Жанр: Электронное издание
SMIT
...е, кто занят на особых работах, там, где
сигналы нужно передавать телепатически.
Вирджиния прижалась ко мне.
Я начал думать на общечеловеческом языке: "Мы настоящие люди.
Пропусти нас".
В ответ раздалось рычание. Не знаю, где он пил и что, но моего
сигнала он не принял. Я почувствовал, как на него накатывается паника,
беспомощность, страх. А потом он пошел на нас, как будто хотел раздавить.
Я сфокусировался на мысли, приказывающей ему остановиться. Это не
сработало.
Охваченный ужасом, я вдруг понял, что думаю на французском. Вирджиния
закричала. Он уже был совсем рядом, но в последний момент свернул в
сторону и, словно слепой, прошел мимо, наполняя все вокруг своим ужасным
ревом.
Все еще прижимая к себе Вирджинию, я обернулся, чтобы понять, почему
этот бык-гомункул оставил нас в покое. То, что я увидел, поразило меня:
наши фигуры отбрасывали тени, причем моя была черно-красной, а Вирджинии -
золотой, обе очень четкие - точная копия нас самих. На них он и пошел.
Я в смятении огляделся. Ведь нам говорили, что теперь нас никто не
будет защищать и оберегать. У стены стояла девушка. Я чуть не принял ее за
статую. Она заговорила:
- Ближе не подходите. Я кошка. Обмануть его было легко. Но лучше
возвращайтесь наверх.
- Спасибо, - сказал я. - Как вас зовут?
- Какое это имеет значение? Я не человек.
Задетый ее словами, я настаивал:
- Я только хотел поблагодарить вас.
Она была очень красивой и яркой, как пламя. Кожа ее была гладкая,
цвета сливок, а волосы красивей, чем у самой прекрасной женщины, -
рыже-золотые, как у персидской кошки.
- Меня зовут К'Мелла, - сказала она. - Я работаю в Космопорту.
Это поразило и меня, и Вирджинию. Люди-кошки были ниже нас, и их
следовало избегать, но Космопорт был чем-то большим в нашем понимании, и о
нем уважительно говорили все. Кем же работала там К'Мелла?
Она улыбнулась, и ее улыбка предназначалась скорее мне, чем
Вирджинии. В ней сосредоточилась чувственность всего мира. Но я знал, что
К'Мелла не пыталась соблазнить меня: весь ее вид и все поведение говорили
об этом. Может, она просто не умела иначе улыбаться.
- Однако сейчас не до этикета, - сказала она. - Лучше быстрее
поднимайтесь. Я слышу, что он возвращается.
Я оглянулся: пьяного быка-гомункула не было видно.
- Быстрее, - настаивала К'Мелла. - Это ступеньки для экстренных
случаев, вы очень скоро окажетесь наверху. Я задержу его. А вы говорили
по-французски?
- Да. Но как вы?..
- Быстрее! Извините, что я спросила. Поторопитесь!
Я вошел в маленькую дверь, за которой спиралью извивалась вверх
лестница. Конечно, было ниже нашего достоинства пользоваться ею, но
К'Мелла настаивала, и ничего не оставалось делать. Я кивнул ей на прощание
и потащил за собой Вирджинию.
Наверху мы остановились.
- Боже, это был кошмар, - проговорила Вирджиния.
- Но теперь мы в безопасности.
- Нет, это не безопасность. Это гадость и мерзость. То, что мы
разговаривали с ней!
Она почувствовала, что я не хочу отвечать, и добавила:
- Самое печальное то, что ты увидишься с ней снова.
- Что? Откуда ты это взяла?
- Не знаю. Я чувствую. А интуиция у меня хорошая, очень хорошая. Ведь
я ходила к Абба-динго.
- Я спрашивал тебя, дорогая, что там произошло с тобой.
Но она только покачала головой и пошла вперед. Мне ничего не
оставалось, как последовать за ней, хоть я и чувствовал себя слегка
раздраженным. Я спросил еще раз, более настойчиво:
- Что же там произошло?
