Жанр: Электронное издание
SNEGOVS
...аются этими архитектурными излишествами.
Мира сделала жест, и в комнате появился диван.
- Садитесь. Лучше вам встретиться с Пьером в моем присутствии, чем у
него на работе. Не выношу, когда он делает что-либо без меня!
Генрих присел и со скукой посмотрел на Миру. Она была очень хороша.
Генрих и не подозревал, что глаза, настороженные и тоскующие, вдруг могут
так увеличиваться. Красота этой женщины тяготила.
- Мне кажется, друг Мира, что вы и тут ошибаетесь. Да, я
действительно собираюсь встретиться с Пьером у вас на квартире, но вовсе
не в вашем присутствии.
Только теперь, растерянная и негодующая, Мира стала похожа на
дельтянку.
- Почему вы так неприязненны ко мне, друг Генрих? Я вижу вас впервые,
но знаю, что вы пришли с недоброй целью...
- Ничего вы не знаете! У вас скверный характер, Мира. На Земле, между
прочим, различают обязанности жен и нянек. Не кажется ли вам, что на
Дельте-2 такого различия не делают?
Женщина так напряженно раздумывала над словами Генриха, что ему стало
ее жалко. Чувство неведомой опасности у нее было развито отлично.
Вообще эта Мира предстала неучтенным фактором. И Машина Счастья, и
Генрих с Роем сосредоточились на Пьере со Стеллой, Мира же осталась в
стороне. Ей придется несладко, думал Генрих, те падения общественной
кривой, очевидно, вызваны ее реакцией на потерю мужа. Хорошо, что они
крохотные, всего лишь маленькое личное горе. Мира сказала очень медленно:
- Не знаю, что вы подразумеваете, когда говорите о жене и няньках. Я,
возможно, с земной точки зрения плохая жена, тем более нянька, но, смею
надеяться, Пьер мной доволен...
- Не говори неправды! - раздался громкий мужской голос.
В комнату вкатился веселый краснолицый человечек, до того округлый,
коротконогий, короткорукий, что он походил скорее на шарик, чем на
дельтянина. Безбровый, почти безволосый, на голову ниже Миры, к тому же с
уродливо несимметричным лицом, он разительно отличался от красавицы жены.
- Что за нелепое слово: доволен! Я не доволен - я восхищен, я
очарован, я околдован!
Лицо Миры вспыхнуло, потом побледнело. Прилила и отлила кровь,
деловито оценил ее состояние Генрих.
- Ты опоздал на сорок семь минут, - сказала она. Голос ее дрожал. -
Ты опоздал на целых сорок семь минут, Пьер!
- Я опоздал на сорок семь минут! - пропел мужчина фальцетом. Он
схватил жену за руки и закружился с ней по комнате. - Я опоздал на сорок
семь минут! - Он отпустил ее руки и заплясал вокруг нее.
- Ты бы мог предупредить, Пьер. Ты ведь знаешь, что мой
индивидуальный приемник настроен только на твое излучение! - Она кружилась
с охотой, временами обгоняя мужа, тогда он смешно топотал, догоняя ее.
- Я ничего не излучал! Я ничего не излучал! - пропел мужчина еще
веселее. Он катился по большому кругу возле жены. - Я погружал, я
разгружал, я автоматы снаряжал! Я ничего не излучал! - Внезапно лицо его
из веселого превратилось в озабоченное. - Постой! - сказал он,
останавливаясь. - Ты опять не обедала? - Он грозно насупился. - Сколько
говорить, что не надо ждать, если я запаздываю на обед! - Он опять
повеселел, закружился и запел, запрокинув голову: - Меня не надо ждать к
обеду! Меня не надо ждать к обеду!
- Перестань! - сказала жена. - У тебя ни голоса, ни слуха, Пьер. Я не
могу больше слушать твое пение. Лучше уж танцуй. Только не упади,
пожалуйста.
- Я слушать не могу, как ты поешь! - громко пропел мужчина и еще
усердней заплясал по комнате. - Я слушать не могу, как ты поешь! - пел он
с упоением.
