Жанр: Электронное издание
simmd001
...и остальные бикура бесполы. И нет никаких
оснований считать, что когда-то они были другими. Если предположить, что
все они родились такими, то кто, в таком случае, их родители? И как же
намерены размножаться эти бесполые куски человеческой плоти? Тут должна
быть какая-то связь с крестоформом.
Покончив с обследованием бикура, я скинул одежду и обследовал себя
самого. Крест проступает у меня на груди как розовый шрам, но я все еще
мужчина.
Надолго ли?
День 133.
Альфа мертв.
Три дня назад, утром, он сорвался со скалы. Я был рядом с ним. Мы
собирали луковицы челмы меж больших валунов неподалеку от Разлома,
километрах в трех к востоку от деревни. Последние двое суток шел дождь;
камни были мокрые и довольно скользкие. Взбираясь по откосу, я глянул
вверх и успел увидеть, как Альфа оступился и, соскользнув по каменной
плите, сорвался вниз. Он не кричал. Единственным звуком, сопровождавшим
его падение, был треск рвущейся ткани - его одежда зацепилась за камень.
Несколько секунд спустя раздался тошнотворный звук - с таким разбивается
упавший арбуз. Это тело Альфы, пролетев около восьмидесяти метров,
ударилось о выступ скалы.
За час я отыскал тропинку, по которой можно было до него добраться.
Но, еще не начиная спускаться по предательскому склону, я уже знал: ему
ничто не поможет. Впрочем, какая разница? Это мой долг.
Тело Альфы застряло между двумя большими камнями. Должно быть, смерть
наступила мгновенно; руки и ноги были переломаны, правая сторона черепа -
раздроблена. Кровь и мозг налипли на мокрый камень, словно остатки некоего
печального пиршества. Я стоял над этим маленьким телом и плакал. Не знаю,
почему. Просто плакал - и все. Плача, я прочел отходную и помолился, чтобы
Господь принял душу этого несчастного бесполого человечка. Обвязав тело
Альфы лианами, я кое-как вскарабкался обратно, а потом, в несколько
приемов, втащил наверх труп.
Мое появление с мертвецом не вызвало у бикура большого интереса. Бета
и еще человек шесть подошли, безучастно рассматривая труп. Никто не
спросил меня, как он умер. Через несколько минут небольшая группа
разбрелась.
Я отнес тело на мыс, где несколько недель тому назад похоронил Тука.
Плоским камнем я выкопал неглубокую могилу. И тут появился Гамма. Глаза
его расширились; на какую-то долю секунды мне показалось, что он в ужасе.
- Что ты делаешь? - спросил Гамма.
- Зарываю его. - Я слишком устал, чтобы пускаться в долгие
объяснения.
- Нельзя. - Это прозвучало как приказ. - Он принадлежит крестоформу.
Гамма повернулся и быстро пошел в деревню. Я с удивлением смотрел ему
вслед. Когда бикура исчез из виду, я развернул саван.
Вне всякого сомнения. Альфа был по-настоящему мертв. Для него, как и
для всей вселенной, больше не имело значения, принадлежит он крестоформу
или нет. Во время падения с него сорвало большую часть одежды, а вместе с
ней - и все его достоинство. Правая сторона его черепа была разбита и
пуста, как выеденное яйцо. Один глаз слепо смотрел в небо Гипериона,
другой, в котором еще сохранилось какое-то ленивое выражение, выглядывал
из-под полуопущенного века. Грудная клетка была совершенно изуродована; из
прорванной кожи торчали обломки костей. Обе руки были сломаны, а левая
нога вообще непонятно на чем держалась. Я на скорую руку снял томограмму.
Обследование показало обширные внутренние повреждения; даже сердце бедняги
от удара превратилось в бесформенную массу.
Я дотронулся до холодного тела. Трупное окоченение уже начиналось. Я
коснулся крестообразного рубца у него на груди и быстро отдернул руку.