С чувством оскорбленного женского достоинства Вирджиния ответила:
- Ничего, ничего. Мы долго поднимались туда. Тетя настояла на том,
чтобы я пошла с ней. Но оказалось, что машина в этот день не
предсказывает. Нам пришлось брать разрешение, чтобы спуститься вниз, в
шахту, и вернуться по "подземке". День пропал зря.
Вирджиния говорила так, как будто обращалась не ко мне, а к кому-то
впереди себя, как будто воспоминания ее об этом дне были не из приятных.
Потом она посмотрела на меня: карие глаза пытались заглянуть в мою душу.
(Душа! Это слово есть во французском, но ничего подобного нет в
современном общечеловеческом языке). Она вдруг встрепенулась и попросила
меня:
- Давай не будем сегодня грустить. Давай с радостью принимать все
новое, Поль. Давай вести себя по-французски, раз уж мы французы.
- Пошли в кафе. Нам нужно кафе. И я даже знаю, где есть то, что нам
нужно.
- Где же?
- Двумя ярусами выше. Где разрешают находиться машинам, а гомункулам
- заглядывать в окна. Мысль о том, что за нами в окна будут подглядывать
гомункулы, была для меня просто забавной, хотя раньше я даже не вспомнил
бы об этих существах, как будто это столы или стулья. Прежде я вообще с
гомункулами не встречался, хоть и знал, что они люди, созданы из животных,
но выглядят, как люди и умеют говорить. И только сейчас я задумался над
тем, что они могут быть и уродливыми, и красивыми, и оригинальными. Даже
более чем оригинальными: романтичными. Наверное, сейчас Вирджиния думала о
том же, потому что сказала:
- А они могут быть совершенно восхитительными. Так как же называется
кафе?
- "Жирная кошка".
"Жирная кошка". Откуда мне было знать тогда, что это начало нашего
пути к кошмару, к дождевым потокам и завывающим ветрам? Откуда я знал, что
это как-то связано с бульваром Альфа Ральфа? Никакая сила не заставила бы
меня пойти туда, если бы я знал. Какие-то другие свежеиспеченные французы
вошли перед нами в кафе.
Официант с длинными каштановыми усами принял у нас заказ. Я
пригляделся к нему: не гомункул ли это, получивший лицензию на работу
среди людей? Но нет. Это была машина, хоть в голосе ее и звучала
сердечность парижанина. Те, кто создавал ее, даже сумели сделать так, что
официант ежеминутно нервно проводил рукой по усам, а на лбу у него
сверкали настоящие капельки пота.
- Мадемуазель? Месье? Пиво? Кофе? Красное вино только в следующем
месяце. Солнце засветит в четверть первого, а потом еще раз в половине
первого. Без двадцати час на пять минут пойдет дождь, чтобы вы могли
насладиться своими зонтиками. Я уроженец Эльзаса. Вы можете со мной
говорить и на французском, и на немецком.
- Что-нибудь, - сказала Вирджиния. - Решай сам, Поль.
- Пива, пожалуйста. Светлого. Обоим.
- Сию минуту, месье, - сказал официант и исчез, развевая фалдами
своего фрака.
Вирджиния, не отрываясь, смотрела на небо:
- Как бы я хотела, чтобы сейчас пошел дождь! Я никогда не видела
настоящего дождя.
- Потерпи, дорогая.
- А что такое "немецкий", Поль?
- Другой язык, другая культура. Я читал, что новых немцев будут
создавать в следующем году. А тебе разве не нравится быть француженкой?
- Очень нравится. Намного больше, чем быть просто номером. Но,
Поль... - внезапно она запнулась, а в глазах появилось смущение.
- Да, дорогая?
- Поль, - сказала она, и в этом звуке моего имени был крик, молящий о
помощи. Он шел из глубины ее души прямо ко мне, к сердцу того, кем я стал,
и кем я был, вопреки всему тому, что было заложено в меня моими
создателями.
Я взял ее руку.
- Скажи мне, дорогая.