И при каждом обороте вокруг жены взгляд его падал на Генриха.
Но Генрих знал, что Пьер только глядит, но не видит его. Генрих
вначале опасался, что Пьер в самозабвенном кружении налетит на стоящее
посреди комнаты кресло, но Мира осмотрительно держалась подальше от гостя,
а Пьер хоть и не сознавал, что в комнате кто-то третий, физически все же
ощущал неведомое препятствие.
- Есть! - закричал Пьер, останавливаясь. - Хорошую порцию тумана. Ты,
я и туман! Живо, Мира, живо!
- Мы не одни, - сказала Мира. - У нас в гостях землянин.
Только сейчас Пьер увидел Генриха.
- Прошу прощения за невнимательность! - сказал он непринужденно. - Мы
с Мирой, когда танцуем, забываем все на свете. - Он плюхнулся на тускло
мерцающий диван и обернул к Генриху радостное лицо. - Счастлив
познакомиться, друг! Пообедаем и поговорим.
- Раньше поговорим, - предложил Генрих.
- Можно и так, - быстро для дельтянина согласился Пьер.
- И разговор в моем присутствии, - предупредила Мира, садясь рядом с
Пьером.
Генрих долгую минуту молча смотрел на них.
На Земле такая пауза была бы сочтена за вызов. Здесь можно было
молчать и дольше, не рискуя вызвать недоумение и обиду. В Генрихе мутно
клубилась злость на эту красивую и неприятную женщину, так ревниво
оберегающую своего безобразного и веселого мужа.
Генрих нащупал в кармане передатчик. Пусковая кнопка торчала сбоку,
на нее можно было незаметно надавить пальцем. "Надавлю - и кончится твоя
тирания, - думал он. - С лица твоего Пьера мигом исчезнет улыбка.
Пронзенный непонятной тоской, он отвратит от тебя лицо, твои заигрывания
станут ему противны, твои настояния - омерзительны. Вот как оно будет,
стоит мне нажать кнопку. И я ее нажму, можешь не сомневаться в этом!"
- Я, однако, настаиваю на разговоре наедине.
- Ничего не выйдет, раз Мира не хочет, - добродушно разъяснил Пьер. -
Ужасная женщина моя Мира, вы такой еще не встречали.
"Я и такого, как ты, пожалуй, еще не встречал, - подумал Генрих. -
Недаром машина так долго билась с твоей зашифровкой. У тебя, собственно, и
зашифровывать нечего, ты весь на виду".
Пьер продолжал, шумно засмеявшись:
- Я открою вам страшную тайну: без меня Мира худеет за сутки на
килограмм.
- А ты без меня за сутки на килограмм толстеешь, - заметила Мира.
- Худеет? - переспросил Генрих мрачно. Он недоверчиво поглядел на
Пьера. - Толстеете?
- Худеем и толстеем! - воскликнул толстяк. - Она без меня ничего не
ест от тоски, а я объедаюсь веселящимся туманом, чтобы заглушить скорбь.
Так что не заставляйте нас уединяться друг от друга, а говорите спокойно.
"Ничего я говорить не буду, - размышлял Генрих. - Вот нажму на кнопку
- и оборвется наша говорильня, и не понадобятся объяснения. Все равно я не
скажу, какую роль ты можешь сыграть в общественном подъеме дельтян, даже о
Стелле я не скажу, к Стелле ты устремишься всей душой, еще не зная ее, а
узнаешь - полюбишь без памяти, куда сильнее влюбишься, чем в эту Миру, и
не будет больше в твоей жизни Миры, а будет предназначенная тебе высшей
справедливостью Стелла..."
Он вынул из кармана передатчик и положил на колени кнопкой вверх.
Всего одно нажатие пальца - и будет поставлена желанная точка в
затянувшемся разговоре.
- Дело в том, что мое предложение секретное, - начал Генрих.
Начало было неудачное: секретов Генрих не имел.