Крест был теплым.
- Отойди!
Передо мной стояла Бета. Чуть поодаль столпились остальные бикура. У
меня не было никаких сомнений: если я не отойду от тела сию же секунду,
они разорвут меня на куски. Я встал. В этот момент какой-то кусочек моего
мозга (от испуга, видимо, впавшего в идиотизм) отметил, что теперь их не
Трижды Двадцать и Десять, а Трижды Двадцать и Девять. Что показалось мне
тогда весьма смешным.
Бикура подняли тело и двинулись назад, в сторону деревни. Бета
взглянула на небо, потом на меня и сказала:
- Время близко. Ты должен идти.
Мы спустились в Разлом. Тело уложили в корзину из лиан и спустили
туда же.
Солнце заходило и вот-вот должно было осветить базилику. Тело Альфы
положили на широкий алтарь и сняли с него последние лохмотья.
Не знаю, чего я ожидал, наверное, какого-нибудь ритуального
каннибализма. Я бы ничему не удивился. Но бикура просто дожидались
момента, когда разноцветные солнечные лучи ворвутся в базилику. Тогда один
из них воздел руки и нараспев произнес:
- Ты будешь следовать кресту все твои дни.
Трижды Двадцать и Десять опустились на колени и повторили эту фразу.
Я остался стоять. Молча.
- Ты будешь принадлежать крестоформу все твои дни, - сказал маленький
бикура. "Все твои дни", - хором повторили остальные, и под сводами
базилики раскатилось эхо. Закатное солнце превратило дальнюю стену в
сплошной кроваво-красный ковер, на котором отпечаталась огромная тень
креста.
- Ты будешь принадлежать крестоформу отныне и навеки... - И снова эхо
вторило голосам, а снаружи задувал ветер, и органные трубы каньона
звучали, как плач замученного ребенка.
Когда бикура закончили свою молитву, я хотел было прошептать "Аминь",
но промолчал. Я словно прирос к месту. Остальные внезапно повернулись и
вышли. С полным безразличием, будто капризные дети, вдруг потерявшие
всякий интерес к игре.
- Тебе нечего здесь делать, - сказала Бета, когда мы остались одни.
- Я так хочу, - возразил я.
Я ждал, что она будет настаивать на своем, но Бета, ни слова не
говоря, повернулась и отправилась вслед за остальными. Свет померк. Я
вышел наружу полюбоваться заходом, а когда вернулся, началось _э_т_о_.
Однажды в школе нам показывали голографический фильм. В ускоренном
темпе мы видели, как разлагается труп прыгуна. То, что природа делает за
неделю, было сжато в тридцать секунд ужаса. Внезапно крохотный трупик
комично раздулся, потом начала рваться натянутая кожа; во рту, в глазах,
на боках появились черви, и, наконец, разом, как пробка из бутылки, из
мяса вылезли кости. Затем скопище червей закрутилось справа налево, от
головы к хвосту, и в этом отвратительном водовороте мгновенно исчезла
гниющая плоть. Остались лишь кости, хрящи и шкура.
Теперь я наблюдал, как то же самое происходит с человеческим телом.
С каждой минутой становилось все темнее, но я не сдвинулся с места и
смотрел во все глаза. Гулкую тишину базилики нарушали только удары пульса,
отдававшиеся у меня в висках. Внезапно труп Альфы шевельнулся, задергался
и буквально воспарил над алтарем, сотрясаясь в яростных судорогах распада.
За несколько секунд крестоформ словно вырос в размерах и налился
краснотой, как кусок сырого мяса. Мне показалось, что я вижу волокна и
червеобразные отростки, пронизывающие разлагавшееся тело, подобно арматуре
в плавящейся восковой модели статуи. И плоть потекла.
Эту ночь я провел в базилике. Крест на груди Альфы освещал
пространство вокруг алтаря, и, когда труп шевелился, по стенам метались
причудливые тени.
