц.сетях