Пьер, подумав, опроверг Генриха:
- У вас, возможно, есть секреты от меня, но тогда зачем ими делиться
со мной? А у меня секретов от Миры нет.
- И не будет, - добавила Мира с вызовом.
"Нажму кнопку - и точка на объяснении", - вяло думал Генрих, падая
духом.
На уродливом лице Пьера играла беззаботная улыбка, черные глаза Миры
впивались в Генриха. Интересно, думал Генрих, как она почувствовала, что
над ее головой собралась гроза? Вот же дьявольская настройка души - и без
специальных излучений ощущает таинственную опасность!
- Я собирался пригласить вас на Землю в командировку, - сказал
Генрих. - Но одного...
- Исключено! - одинаковыми голосами воскликнули Пьер и Мира.
- Теперь-то я и сам вижу, что исключено, - согласился Генрих.
Он встал, и передатчик со стуком ударился о пол. Прежде чем он успел
схватить его, передатчиком завладела Мира. Вскрикнув, Генрих вырвал
коробочку из ее рук.
- Что с вами? - спросила Мира с испугом. - Вы так побледнели, друг!
- Вы не нажали на эту кнопочку? - волнуясь, спросил Генрих. - Вот эту
кнопочку - видите? Вы случайно не нажали на нее? Только не скрывайте
правды!
- Нет, не нажала! - быстро ответила Мира. Ужас Генриха мгновенно
передался ей. - Даже не дотронулась, уверяю вас!
- А на кнопочку надо нажать? - поинтересовался Пьер. - Дайте-ка эту
штучку мне, я отлично нажму.
Генрих с грустной улыбкой спрятал передатчик в карман.
- Именно этого и не надо делать. Разрешите пожелать вам долгой жизни,
друзья. Счастья вам не желаю, у вас его, судя по всему, хватает.
6
- Не мог я этого сделать, - оправдывался через час Генрих перед
братом. - Она так на меня смотрела... Поищем других путей. Впрочем, можешь
назвать меня дураком...
Рой молча переливал из бутылки в стаканы плотный цветной туман. Когда
синеватый дым заклубился у краев, Рой протянул свой стакан Генриху.
- Выпьем за дураков! - сказал Рой. - Я имею в виду хороших дураков, -
добавил он педантично.
- Все-таки лучше было бы специализировать нашу машину для розыска
преступников и опасностей. Напрасно мы уступили Боячеку, - запоздало
посетовал Генрих после того, как осушил стакан.
Сергей СНЕГОВ
ОГОНЬ, КОТОРЫЙ ВСЕГДА В ТЕБЕ
Создателем индивидуальной музыки общепризнан Михаил Потапов. На
концерте Потапова - он состоялся первого мая 2427 года по старому
летосчислению - изумленное человечество познакомилось с новой и такой ныне
популярной формой музыкального самозвучания (Потапов, как известно,
употреблял термин "музыкальное самопознание"). Но не стоит думать, что
новая форма музыки появилась сразу, как Афродита из морской пены. У
великого творения Потапова есть не только история, повествующая о том, как
оно заполонило в короткий срок умы и чувства, но и предыстория - и, к
сожалению, трагическая.
Недавно разбирали архив известных физиков прошлого века - братьев
Генриха и Роя Васильевых. Среди прочих документов нашли в нем и материалы,
которые бросают свет на истоки индивидуальной музыки. Материалы эти будут
опубликованы в сорок седьмом круге пленок "Классики науки", а здесь мы
воспроизведем лишь речь Роя на собрании членов Общества классической
музыки. Речь эта никогда не передавалась в эфир и не печаталась на
официальных пленках общества. Возможно, это объясняется тем, что
классическая музыка, сегодня снова имеющая немало поклонников, в те годы
была почти полностью позабыта и собрания ее немногочисленных адептов не
привлекали к себе широкого внимания.
Ниже дан сохранившийся текст речи; начало, к сожалению, утрачено.