- Поль, - сказала она, чуть не плача, - ну почему все так быстро
происходит? Это наш первый день, и мы оба чувствуем, что сможем прожить
вместе всю оставшуюся жизнь. Но что-то не то в нашем дуэте... Нам нужно
найти священника. Я не понимаю, что происходит и почему так быстро. Я хочу
любить тебя, и я люблю тебя. Но я не хочу любить тебя так, как будто
кто-то заставляет меня это делать. Я хочу быть сама собой. Из ее глаз
полились слезы, но голос оставался твердым.
А потом я сказал то, чего мне не нужно было говорить:
- Ты не должна волноваться, любимая. Я уверен, что Содействие все
продумало.
Услышав мои слова, она расплакалась громко и безудержно. Я никогда
раньше не видел, чтобы взрослый человек плакал. Это было очень странно и
пугающе.
Человек, сидевший за соседним столиком, встал и подошел к нам, но я
не обратил на него внимания.
- Дорогая, - пытался я успокоить Вирджинию, - дорогая, мы справимся.
- Поль, позволь мне уйти от тебя, только так я смогу быть твоей.
Всего на несколько дней или недель, а может, и лет. Тогда, если... если...
если я все же вернусь, ты будешь знать, что это я, а не
запрограммированная машина. Ради Бога, Поль, ради Бога! - и уже совсем
другим голосом прибавила: - А что такое Бог, Поль? Они заложили в наше
сознание множество новых слов, и я не знаю, что они значат.
Человек, стоявший возле нашего столика, сказал:
- Я могу отвести вас к Богу.
- Кто вы? - спросил я. - И кто вас просит вмешиваться?
Мои слова были произнесены очень обидным тоном, чего в нашем прежнем
языке - общечеловеческом - не было совсем. Но незнакомец вежливо продолжал
(он хоть и был французом, но умел держать себя в руках):
- Меня зовут Максимилиан Макт. Я когда-то был верующим.
Глаза Вирджинии загорелись. Она быстро вытерла слезы и уставилась на
незнакомца. Он был высокий, худой, загоревший (и как ему удалось так
быстро загореть?). У него были огненно-рыжие волосы и усы почти как у
нашего официанта.
- Вы спросили о Боге, мадемуазель. Бог там, где всегда был, есть и
будет. Он вокруг нас, возле нас, в нас.
Очень странно звучали эти слова в устах человека вполне мирской
наружности. Я поднялся, чтобы попрощаться с ним, но Вирджиния, поняв мои
намерения, поспешила предотвратить мои слова:
- Совершенно верно, Поль. Дай месье стул, - голос у нее был очень
теплым.
Подошел официант с двумя конусообразными бокалами, наполненными
золотой пенистой жидкостью. Я никогда раньше не видел пива, но знал, какое
оно на вкус. Я положил на поднос мнимые деньги, получил мнимую сдачу и
заплатил официанту мнимые чаевые. Содействие еще не придумало, как
снабдить каждую воскресшую нацию своими собственными деньгами, поэтому мы
не могли пока расплачиваться настоящими купюрами. Еда и напитки были
бесплатными.
Официант-машина вытер усы, провел салфеткой по вспотевшему лбу и
вопросительно посмотрел на месье Макта:
- Вы будете здесь сидеть, месье?
- Конечно, - сказал Макт.
- Вас можно обслуживать за этим столиком?
- Почему бы и нет? Если эти милые люди позволят.
- Очень хорошо, - кивнул робот, снова вытирая рукой усы и тут же
устремился в темноту бара.
Вирджиния не отрывала глаз от Макта.
- Вы верующий? - спросила она. - И вы до сих пор верите, хоть и
стали, как и мы французом? А почему вы считаете, что вы - это вы? Почему
я, например, люблю Поля? Неужели Содействие контролирует и наш внутренний
мир? Я хочу быть самой собой. Вы знаете как этого можно достичь?
- Не знаю, что делать в вашем случае, но в моем - знаю. Я учусь быть
самим собой. Подумайте, - и он повернулся ко мне. - Я стал французом две
недели назад, но уже знаю, что во мне осталось от прежнего, а что
добавилось от нового.