Альфа покинул базилику на третьи сутки, и все это время я находился
рядом с ним. Большинство видимых изменений произошло к концу первой ночи.
Тело бикура, которого я называл Альфой, разложилось и возродилось заново
на моих глазах. Восстановленный труп напоминал Альфу, хотя и не был точной
копией. Но все повреждения исчезли. Лицо - гладкое, без морщин, как у
пластмассовой куклы - застыло в полуулыбке. На восходе солнца третьего дня
я увидел, как грудь мертвеца начала подниматься и опускаться. Затем
послышался первый вздох - с таким звуком вода льется в кожаные мехи.
Незадолго до полудня я покинул базилику и поднялся по лианам наверх.
Впереди лез Альфа.
Он все время молчит, не отвечает на вопросы и глядит прямо перед
собой бессмысленным взглядом. Иногда, заслышав отдаленные голоса, он
застывает на месте.
Когда мы вернулись в деревню, никто не обратил на нас внимания. Альфа
отправился к себе в хижину и сейчас сидит там. Я сижу у себя. Минуту назад
я расстегнул балахон и провел пальцем по крестообразному рубцу. Крестоформ
неподвижен, он врос в мою грудь. И ждет.
День 140.
Я поправляюсь от ран и потери крови. Пытался вырезать его заостренным
камнем. Не вышло.
Ему не нравится боль. Я терял сознание, но не от боли и не от потери
крови, а значительно раньше. И стоило мне, придя в себя, возобновить свои
попытки, как я тут же отключался снова. Ему не нравится боль.
День 158.
Альфа начинает говорить. Он кажется глупее, медленнее в движениях и
лишь смутно осознает мое (или чье-либо еще) присутствие. Однако он ест и
двигается. Похоже, он все-таки узнает меня. На томограмме видны внутренние
органы молодого человека. Сердце - как у шестнадцатилетнего.
Я должен обождать еще один здешний месяц и десять дней (всего дней
пятьдесят), пока не "уснут" огненные леса. Тогда я попытаюсь уйти. Что ж,
боль так боль. Посмотрим, кто сдастся первый.
День 173.
Еще одна смерть.
Неделю назад пропал бикура со сломанным пальцем, которого я окрестил
Вилем. Вчера все разом, словно следуя сигналам радиомаяка, отправились на
северо-восток и в нескольких километрах, у большого оврага, нашли его
останки.
Очевидно, он полез на дерево за чем-то съедобным, и под ним
подломилась ветка. Смерть, должно быть, наступила мгновенно - он сломал
себе шею. Но главное - место, куда он упал. Тело (если его еще можно было
назвать телом) лежало между двумя большими буграми, под которыми гнездятся
крупные красные насекомые - Тук называл их огненными богомолами. На мой
взгляд, самое подходящее название для них - кожееды. За несколько дней
насекомые оставили от трупа одни кости. Голый скелет, несколько кусочков
кожи, обрывки сухожилий и крестоформ. Он лежал на грудной клетке, словно
чудотворное распятие давно усопшего первосвященника.
Это ужасно, но я ничего не могу с собой поделать: к печали
примешивается нотка торжества. Крестоформу ничего не сделать с этими
костями; пусть проклятый паразит игнорирует логику нашего мира, но закона
сохранения вещества ему не одолеть. Виль умер настоящей смертью. С этого
момента их уже не Трижды Двадцать и Десять, а Трижды Двадцать и Девять.
День 174.
Я глупец.
Сегодня я заговорил с ними о Виле и о его кончине. Меня удивляло
отсутствие реакции бикура на настоящую смерть одного из них. Они забрали
крестоформ, но сам скелет оставили там, где он лежал, и никаких попыток
перенести останки в базилику не предпринимали. Всю ночь мне не давала
покоя мысль: что, если они заставят меня занять его место, стать одним из
Трижды Двадцати и Десяти.