"...Это произошло незадолго перед последней болезнью Генриха. Он уже
прихварывал: ранения, полученные при загадочной аварии звездолета на
Марсе, - тайна, впоследствии им же с таким блеском распутанная, - были
залечены, но не преодолены. Внешне Генрих оставался бодрым, красивым,
быстрым, но я уже смутно догадывался, куда идет дело, и в один нехороший
день - я потом объясню, почему он нехорош, - силой вытащил брата из
лаборатории.
- Ты дурак, Генрих, - сказал я. - А я скотина. Не спорь со мной. Я не
терплю преувеличений и если говорю, то объективную истину.
- Я не спорю, - возразил он кротко. - Но я хотел бы знать, что тебе
от меня надо?
- Сейчас мы выйдем наружу. И будем ходить по городу. И погуляем в
парке. А возможно, слетаем на авиетках к морю и покувыркаемся на волне. И
если мы этого не сделаем, я буду чувствовать себя уже не скотиной,
равнодушно взирающей, как брат неразумно губит себя, а прямым убийцей.
Он с минуту колебался. Он глядел на приборы с грустью, словно
расставался с ними надолго. Мы в это время исследовали записи второго
механика звездолета "Скорпион", единственного человека, оставшегося в
живых после посадки галактического корабля на планетку Аид в системе Веги.
Загадок была масса, многие не разъяснены и поныне, а тогда все казалось
чудовищно темным.
Генриху не хотелось бросать эту работу ради прогулок, мне тоже не
хотелось, но это было необходимо, так ослабел Генрих. И я бы за шиворот
оттащил его от приборов, если бы он не уступил.
Но он покорился, и мы вышли за город. Я не буду описывать прогулку.
Самым важным в ней, как вскоре выяснилось, было то, что, на общую нашу
беду, мы повстречали в парке Альберта Симагина.
Он несся по пустынной аллее, словно запущенный в десять лошадиных
сил. У него был полубезумный вид, рот перекосился, он молчаливо, без слез,
плакал на бегу. Генрих остановил Альберта. Генрих дружил с ним еще в
школе. Мне же в Альберте не нравилась несдержанность, слишком громкий
голос, глаза тоже были нехороши: я не люблю хмурых глаз.
- Откуда и куда? - добродушно спросил Генрих. Я особо подчеркиваю
добродушие тона, с Альбертом Генрих всегда разговаривал только так. Я и
сейчас не понимаю, чем этот шальной фантазер привлекал Генриха.
Альберт закричал, будто о несчастье:
- Из музея! Откуда же еще?
- Зачем же бежать из музея?
Как вы понимаете, это спрашивал Генрих, а не я. Я лишь молча
рассматривал Альберта.
- Ничего ты не понимаешь! - произнес Альберт яростно. - Просто
удивительно, как некоторые люди бестолковы!
- Объясни - пойму.
Объяснением путаную, шумную речь Альберта можно было назвать лишь
условно.
Я понял одно: в музее Альберт рассматривал четверку несущихся коней -
недавно законченную картину Степана Рунга, не то "Фаэтон на взлете", не то
"Тачанки в походе", названия не помню.
Лихие лошадиные копыта сразили Альберта. Он ошалел от облика коней,
его истерзала экспрессия бега, опьянила музыка напрягшихся мускулов -
именно такими словами он описал свое состояние. Картина ему звучала, он не
так видел, как слышал ее. Он сказал: "Трагическая симфония скачки". С
этого и начался его спор с Генрихом. Генрих удивился:
- Вещь Степана я знаю, во мне она вызывает иные ассоциации. И если уж
оперировать музыкальными терминами, то я бы сказал, что картина звучит
весело, а не трагически.
- Чепуха! - прогремел Альберт. Черноволосый, лохматый, с очень темным
лицом, с очень быстро меняющимся выражением диковатых глаз, то
вспыхивающих, то погасающих, - он всегда казался мне малость свихнувшимся.
