Жанр: Электронное издание
SIMAC013
... он, что мы не причиним ему вреда, -
проговорил капитан. - Возможно, в этом все дело. Кое-кто из ученых так
думает. Многие пытались изучать эту штуку... простите мисс Гортон, изучать
его. Но далеко продвинуться им не удалось. У них почти нет материала для
работы.
- Они уверены? - спросила Элин. - Они уверены, что это Эндрю Блейк?
- Там, под пирамидой, - сказал ей капитан. - У ее основания с правой
стороны.
- Туника! - воскликнула она. - Та самая, что я дала ему!
- Да, туника, которая была на нем. Вот она, на полу. Один только
краешек торчит. Не отходите от меня слишком далеко, - предупредил капитан.
- Не приближайтесь к нему.
Элин сделала еще шаг и остановилась. Глупо, подумала она. Если Эндрю
здесь, он знает, знает, что это я, и не испугается. Знает, что я не
принесла ему ничего, кроме своей любви.
Пирамида мягко пульсировала.
Но он может и не знать, раздумывала Элин. Может, Блейк укрылся здесь
от всего мира. И если он это сделал, значит у него была причина.
Интересно, каково это - вдруг узнать, что твой разум - разум другого
человека, разум, взятый взаймы, ибо собственного ты иметь не можешь,
поскольку человек еще недостаточно изобретателен, чтобы создать разум? Его
изобретательности хватит, чтобы сделать кости, плоть, мозг, но не создать
разум. А насколько тяжелее, должно быть, знать, что ты часть двух других
разумов - по меньшей мере двух?
- Капитан, - сказала она, - а ученым известно, сколько там разумов?
Их может быть больше трех?
- Кажется, они так и не пришли к общему мнению, - ответил он. - На
сегодняшний день положение таково, что их может быть сколько угодно.
Сколько угодно, подумала Элин. Это - вместилище бесконечно большого
числа разумов. Всей мысли Вселенной.
- Я здесь, - беззвучно сказала она существу, бывшему некогда Эндрю
Блейком. - Разве ты не видишь, что я здесь? Если я буду нужна тебе, если
ты когда-нибудь снова превратишься в человека...
Но почему Блейк должен опять превращаться в человека? Может быть, он
превратился в эту пирамиду как раз потому, что ему не надо быть человеком?
Не надо общаться с родом людским, частью которого он не может стать?
Она повернулась и неуверенно шагнула к выходу из церкви, потом снова
вернулась назад. Пирамида мягко светилась, она казалась такой спокойной и
прочной и вместе с тем такой отрешенной, что у Элин перехватило горло, а
глаза наполнились слезами.
Я не заплачу, зло сказала она себе. Кого мне оплакивать? Эндрю
Блейка? Себя? Спятившее человечество?
Он не мертв, думала она. Но это, быть может, хуже смерти. Будь он
мертвым человеком, она могла бы уйти. Могла бы сказать: "Прощай".
Однажды Блейк обратился к ней за помощью. Теперь она уже не в силах
помочь ему. Люди не в силах помочь ему. Вероятно, подумалось ей, он уже
недоступен для человечества.
Она снова повернулась.
- Я пойду, - сказала она. - Капитан, прошу вас, идите рядом со мной.
28
Там было все. Громадные черные башни, вросшие в гранитную оболочку
планеты, тянулись к небесам. Без движения застыла во времени зеленая,
окруженная деревьями поляна, и какие-то животные резвились на ее цветочном
ковре. Над пурпурным, испещренным пятнами пены морем возвышались воздушные
завитки спирали бледно-розового сооружения. А по огромному, иссушенному
жарой плато торчали во все стороны горчичные купола, в которых обитали
разумы-отшельники. И не только купола - не только их изображения,
перехваченные со звезд, которые ледяными кристаллами раскинулись по
небосводу над планетой песчаных и снежных дюн, - но и мысли, идеи и
понятия, приставшие к изображениям, как комья земли пристают к выдернутым
корням.