Официант вернулся с бокалом, ножка которого придавала ему вид
маленькой злобной фигурки, изображавшей Космопорт. Жидкость в бокале была
молочно-белого цвета.
Макт поднял бокал и сказал:
- Ваше здоровье!
Вирджиния смотрела на него во все глаза: казалось, она вот-вот опять
расплачется. Пока мы с ним попивали из бокалов, она высморкалась и
спрятала платок. Я впервые увидел, как сморкаются, но мне казалось, что
это вполне соответствует уровню нашей новой культуры.
Макт улыбнулся нам обоим, как будто собирался вещать вновь. В точно
назначенное время вышло солнце. Макт произнес "хэлло" и стал похож или на
дьявола, или на святого.
Вирджиния заговорила первой:
- А вы были там?
Макт поднял брови, нахмурился и очень тихо сказал:
- Да.
- И вы что-нибудь узнали?
- Да, - и он стал мрачным и угрюмым.
- И что же это?
В ответ он только покачал головой, как бы говоря, что есть вещи,
которые не обсуждают на людях. Я хотел прервать их спросить, о чем они...
Но Вирджиния не обратила на меня внимания и продолжала:
- Но он же что-то сказал?
- Да.
- Это важно?
- Мадемуазель, давайте не будем говорить об этом.
- Нет, мы должны! - закричала она. - Потому что это вопрос жизни и
смерти.
Вирджиния сжала кулачки так сильно, что побелели костяшки пальцев. До
пива она не дотронулась, и оно, похоже, уже потеплело от солнечных лучей.
- Ну, хорошо, - согласился Макт, - вы можете спрашивать... Но я не
гарантирую, что отвечу.
Я больше не мог себя сдерживать:
- О чем это вы твердите?
Вирджиния глянула на меня с раздражением, но даже в ее раздражении
присутствовала любовь; отчужденности не чувствовалось.
- Поль, пожалуйста, не вмешивайся. Подожди немного, ты еще все
узнаешь. Так что же он вам сказал, месье Макт?
- Что я или умру, или буду жить с темноволосой девушкой, которая была
обручена с другим, - и он добавил, криво улыбаясь: - А я даже не знаю, что
значит слово "обручена".
- Ничего, мы узнаем, - пообещала Вирджиния, - а когда это было?
- Да о чем это вы?! - закричал я. - Ради Бога, скажите мне!
Макт посмотрел на меня и тихо произнес:
- Абба-динго. На прошлой неделе.
Вирджиния побелела:
- Значит, он продолжает предсказывать, продолжает, продолжает! Поль,
милый, мне он ничего не сказал, но моей тетке... Он сказал ей такое, чего
я никак не могу забыть.
Я решительно взял ее за руку и нежно заглянул в глаза, но она
отвернулась.
- Что же он сказал, дорогая?
- "Поль и Вирджиния".
- Ну и что?
Я ее не узнавал. Губы ее были стиснуты, хоть она и не злилась. Но мне
казалось, что так даже хуже. Она была очень напряжена. Такого все мы,
люди, наверняка не видели тысячи лет.
- Поль, пойми простую вещь, если, конечно, ты можешь понять.
Компьютер назвал два наших имени... И это было двенадцать лет назад.
Макт так резко встал, что стул под ним упал, и к нам тут же бросился
официант.
- Теперь все понятно, - сказал Макт. - Нам нужно пойти туда.
- Куда? - спросил я.
- К Абба-динго.
- Но почему именно сейчас?! - вскричал я.
- А он будет предсказывать? - одновременно со мной произнесла
Вирджиния.
- Он всегда предсказывает, если подойти к нему с северной стороны.
- А как мы туда доберемся?
Макт нахмурился:
- Есть только один путь. По бульвару Альфа Ральфа.
Вирджиния встала. Я встал тоже, и тут вспомнил: бульвар Альфа Ральфа
- это разрушенная улица, висящая в небе.
Когда-то это была обширная магистраль, по которой проходили
процессии. По ней шли завоеватели, здесь собирали дань. Но улица была
разрушена и потерялась в небе. Она была закрыта для человечества уже сотни
лет.