Колокольно гремящий голос Альберта меня раздражал, и я опасался, что
разговор взволнует Генриха, а ему было вредно волноваться. Генрих, правда,
улыбался, а не сердился. - Ты примитивен! Ты не понимаешь главного: каждый
слышит в картинах свою собственную музыку.
- Ты отрицаешь объективную реальность?..
- Я не отрицаю, я утверждаю. Отрицают люди, не умеющие создавать. Я
создатель. Я утверждаю, что там, где тебе послышится хохот, мне раздастся
плач.
- Но это и есть отрицание объективной всеобщности восприятия.
- Вздор! Это есть утверждение объективной всеобщности своеобразия. Ты
проходишь мимо тысяч женщин равнодушно, а одна потрясает тебя - та самая,
мимо которой равнодушно прошли все твои товарищи. Она зазвучала тебе, а
другие не зазвучали. А если бы прав был ты, то все парни влюблялись бы в
одних и тех же женщин, в тех, в которых больше объективных женских
совершенств. Но ты ищешь в женщине свою музыку, а не глухие объективные
добродетели.
- Странный переход от картины в музее к влюблению в женщин!
- Нормальный. Живопись - музыка красок, а любовь - музыка чувств и
поступков.
- Короче, все звучит?
- Все звучит! Все музыкально: вещи и дела, слова и чувства. И каждый
человек воспринимает мир по-своему - музыка мира у каждого своя. Для тебя
скачка коней на картине Рунга - веселая пляска, для меня - мрачный
реквием.
Генрих радовался диковинам. Он лукаво поглядел на меня.
- Выходит, я слышу в Пятой симфонии Бетховена шаги судьбы, а ты, Рой,
драку у кабака.
- Не говори о Бетховене! - зарычал Альберт. - Древние мастера писали
принудительную музыку. Они бесцеремонно навязывали слушателям созданные
ими мелодии. Я же толкую о свободной музыке, которая звучит в твоей душе
вот от этой тучи, этого солнца, этой зелени, этих домов, этих прохожих, от
самого тебя, наконец, хотя, сказать честно, ты не очень хорошо звучишь!
Запальчивость Альберта все больше веселила Генриха. В ту минуту и я
порадовался, что он с увлечением спорит, я и догадаться не мог, к чему
приведет этот странный спор.
- Как жаль, что твоя индивидуальная музыка - нечто абстрактное, ни на
каком инструменте не услышать.
- Опять врешь! Такой инструмент есть! Я его сконструировал сам. Он
записывает музыку моего восприятия. Я бежал из музея, чтобы не потерять ни
одной ноты из зазвучавшей во мне мучительной симфонии бега. Встреча с
тобой спутала гармонию инструментов моей души: вместо симфонии получается
какофония. Идите оба к чертям! До нескорого свидания!
Генрих помахал ему рукой, я сказал:
- До свиданья, Альберт! - И это были единственные слова,
произнесенные мной за все время встречи.
А на другой день мы узнали, что Альберт умер. И еще оказалось, что мы
были последними, кого он видел перед смертью, это засвидетельствовал он
сам, прокричав роботу-швейцару: "Повстречал Роя и Генриха! Вот же бестия
Генрих, он жутко меня расстроил дурацкими сомнениями, но теперь я ему
покажу, теперь я ему покажу!" После этого он заперся в кабинете, откуда
послышались непонятные звуки, тоже запечатленные на пленке швейцара, а
часа через два наступило молчание. Робот воспринял молчание как сон, но
это была смерть.
Утром Генриха и меня вызвали в квартиру Альберта.
Альберт лежал на полу около исчезнувшего силового дивана - очевидно,
скатился в агонии, так и не успев ни крикнуть о помощи, ни выключить
интерьерное поле. Я часто видел мертвых и на Земле и в космосе, в
последние годы мне с Генрихом приходилось распутывать загадки многих
непонятных смертей, но такого странного трупа мы еще не видели. Тело
Альберта свела жестокая судорога, и руки и ноги были столь невозможно
выкручены, что, казалось, это немыслимо совершить, не ломая костей, но
кости были целы, так установила медицинская экспертиза.