Мысли и понятия эти в большинстве своем были всего лишь отдельными,
не связанными друг с другом частицами, но каждая из них могла послужить
трамплином к решению логической задачи, задачи, которая поражает, а порой
и пугает своей сложностью. И все же кусочки информации один за другим
вставали на место и, единожды опознанные, стирались из активного
восприятия, но каждый в любой момент можно было вызвать из каталога и
восстановить.
Работа доставляла ему удовлетворение и радость, и это беспокоило его.
Он ничего не имел против удовлетворения, но вот радость - это было плохо.
Ощущение, которого раньше Мыслитель никогда не испытывал и которое не
должен был испытывать теперь; нечто ему чуждое - эмоции. А эмоциям нет
места, если хочешь достичь оптимальных результатов, думал он, с
раздражением пытаясь истребить в себе радость.
Это как заразная болезнь, сказал себе Мыслитель. И заразился он ею от
Оборотня. И еще, возможно, от Охотника - существа, мягко говоря, весьма
нестабильного. Теперь ему следует поостеречься: радость - уже достаточно
скверно, но от этих двоих можно заразиться и другими аналогичными
эмоциями, которые окажутся еще хуже.
Он освободился от радости, выставил охрану против других опасностей и
продолжал работу, дробя мысли и понятия до мельчайших составляющих, до
формул, аксиом и символов, при этом следя за тем, чтобы в процессе не
потерялась их суть, потому что суть понадобится позже.
Время от времени ему встречались обрывки информации, в которых явно
что-то крылось, их следовало пометить и отложить, чтобы затем поразмыслить
над ними или подождать, пока не появятся дополнительные данные. В целом
выстраивалась достаточно прочная логическая основа, но при слишком дальних
экстраполяциях увеличивались значения погрешности, и для корректировки
требовались новые данные. Столько скользких мест на пути, на каждом шагу
ловушки. Продвижение к решению требовало строжайшей дисциплины и
постоянного самоконтроля, чтобы полностью исключить из процесса понятие
собственного Я. И именно поэтому, подумал он, столь нежелательно влияние
радости.
Взять, например, материал, из которого сделана черная башня.
Настолько тонкий, что непонятно, как он выдерживает даже собственный вес,
не говоря уже о весе других конструкций. Информация об этом была четкой и
убедительной. Но в ней проглядывало и кое-что другое: намек на нейтроны,
спрессованные столь плотно, что материал приобрел характеристики металла,
и удерживаемые в этом состоянии силой, не имеющей определения. В намеке
присутствовало время, но является ли время силой? Временной сдвиг, может
быть. Время, силящееся занять свое законное место в прошлом или будущем,
вечно стремящееся к цели, недостижимой из за противодействия какого-то
фантастического механизма, который разлаживает его ход?
А космические рыбаки, которые забрасывают сети в пространстве,
процеживают кубические световые годы пустоты и отлавливают энергию,
извергнутую в космос мириадами разъяренных солнц. А заодно - и планктон,
состоящий из немыслимых вещей, которые когда-то либо двигались, либо жили
в космосе, - мусор с необозримых космических пустырей. Причем никаких
сведений о самих рыбаках, ни об их сетях, ни о том, как эти сети ловят
энергию. Лишь мысль о рыбаках и их промысле. И не исключено, что это
просто фантазия какого-нибудь затуманенного коллективного разума, чья то
религия, вера или миф - или в самом деле существуют такие рыбаки?
Обрывки сведений, эти и многие другие, и еще один, настолько слабый,
что отпечаток его почти не фиксировался - потому, быть может, что оно было
поймано от звезды столь далекой, что даже приходящий от нее свет уставал
от непомерного пути. Вселенский разум, говорилось в нем, и больше ничего.
Что имелось в виду? Может быть, разум, объединяющий все мыслительные
процессы. А может, разум, установивший закон и порядок, в соответствии с
которым электрон начал вращаться вокруг ядра и запустил пульс причин и
следствий, породивших галактики.