- Я знаю этот бульвар. Но он давно разрушен, - заметил я.
Макт не ответил, но посмотрел на меня, как на чужака. Вирджиния,
очень спокойная и с побелевшим лицом, произнесла:
- Пойдемте.
- Но зачем? Зачем? - спросил я.
- Ты дурак, - сказала она. - Если у нас нет Бога, то пусть будет хоть
этот компьютер. Это единственное, что осталось от мира, которого
Содействие не хочет понять. Может, он предскажет нам будущее. Может, это и
не машина вовсе. Он же совсем из другого времени. Разве ты не хочешь
испытать себя, дорогой? Он скажет нам, мы это или не мы.
- А если не скажет?
- Тогда мы не мы, - и лицо ее помрачнело от предчувствия горя.
- Что ты хочешь этим сказать?
- Если мы не мы, то мы просто игрушки, куклы, марионетки, которых
создало Содействие. Я не я, а ты не ты. Но если Абба-динго скажет, что мы
это мы, то мне все равно, машина это, бог или черт. Мне все равно. Главное
- знать правду.
Что я мог ей ответить? Макт пошел вперед, она - за ним, а я замыкал
процессию. Позади осталась "Жирная кошка" со своим солнцем, а как только
мы вышли, пошел маленький дождик. Мы вошли в "подземку" и начали
спускаться по движущейся ленте.
Выйдя из "подземки", мы очутились в квартале внушительных домов. Но
все они были разрушены. К каждому из них вели дорожки, по обеим сторонам
которых росли деревья. На газонах, в проемах дверей, даже в комнатах, не
покрытых крышами, буйно разрослись цветы. Кому нужны были эти дома "на
открытом воздухе", если население Земли так резко уменьшилось, что целые
города с просторными жилищами пустовали?
На мгновение мне показалось, что я увидел семью гомункулов с
малышами, которые, не отрываясь смотрели, как мы пробираемся по покрытым
гравием дорожкам. А может, эти лица только привиделись мне.
Макт молчал.
Мы с Вирджинией шли рядом с ним, держась за руки. Я мог бы даже
получить удовольствие от этой странной экскурсии, но рука Вирджинии,
которую я держал в своей, была сжата в кулак, и время от времени она
покусывала нижнюю губу. Я видел, что все это для нее очень важно, она
чувствовала себя паломницей. (Паломничество - это древний обычай идти
пешком к какому-нибудь святому месту, где можно получить благодать для
души и тела). А мне, фактически, было все равно. Если уж они решили уйти
из кафе, то что мне оставалось? Но я не собирался принимать все это
всерьез.
А что нужно Макту? Кто он такой? Что за мысли приходили ему за эти
две недели? Как ему удалось толкнуть нас на путь авантюр и опасности? Я
ему не верил. Впервые в жизни я почувствовал себя одиноким. Всю жизнь,
постоянно, вплоть до этого момента, я думал только о Содействии и о том,
как оно оберегает меня от всяческих неприятностей. Телепатия приходила на
помощь во всем: чтобы избежать несчастных случаев, чтобы вылечить любую
рану, чтобы провести нас здоровыми и невредимыми по всему отмеренному нам
жизненному пути. А теперь все было иначе. Я не знал этого человека, но мне
приходилось полагаться на него, а не на те силы, которые раньше защищали
меня.
Мы повернули с разрушенной дороги на широченный бульвар. Тротуар
бульвара был такой гладкий, совсем неповрежденный, на нем ничего не росло,
и только ветер разбросал здесь и там комочки земли.
Макт остановился:
- А вот и он, бульвар Альфа Ральфа.
Мы молча смотрели на дорогу, которой проходили народы забытых
империй.
Слева бульвар плавно сворачивал в сторону, от поворота в северном
направлении тянулась извилистая дорожка. Там должен был находиться другой
город, но я забыл, как он называется. Впрочем, с чего это я должен был
помнить его название?