Первое, что бросалось в глаза, был этот ужасный облик тела, молчаливо
кричавший о безмерном страдании. И вот тут начинается странное: на лице
Альберта закоченело выражение счастья, он радовался своей гибели, он
ликовал, он восхищался - такое у меня создалось впечатление; и чувство,
возникшее у Генриха, было таким же. И вторая странность: тело почернело -
Альберт словно бы обгорел.
Я с минуту стоял около трупа, потом отошел. Мне было страшно глядеть
на Альберта. Я не дружил с этим человеком, как Генрих, но неожиданная его
гибель была так ужасна, что разрывалось сердце.
- У тебя трясутся губы, Рой, - сказал Генрих. Он еле держался на
ногах от волнения. - Мне кажется, тебе плохо.
- Не хуже, чем тебе, - возразил я, силясь улыбнуться. - На тебе тоже
лица нет. Смерть это смерть, ничего не попишешь.
В комнате уже были следственные врачи. Я обратился к ним:
- Что случилось с Альбертом?
Один из врачей ответил:
- Похоже на отравление каким-то ядом, вызывающим гибельное повышение
температуры. Ожоги на теле, по всему, произошли от внутреннего огня. Точно
узнаем на вскрытии, а пока скажу: в моей практике еще не было столь
загадочной смерти.
- В моей тоже, - сказал я.
Генрих молчал и осматривался. Не помню случая, чтобы Генрих сразу
высказал свое мнение в трудных ситуациях: ему предварительно надо было
посмотреть сто вещей, продумать сто мыслей, прежде чем он решится
выговорить одну фразу.
В комнате стоял незнакомый аппарат, и вокруг него стал кружить
Генрих, после того как справился с первым волнением. Труп отнесли в морг.
Я отвечал и за себя и за Генриха на вопросы следователей-врачей, сам
задавал им вопросы - на три четверти их они ответить не смогли, - потом
поинтересовался, что обнаружил Генрих. Ничего важного он не открыл.
Аппарат был усилителем электрических потенциалов, довольно сложное
сооружение, но для чего он предназначен и как действует, понять из осмотра
было непросто, а отпечатанной схемы ни на приборе, ни в комнате мы не
нашли.
- По-моему, эта штука связана с работой мозга, - проговорил наконец
Генрих. - Вот эти гибкие зажимы накладываются на руки, эти - на шею...
- А эти проглатываются, - хмуро сострил я, показывая на два шара,
похожие и величиной и цветом на апельсины. - Закуска неудобоваримая, что,
впрочем, Альберт доказал своей трагической гибелью.
Так мы еще некоторое время перебрасывались словами, а потом на
стереоэкране зажглась картина вскрытия трупа и мы, не выходя из комнаты
Альберта, стали свидетелями того, что происходило в морге. Вывод
прозектора был таков: Альберт скончался от ожога, охватившего все его
тело. Это был редчайший случай внутреннего самовозгорания, гибель от
пламени, промчавшегося по нервам, бурно закипевшего в артериях и венах,
безжалостно обуглившего кости и мышцы. Один из медиков сказал, что в
древние времена насквозь проспиртованные алкоголики, у которых в крови
было больше спирта, чем кровяных шариков, вот так же воспламенялись, когда
к ним подносили спичку. Другой возразил, что Альберт алкоголиком не был и
горящей спички к нему не подносили. Этот врач считал, что Симагин погиб от
электрического тока: если на тело наложить электроды, подвести напряжение
в несколько тысяч вольт, то сквозь ткани промчится ток такой силы, что
порожденная им теплота изнутри убьет человека. Третий медик заметил, что
электрической казни Альберта не подвергали, а сам он не смог бы выбрать
подобный вид самоубийства, ибо у него не было высоковольтной аппаратуры.
Этот рассудительный врач собственного суждения о причинах смерти Альберта
не имел.