- Очень печально, - сказал я, - что один из вас умер настоящей
смертью. Что же теперь станет с Трижды Двадцатью и Десятью?
Бета пристально посмотрела на меня.
- Он не может умереть настоящей смертью, - спокойно ответил мне
маленький лысый гермафродит. - Он принадлежит крестоформу.
Вскоре после этого, в очередной раз томографируя обитателей деревни,
я узнал, в чем дело. Тот, которого я называл Тэта, внешне никак не
изменился, но в его плоть погружены уже два креста. Не сомневаюсь, что
этот бикура в ближайшие годы проявит склонность к полноте, а затем
разбухнет подобно какой-то уродливой кишечной палочке, вызревающей в чашке
Петри. Когда он/она/оно умрет, из могилы его встанут двое, и Трижды
Двадцать и Десять снова окажутся в полном комплекте.
По-моему, я схожу с ума.
День 195.
Неделю за неделей я изучаю проклятого паразита, но до сих пор не
представляю, как он функционирует. Более того, похоже, я теряю к этому
интерес. То, о чем я сейчас думаю, важнее.
Почему Бог допустил эту непристойность?
Почему бикура наказаны таким образом?
Почему на мою долю выпало разделить их судьбу?
Каждый вечер, во время молитвы, я задаю себе эти вопросы. Но ответа
нет. Только ветер в Разломе поет свою проклятую песню.
День 214.
На оставшихся десяти страницах я должен дописать полевой дневник, а
также изложить некоторые гипотезы. Эта запись - последняя. Огненные леса
"засыпают"; завтра утром я ухожу.
Несомненно, я обнаружил самое инертное из всех человеческих
сообществ. Бикура осуществили извечную мечту о бессмертии, но отдали
взамен свою человеческую природу и бессмертные души.
Эдуард, я долго боролся со своей верой, точнее, с ее отсутствием, но
сейчас, в этом ужасном уголке забытого Богом мира, когда тело мое терзает
отвратительный паразит, ко мне странным образом вернулась вера - и вера
столь сильная, какой я не знал с поры нашего с тобою детства. Только
теперь я понял, как она необходима. Чистая, слепая вера, бросающая вызов
здравому смыслу - как спасательный круг в яростном и беспредельном океане
вселенной, где царят жестокие законы, абсолютно безразличные к судьбам
крохотных разумных существ, обитающих в нем.
День за днем я пытался покинуть район Разлома и день за днем
испытывал ужасающую боль. Она уже стала частью моего мира, как это
неестественно маленькое солнце или лазурное небо. Боль стала моим
союзником, моим ангелом-хранителем, тем звеном, что пока еще связывает
меня с человечеством. Крестоформу не нравится боль. Не нравится она и мне,
но, подобно ему, я заставлю ее служить моим целям. И сделаю я это
сознательно, а не инстинктивно, как кусок заключенной во мне чужеродной
ткани. Это безмозглое существо стремится избежать смерти любыми способами.
Я тоже не хочу умирать, но я приветствую боль и смерть как
противоположность вечному прозябанию. Жизнь священна. Я все еще
придерживаюсь этого постулата, на котором зиждется наша вера и наше учение
последние двадцать восемь веков (на протяжении которых, увы, жизнь
ценилась так дешево). Но еще более священна душа.
Я понимаю теперь, что, пытаясь подтасовать результаты раскопок на
Армагасте, я не мог возродить церковь. Самое большее, что я в силах был
предложить ей, - это лже-существование, подобное тому, что ведут эти
несчастные ходячие трупы. Если Церкви суждено погибнуть, она должна
сделать это со славою и в полном сознании своего возрождения во Христе.