А справа... Бульвар поворачивал вправо, вздымался по наклонной
плоскости и исчезал в облаках, где притаилось несчастье. Я не очень хорошо
видел конец бульвара, как будто какие-то таинственные силы намеренно
пытались скрыть его от моего взора. Где-то над облаками находился
Абба-динго, место, где мы получим ответы на все наши вопросы...
Во всяком случае, так полагали мои спутники. Вирджиния придвинулась
ко мне.
- Давай вернемся, - предложил я ей. - Мы городские люди. Мы не знаем,
что нас может подстерегать в этих развалинах.
- Можешь вернуться, если хочешь, - обиделся Макт. - Я ведь только
делаю вам одолжение.
Мы оба посмотрели на Вирджинию. Она широко раскрыла свои карие глаза,
в которых была мольба. Я уже заранее знал, что она скажет. Она скажет, что
должна все узнать. Макт лениво поддевал носком ботинка камешки на дороге.
Вирджиния, наконец, сказала:
- Поль, я, конечно же, не хочу, чтоб мы подвергали себя опасности. Я
понимала, на что мы идем, когда решилась. Но ведь у нас есть возможность
узнать, любим ли мы друг друга. Что же это будет за жизнь, если наше
счастье будет зависеть от механического голоса, который разговаривал с
нами, когда мы спали и учили французский? Может, возвращаться к тому, что
у нас раньше было, смешно. Но я очень счастлива с тобой. Раньше я даже не
подозревала, насколько я счастлива. Но если мы остались самими собой, если
у нас есть еще наше счастье, мы должны знать об этом. А если нет... - И
она разрыдалась.
Я хотел сказать ей: "А если мы перестали быть собой, то какая
разница?". Но я увидел угрюмое зловещее лицо Макта и осекся.
Я прижал к себе Вирджинию и вдруг посмотрел на ногу Макта: по ней
стекала струйка крови, которую сразу поглощала дорожная пыль.
- Что с тобой, Макт? Ты ушибся? - спросил я.
Вирджиния тоже повернулась к нему. Но он изумленно поднял брови и
ответил совершенно равнодушно:
- Нет. А что?
- Кровь! У тебя на ноге.
Он посмотрел вниз:
- А, это. Это ерунда. Просто яйца какой-то птицы, не умеющей летать.
"Ах ты негодяй!" - послал я ему телепатический сигнал, пользуясь при
этом нашим общечеловеческим, а не французским. Он в изумлении отступил на
шаг, и на меня полился поток мыслей. Но это были не его мысли. Я не знал,
откуда они шли: "Добрый человек, уходи отсюда, быстрее уходи, этот человек
плохой, очень плохой..." Кто-то - птица или животное - предостерегал меня
от Макта. Я послал в ответ "спасибо" и повернулся к нашему спутнику.
Мы уставились друг на друга. "Неужели это и есть "культура"? Неужели
мы люди? Неужели свобода подразумевает недоверие, страх, ненависть?" -
думал я.
Наш спутник мне очень не нравился. В моем сознании всплыли слова,
обозначавшие давно забытые понятия: "убийство", "похищение", "безумие",
"насилие", "грабеж".
Я никогда не знал, что все это значит, но сейчас я чувствовал, что
знаю. Он заговорил со мной очень спокойно. Мы оба хорошо контролировали
свои мысли, чтобы не дать друг другу прочитать их телепатически.
- Это ведь была твоя идея... Или идея девушки, по крайней мере.
- Но есть ли хоть капля смысла во всей этой опасной авантюре?
- Смысл есть.
Я легко подтолкнул Вирджинию вперед, чтобы она отошла и не слышала
нас. При этом я не переставал контролировать свое сознание, из-за чего
почувствовал сильную головную боль.
- Макт, - спросил я его напрямик, - скажи, зачем ты привел нас сюда,
или я тебя убью.
Во взгляде его читалась готовность сразиться со мной:
- Убьешь? Ты хочешь сказать, что лишишь меня жизни?