Так много всего в нескольких странных, интригующих обрывках
информации. И это только начало. Урожай, снятый за ничтожный промежуток
времени с одной лишь планеты. Но как все важно - каждый бит информации,
каждый отложившийся на восприятии отпечаток. Всему должно быть найдено
свое место в структурах законов и взаимосвязей, причин и следствий,
действий и противодействий, из которых и слагается Вселенная.
Нужно лишь время. Составить мозаику помогут дополнительные данные и
дополнительные логические ходы. Что касается времени, то о нем, как о
факторе, можно не беспокоиться. Времени целая вечность.
Расположившись на полу церкви, Мыслитель ровно и мягко пульсировал:
логический механизм, составляющий его разум, продвигался к универсальной
истине.
Оборотень боролся изо всех сил. Он должен выбраться. Должен спастись.
Он не может больше оставаться погребенным в этой черноте и тиши, в уюте и
безопасности, которые обволокли и спеленали, поглотили его.
Оборотень не хотел борьбы. Он предпочел бы остаться там, где
находился, и тем, чем был. Но что-то заставляло его бороться - что-то не
внутри его, а снаружи - некое создание, или существо, или обстоятельство,
которое звало и говорило, что оставаться нельзя, как бы он ни хотел
остаться. Что-то еще надо было сделать, что-то надо было обязательно
сделать, и задание это, каким бы оно ни было, выполнить мог только он.
- Спокойней, спокойней, - сказал Охотник. - Оставайся там, где ты
есть, так будет лучше.
Снаружи? - удивился он. И вспомнил. Женское лицо, высокие сосны у
ворот - другой мир, на который он смотрел будто бы через стену струящейся
воды, далекий, расплывчатый, нереальный. Но Оборотень твердо знал, что тот
мир существует.
- Вы заперли меня! - закричал он. - Отпустите сейчас же.
Но Мыслитель не обратил на него внимания. Он продолжал мыслить, всю
свою энергию направив на бесчисленные осколки информации и фактов.
Силы его и воля иссякли, и Оборотень погрузился во тьму.
- Охотник, - позвал он.
- Не мешай, - сказал Охотник. - Мыслитель работает.
Он затих в бессильной злости, сердясь безмолвно, мысленно. Но от
злости не было толку.
Я с ними так не обращался, сказал он себе. Я всегда их слушал, когда
воплощались в меня.
Он лежал расслабившись, наслаждаясь покоем и тишиной, и думал, что
так, возможно, лучше. Есть ли еще в чем-либо смысл? Есть ли смысл в Земле?
Вот оно - Земля! Земля и человечество. И в том, и в другом есть смысл.
Может, не для Охотника или Мыслителя - хотя то, что имеет смысл для
одного, имеет смысл и для всех троих.
Он слабо шевельнулся, но высвободиться не было ни сил, ни, судя по
всему, воли.
И снова Оборотень лег и затих, набираясь сил и терпения.
Они делают это ради него, сказал он себе. Они вышли, и укрыли его в
час тревоги, и теперь держат, прижав к себе, чтобы он поправился и окреп.
Оборотень попытался вызвать ту самую тревогу, надеясь, что обретет в
ней силы и волю. Но он не мог вспомнить. Воспоминание оказалось
уничтоженным, стертым. От него остались лишь закраины, за которые никак не
удавалось ухватиться. И он свернулся клубочком, устраиваясь в темноте, и
впустил в себя тишину; но даже теперь Оборотень знал, что все равно будет
бороться за то, чтобы вновь освободиться, - пусть надежда слаба, и скорее
всего он проиграет, но будет пытаться снова и снова, потому что какая-то
не совсем понятная, но неодолимая сила не позволит ему сдаться.