Она должна сойти во тьму не покорно, но достойно - бесстрашно и с твердой
верой, как уходили до нас миллионы. Уйти, сохраняя живую связь с
поколениями людей, стоявших перед лицом смерти. С теми, кто молча умирал
за лагерной проволокой. С теми, кто сгорел в пламени ядерного пожара. С
теми, кто корчился от боли в больничных палатах. С теми, кто погиб от рук
погромщиков. Сойти во тьму - если не с надеждой, то с молитвой, что во
всем этом есть смысл, нечто стоящее всей этой боли, всех жертв. У тех, кто
ушел до нас, не было ни доказательств, ни фактов, ни убедительных теорий -
лишь тонкая нить надежды да шаткая вера. И если они все же смогли
сохранить свою хрупкую надежду пред ликом тьмы, то так же должен поступить
я... и Церковь.
Я уже не верю, что лекарство или скальпель помогут мне избавиться от
вселившегося в меня паразита, но если кто-нибудь сумеет отделить его,
изучить и уничтожить - пусть даже ценой моей жизни - я умру с сознанием
выполненного долга.
Огненные леса спокойны как никогда. А теперь спать. Мне надо выйти до
рассвета.
День 215.
Выхода нет.
Я прошел по лесу четырнадцать километров. Кое-где деревья еще
"искрят", но пройти можно. Три недели - и я прошел бы лес насквозь.
Меня не пускает крестоформ.
Боль как при затяжном сердечном приступе. Тем не менее я шел вперед.
Спотыкался, падал, полз через золу. В конце концов я потерял сознание.
Придя в себя, я обнаружил, что ползу в сторону Разлома. Раз за разом я
поворачивал обратно, проходил километр, потом метров пятьдесят ползком - и
снова терял сознание. А придя в себя, обнаруживал, что не продвинулся ни
на шаг. Весь день шла эта безумная битва за мое тело.
Перед восходом солнца бикура обнаружили меня в пяти километрах от
Разлома и принесли назад.
Боже милостивый, почему ты допускаешь все это?
У меня не остается никакой надежды вырваться отсюда, разве что
кто-нибудь придет и заберет меня.
День 223.
Снова попытка. Снова боль. Снова неудача.
День 257.
Сегодня мне исполнилось шестьдесят восемь стандартных лет. Неподалеку
от Разлома я строю часовню. Работа движется. Вчера попытался спуститься к
реке, но Бета и четверо других завернули меня назад.
День 280.
По местному исчислению я прожил на Гиперионе ровно год. Год в
чистилище или год в аду?
День 311.
Сегодня, заготавливая камни на карнизе под уступом, где будет
построена часовня, я обнаружил свои громоотводы. Должно быть, бикура
сбросили их с обрыва в ночь, когда убили Тука. Двести двадцать три дня
тому назад.
С их помощью я пройду огненные леса когда угодно. Конечно, если
позволит крестоформ. Но он не позволит. Если бы они не уничтожили мою
аптечку! Там были анестетики! Но когда я собирал шесты, у меня возникла
идея.
Я все еще продолжаю свои дилетантские эксперименты с медсканером. Так
вот, когда две недели назад Тэта сломал ногу (кость переломилась в трех
местах), я наблюдал за реакцией крестоформа. Паразит делал все возможное,
чтобы погасить боль: большую часть времени Тэта пролежал без сознания, а
его организм вырабатывал невероятное количество эндорфинов. Но переломы
были очень болезненные, и на четвертые сутки бикура перерезали Тэте горло
и отнесли его тело в базилику. Крестоформу было легче восстановить труп,
чем длительное время переносить такую боль. Непосредственно перед тем, как
они убили Тэту, я просканировал его тело. Крестоформ ослабил хватку.
Некоторые участки центральной нервной системы почти освободились от
червеобразных волокон.
Не знаю, смогу ли я причинить себе такую боль. Выдержу ли? Останусь
ли жив? Лишь в одном я уверен: бикура этого не допустят.
Сейчас я сижу возле недостроенной часовни и пытаюсь что-нибудь
придумать.
День 438.