Я попросил следователя, вместе с нами наблюдавшего стереокартину
вскрытия:
- Разрешите нам остаться в квартире Симагима. Мы хотели бы на месте
трагедии поразмыслить о ее причинах.
Он ответил, по-моему, с большим облегчением:
- О, пожалуйста! Мы будем признательны, если вы прольете свет на
загадку этой смерти.
- Ну? - сказал Генрих, когда мы остались одни. - Не сомневаюсь, что у
тебя уже готова версия драмы, и настолько невероятная, что только она одна
справедлива. Ибо ты не раз говорил, что загадки только потому и загадки,
что в основе их лежат редкие причины, а мы чаще всего ищем тривиальностей.
Или не так?
Он шутил с усилием, у него было грустное лицо. Вы понимаете, что и
мне было не легче. Но я поддержал его иронический тон, чтобы не дать
расходиться нервам. Меня все больше беспокоило состояние Генриха. Мы в
свое время раскрыли тайну гибели Редлиха, были свидетелями трагической
кончины Андрея Корытина, очень близкого нам человека. Все это были
грустные истории, наш успех в распутывании тех тайн не доставил радости ни
Генриху, ни мне. Но еще ни разу я не видел Генриха таким подавленным.
Теперь я знаю, что он уже был болен, но тогда еще не понимал этого,
сверхмудрые медицинские машины тоже не обнаружили проницательности. Одно я
представлял себе с отчетливостью: Альберта уже не воскресишь, нужно, чтоб
рана, нанесенная его гибелью Генриху, не оказалась для брата непосильной
тяжестью.
- Искал, конечно, невероятного, но в голову лезут одни тривиальности,
- сказал я.
- Ладно. Объяви свою тривиальность, если на невероятное стал
неспособен.
Все было в традициях наших обычных разговоров. Генрих часто издевался
над моим методом работы, хотя все важные идеи, принесшие этому методу
известность, принадлежали ему, а не мне. Он был такой: сперва насмехался,
потом загорался. И в тот день, начиная рассуждение, я не сомневался, что
где-то в середине он, увлекаясь, прервет меня и продолжит сам - и гораздо
лучше продолжит, чем мог бы сделать я.
- Альберта сжег внутренний пламень, - сказал я. - Так установили
медики. Остается раскрыть, что породило гибельный огонь. Алкоголь
отпадает, электрический разряд тоже. Тем не менее был какой-то физический
агент, породивший испепеляющий свет.
- Иначе говоря, смерть произошла не чудом. С таким проницательным
выводом можно согласиться.
Я спокойно продолжал:
- Итак, глубинное потрясение. Что могло потрясти Альберта? Он умер
через несколько часов после встречи с нами. Робот свидетельствует, что,
раздраженный твоими возражениями, Альберт собирался тебе что-то доказать.
И оно, это пока непонятное нам "что-то", его доконало.
- Значит, я - косвенная причина его непонятной смерти?
- Не ты, а то, чем он собирался побить тебя в споре. Какой-то
неопровержимый аргумент против тебя, который он разыскал, - вот что
погубило его.
- Постой, постой! - сказал Генрих. Брошенная мной и неясная мне
самому, признаюсь честно, мысль уже превращалась у него во все озаряющую
идею. Так бывало и раньше, так было и в тот раз. - Давай вспомним, о чем
мы спорили с Альбертом. Я утверждал, что музыку великих композиторов все
люди воспринимают в общем одинаково, а он возражал. Говорил, что у каждого
в душе творится своя особая музыка и что при помощи такой индивидуальной
музыки люди познают мир. "Все звучит: вещи, слова, чувства" - разве не так
он сказал?
- Именно так. Но чем он мог опровергнуть тебя? Я говорю об этом:
"Теперь я ему покажу!"
- Только одним: показать физически, что вещи и события создают в его
психике музыку. Он сказал, что картина Рунга звучит ему трагической
симфонией, неким мрачным реквиемом. Я был бы опровергнут, если бы ему
удалось запи
...Поділитися у соцмережах