В его голосе не было убежденности. Ни он, ни я понятия не имели о
том, как нужно драться, но оба приготовились: Макт - к защите, я - к
нападению. И вдруг я снова воспринял чью-то мысль: "Добрый человек, добрый
человек, возьми его за шею, не дай ему дышать, сдави, и он станет как
разбитое яйцо".
Я последовал этому совету, ни на мгновение не задумавшись, от кого он
исходит. Подойдя к Макту, я схватил его за горло и крепко сжал. Он пытался
оторвать мои руки от своей шеи, затем попытался ударить меня ногой, но я
крепко держал его. Если бы я был членом Содействия или капитаном корабля,
я умел бы драться. Но я не умел. Он - тоже.
Все кончилось в тот момент, когда я почувствовал в своих руках
тяжесть. Удивившись, я отпустил его: Макт был без сознания. "Неужели умер?
- мелькнуло у меня в мозгу. - Наверное - нет, потому что он сел".
Вирджиния бросилась к Макту, но он уже растирал себе шею и бормотал:
- Не нужно было этого делать. Не нужно...
Эти слова придали мне сил:
- Скажи, зачем ты привел нас сюда, или я повторю!
Макт криво усмехнулся и произнес, прислонившись головой к руке
Вирджинии:
- Из-за страха. Страха.
- Страха?
Я знал это слово, но не знал, что оно значит.
Это что - беспокойство, нервозность, ощущение опасности? Я думал, не
блокируя больше свои мысли, и услышал его "да".
- Но кому это может нравиться?
- О, это очень приятно. У меня захватывает дух, я чувствую в себе
биение жизни. Это - как сильнодействующее лекарство, не хуже струна. Я
ведь уже был там, за облаками. О, мне было очень страшно. Но как хорошо!
Хорошо и плохо одновременно. За один-единственный час я прожил тысячи лет.
Я хотел еще раз ощутить это, но подумал, что если я буду не один, то будет
еще лучше.
- Теперь-то я точно убью тебя, - пригрозил я ему по-французски. -
Ты... ты... - я не мог подыскать слово. - Ты - воплощение зла.
- Нет, пусть говорит, - попросила Вирджиния.
- Это то, чего Содействие не позволяло нам испытывать раньше, -
продолжил Макт. - Мы всегда рождались без сознания и умирали во сне. Даже
животные, даже гомункулы имеют право на полнокровную жизнь. Только у машин
нет страха, как и у нас. Но теперь мы свободны. - Он почувствовал, что я
не перестаю сердиться и сменил тему: - Я не лгал вам. Это и есть дорога на
Абба-динго. Я был там. Он предсказывает.
- Предсказывает! - закричала Вирджиния. - Ты слышишь? Он говорит, что
предсказывает! Он говорит правду! Поль, пойдем же, пойдем!
Я помог ему подняться. Он был смущен, как человек, который сделал
что-то такое постыдное. Мы ступили на неразрушенную поверхность бульвара.
Ногам было приятно. В своем подсознании я слышал призывы невидимой птички
или животного: "Добрый человек, добрый человек, убей его, возьми воду,
воду...".
Но я не обращал внимания. Мы шли вперед: я и Макт - по бокам, а между
нами - Вирджиния. Я не обращал внимания на телепатическую мольбу.
Лучше бы я обратил.
Мы шли очень долго. Такое путешествие было для нас внове. Нас
радовало и пьянило ощущение свободы: свежий воздух и знание, что тебя
никто не охраняет, что нужно полагаться только на себя. Мы встречали
множество птиц, и все они были взволнованы и изумлены, насколько я мог
читать их мысли и ощущения. Это были настоящие птицы, каких я еще никогда
раньше не видел. Вирджиния спрашивала меня, как они называются, и я
беззастенчиво обманывал ее, называя все приходившие мне в голову слова,
обозначавшие по-французски, как меня научили, птиц.
Максимилиан Макт тоже взбодрился и даже начал петь нам, довольно
фальшиво, о том, как мы пойдем одной дорогой, а он - другой, но в
Шотландию он попадет первым. Слова песни не имели особого смысла, но ритм
был приятным. Как только Макт отход
...Закладка в соц.сетях