Часовня закончена. Это труд моей жизни. Сегодня вечером, когда бикура
спустились в Разлом, дабы совершить свое ежедневное богослужение (точнее,
пародию на богослужение), я отслужил мессу перед алтарем только что
возведенной часовни. Я испек хлеб из муки челмы. По вкусу он напоминает
мягкие, желтые листья этого растения. Но для меня он был точно таким же,
как та гостия, которую я вкусил шестьдесят лет назад, впервые принимая
Святое Причастие.
Утром я совершу то, что задумал. Все готово: дневники, записи и
томограммы уложены в мешок, сплетенный мною из волокон бестоса. Это лучшее
из того, что я мог придумать.
Вместо освященного вина у меня была только вода, но в тусклом свете
заката она выглядела кроваво-красной и по вкусу напоминала вино причастия.
Идея заключается в следующем. Нужно проникнуть достаточно далеко в
огненный лес. Вся надежда на то, что деревья тесла сохраняют остаточную
активность даже во время спокойных периодов.
Прощай, Эдуард. Едва ли ты еще жив, а если даже и так, нам все равно
больше не встретиться. Нас разделяют не только годы пути, но и гораздо
более глубокая пропасть, имеющая форму креста. И все же я надеюсь снова
увидеть тебя - не в этой жизни, а в той. Которая наступит потом. Тебе
странно слышать это от меня снова? Но вот что я скажу тебе, Эдуард. Многие
десятилетия я прожил в сомнениях и в великом страхе перед тем, что ждет
меня впереди, но теперь наконец душа моя успокоилась, и сердце пребывает в
мире.
Господи, я грешен пред Тобою
И всем сердцем осуждаю грехи свои,
Но не потому, что я утратил рай,
И не потому, что мне грозят адские муки.
Более всего я сокрушен тем, что согрешил пред Тобою.
Господь всеблагой!
Вся моя любовь
Будет принадлежать Тебе.
Я твердо решил, уповая на твою милость,
покаяться во всех моих грехах, и искупить их,
И исправить свою жизнь,
Аминь.
24:00.
Лучи заходящего солнца врываются в открытое окно часовни и заливают
светом алтарь, вырезанный из дерева потир и меня самого. Ветер в Разломе
начинает свой хорал. Для меня он - последний. Если повезет, я, с Божьей
помощью, никогда больше его не услышу.
- Это последняя запись, - сказал Ленар Хойт.
Когда священник прекратил чтение, шестеро паломников, сидевших за
столом, разом повернулись к нему, как бы пробуждаясь от общего сна. Консул
посмотрел вверх и увидел, что Гиперион стал гораздо ближе. Он занимал
теперь почти треть небосвода, и его холодный свет затмевал звезды.
- Я вернулся сюда недель через десять после того, как в последний раз
видел отца Дюре, - продолжал отец Хойт. Его голос звучал все более хрипло.
- На Гиперионе за это время прошло более восьми лет... С последней записи
в дневнике отца Дюре - около семи. - Священник явно испытывал боль, его
лицо покрылось испариной и побледнело настолько, что казалось - оно
источает какой-то болезненный свет.
- За месяц я добрался до плантации Пересебо, расположенной вверх по
реке от Порт-Романтика, - продолжал он, стараясь говорить твердо. - Я
предполагал, что плантаторы скорее скажут правду мне, чем сотруднику
консульства или местных властей. Я оказался прав. Администратор из
Пересебо по фамилии Орланди вспомнил, что отец Дюре у них останавливался.
Подтвердила это и его жена Семфа, которую отец Дюре упоминает в своих
дневниках. Управляющий несколько раз посылал тогда на плато спасательные
экспедиции, но ни одна из них не достигла цели, ибо активность огненных
лесов в тот год была исключительно высокой. Через несколько лет они
оставили всякую надежду найти Дюре или проводника Тука живыми... Тем не
менее Орланди нанял опытных пилотов, и на двух скиммерах, принадлежащих
плантации, мы отправились на плато. Мы решили пробраться в страну бикура
по самому Разлому, положившись на автоматику и на удачу. Хотя при таком
маршруте основной массив огненных лесов оставался в стороне, мы все-таки
потеряли один скиммер и четырех человек - так велика была активность
деревьев тесла.