Он тихо лежал и думал, как все это похоже на сон, когда снится, что
взбираешься на гору и никак не достичь вершины или будто висишь на краю
пропасти, пальцы постепенно соскальзывают, а затем бесконечное падение,
исполненное страха и ожидания того, что вот вот рухнешь на дно, но удара о
скалы все нет и нет...
Время и бессилие простирались перед ним, и само время было бессильно,
он знал это, потому что знал все, что знал Мыслитель: время как фактор не
играет никакой роли.
Оборотень попытался посмотреть на собственное положение под
правильным углом, но оно никак не хотело принимать форму, соотносимую хоть
с каким-либо углом зрения. Время - расплывчатое пятно, туманная дымка
реальности, и сквозь туман приближается лицо - лицо, сперва для него
ничего особого не значащее, но которое он в конце концов узнал, и,
наконец, лицо, которое навеки запечатлелось в его памяти.
Губы шевельнулись в полумраке, и, хотя он не мог услышать слов, они
тоже навеки отпечатались в его сознании:
"Когда сможешь, дай мне знать о себе".
Вот оно, подумал он. Надо дать ей знать. Она ждет и хочет услышать,
что с ним произошло.
Оборотень рванулся вверх из мрака и тишины, сопровождаемый рокотом -
яростным протестующим рокотом тех двух других.
Черные башни закружились в обступающей его темноте - вращающаяся
чернота, которую можно почувствовать, но нельзя увидеть. И вдруг он
увидел.
Блейк стоял в церкви, в полумраке, подсвеченном слабыми огнями
люстры. Затем кто-то закричал, и он увидел, как к выходу через неф бежит
солдат. Другой солдат растерянно замер.
- Капитан! Капитан! - орал бегущий. Второй солдат сделал короткий шаг
вперед.
- Спокойно, дружок, - сказал Блейк. - Я никуда не ухожу.
Что-то путалось у него в ногах. Блейк взглянул вниз и увидел, что это
его туника. Он переступил через нее, поднял и набросил на плечи.
Мужчина с нашивками на плечах пересек неф и остановился перед
Блейком.
- Меня зовут капитан Сондерс, сэр, - представился он. - Космическая
Служба. Мы охраняем вас.
- Охраняете или караулите? - спросил Блейк.
- Наверное, понемножку и того и другого, - чуть заметно
ухмыльнувшись, ответил капитан. - Позвольте поздравить вас, сэр, с тем,
что вы снова стали человеком.
- Ошибаетесь, - ответил Блейк, поплотней закутываясь в тунику. - И
наверное, теперь вы уже знаете, в чем ваша ошибка. Вам должно быть
известно, что я не человек - не совсем человек.
Может быть, подумал он, человеческое в нем лишь одно обличье. Хотя
нет, этого мало, ведь его разрабатывали и строили как человека. Конечно,
произошли определенные изменения, но Блейк не настолько изменился, чтобы
стать нечеловеком. Он сделался нечеловеком ровно настолько, чтобы стать
неприемлемым. Нечеловеком ровно настолько, чтобы человечество сочло его
чудовищем, монстром.
- Мы ждали, - сказал капитан. - И надеялись...
- Сколько? - спросил Блейк.
- Почти год, - ответил капитан.
Целый год! - подумал Блейк. Ни за что бы не поверил. Казалось, прошло
лишь несколько часов, не больше. А интересно, сколько его держали в
центральных недрах общего разума, пока Оборотень понял, что должен
освободиться? Или он понял это с самого начала, с той минуты, как
Мыслитель подавил его? Ответ на это дать трудно. Время применительно к
изолированному разуму, возможно, лишено всякого смысла и годится для
измерения продолжительности не более, чем школьная линейка.
И все же времени прошло достаточно, по крайней мере для того, чтобы
излечиться. Не было больше ни ужаса, ни режущей на куски агонии, теперь
Блейк мог мириться с тем, что он в недостаточной степени человек и не
может претендовать на место на Земле.
- И что теперь? - спросил он.