Отец Хойт замолчал и слегка покачнули?. Схватившись за край стола,
чтобы обрести устойчивость, он откашлялся и заговорил снова:
- Рассказ мой почти окончен. Мы обнаружили деревню бикура. Их было
ровно семьдесят, и были они такие же глупые и необщительные, какими
изображает их в своих записках отец Дюре. Мне удалось выведать у них, что
он погиб, пытаясь проникнуть в огненный лес. Мешок из бестоса уцелел; там
были его дневники и томограммы. - Хойт обвел присутствующих быстрым
взглядом, затем снова опустил глаза. - Мы заставили их показать нам место,
где погиб отец Дюре. Они... они не погребли его. Его останки сильно
обгорели и разложились, но обнаруженного было достаточно, чтобы убедиться
- разряды деревьев тесла уничтожили... не только тело, но и... крестоформ.
Отец Дюре умер настоящей смертью. Мы отвезли его останки на плантацию
Пересебо и там, отслужив панихиду, предали земле. - Хойт глубоко вздохнул.
- Вопреки моим настойчивым возражениям господин Орланди уничтожил деревню
бикура и часть стены Разлома кумулятивными ядерными зарядами,
доставленными с плантации. Я не думаю, что кому-нибудь из бикура удалось
уцелеть. Вход в лабиринт и так называемая базилика, по всей видимости,
погребены обвалом. Во время экспедиции я был ранен, и потому, прежде чем
возвращаться на северный континент и заказывать билеты на-Пасем, мне
пришлось несколько месяцев провести на плантации. О существовании этих
дневников, равно как и об их содержании, знают только Орланди, монсеньер
Эдуард и те высокопоставленные сановники, которых монсеньер Эдуард счел
нужным поставить в известность. Но, насколько я знаю, в связи с дневниками
отца Поля Дюре Церковь не делала никаких заявлений.
Последние слова отец Хойт произнес стоя и сразу же сел. С его
подбородка каплями стекал пот, а лицо в отраженном свете Гипериона
казалось синевато-бледным.
- Это... все? - спросил Мартин Силен.
- Да, - с трудом ответил отец Хойт.
- Леди и джентльмены, - произнес Хет Мастин, - нам пора. Я предлагаю
всем собрать багаж и встретиться на корабле нашего друга Консула в сфере
N_11 не позже, чем через тридцать минут. Я же воспользуюсь одним из
челночных кораблей Древа и присоединюсь к вам позднее.
Не прошло и пятнадцати минут, как почти все собрались. Тамплиеры
перебросили мостик с рабочего пирса, находившегося на внутренней
поверхности сферы, к балкону верхнего яруса корабля, и Консул отвел гостей
в комнату отдыха. Тем временем клоны внесли багаж и удалились.
- Чудесный старый инструмент. - Полковник Кассад провел ладонью по
гладкой крышке "Стейнвея". - Клавикорд?
- Фортепьяно, - ответил Консул. - Сделано еще до Хиджры. Итак, все в
сборе?
- Все, кроме Хойта, - ответила Ламия Брон, усаживаясь в проекционной
нише.
Вошел Хет Мастин.
- Военный корабль Гегемонии дает вам разрешение на посадку в
космопорте Китса, - сказал капитан и огляделся. - Сейчас я пошлю матроса
узнать, что с господином Хойтом. Возможно, он нуждается в помощи.
- Не надо. - Консул постарался придать своему голосу убедительность.
- Я сам помогу ему. Не могли бы вы объяснить, как найти его каюту?
Несколько секунд капитан корабля-дерева молча смотрел на Консула
...Поділитися у соцмережах