- Мне приказано, - ответил капитан, - сопроводить вас в Вашингтон, в
штаб Космической Службы. Если к этому не будет препятствий.
- Препятствий не будет, - заверил его Блейк. - Я не собираюсь
оказывать сопротивление.
- Я не вас имею в виду, - сказал капитан, - а толпу на улице.
- Что значит "толпу"? Какая такая толпа?
- На этот раз толпа поклоняющихся вам фанатиков. Дело в том, что
возникли секты, которые, насколько мне известно, верят, будто вы пророк,
посланный избавить человека от его греховности. А иногда собираются другие
группы, объявившие вас исчадием... Извините, сэр, я забылся.
- А что, - поинтересовался Блейк, - эти группы, и те и другие,
причиняют вам какие-нибудь хлопоты?
- Причиняют, сэр, - подтвердил капитан. - И иногда немалые. Поэтому
мы должны выбраться отсюда незаметно.
- Но почему не выйти просто через ворота? И положить всему конец?
- Боюсь, что ситуация не столь проста, как вам кажется, - сказал
капитан. - Буду с вами откровенен. Кроме нескольких наших людей, о том,
что вы уйдете отсюда, не будет знать никто. По-прежнему будет стоять
охрана и...
- Вы будете делать вид, что я все еще здесь?
- Да. Так мы избежим ненужных осложнений.
- Но когда-нибудь...
- Нет, - покачал головой капитан, - по крайней мере, не скоро, очень
не скоро. Вас никто не увидит. А корабль уже ждет. Так что вы можете
лететь, конечно, если хотите лететь.
- Спешите избавиться от меня?
- Может быть, - ответил капитан. - Но еще хотим дать вам возможность
избавиться от нас.
Земля хочет избавиться от него. Возможно, она его боится. Возможно,
он просто внушает ей отвращение. Мерзкий плод ее собственного честолюбия и
фантазии, плод, который надо быстренько замести под половик. Ибо не
осталось ему места на Земле и среди людей, и вместе с тем он был
порождением человечества, а его существование стало возможным благодаря
смекалке и хитроумию земных ученых.
Блейк раздумывал об этом, когда впервые удалился в церковь, и теперь,
стоя у окна своей комнаты и глядя на улицы Вашингтона, он знал, что был
прав и точно оценил реакцию человечества.
Хотя нельзя было определить, в какой степени эта реакция исходит
непосредственно от людей Земли, а в какой - от чинуш Космической Службы.
Для Службы он был давней ошибкой, просчетом планирования с далеко идущими
последствиями. И чем быстрее от него избавятся, тем им будет лучше.
Блейк помнил, что на склоне холма за оградой кладбища была толпа,
которая собралась, чтобы отдать дань уважения тому, чем он был в ее
глазах. Зеваки? Разумеется. Верующие? Более чем вероятно. Люди, падкие на
любые свежие сенсации, которыми можно заполнить пустоту жизни, но все
равно люди, все равно человеческие существа, все равно человечество.
Блейк стоял и смотрел на залитые солнцем улицы Вашингтона, на редкие
машины, сновавшие по проспекту, и ленивых пешеходов, слонявшихся под
деревьями на тротуарах. Земля, думал он. Земля и люди, живущие на ней. У
них есть работа, семьи, ради которых стоит спешить домой; у них есть
домашнее хозяйство и увлечения, свои тревоги и маленькие торжества,
друзья. Но это - зависимые люди. Интересно, мог бы он задумываться об
этом, если бы сам был зависим, если бы в силу каких-то невообразимых
обстоятельств человечество приняло его? Одному ему было не по себе. Блейк
не воспринимал себя как одинокое существо, поскольку были и двое других,
которые держались вместе, соединившись в том сгустке вещества, из которого
состояло его тело.
Их не интересовало то, что он угодил в эмоциональный капкан, хотя
там, в церкви, они и выказывали к этому интерес. То, что им самим были
недоступны такие чувства, к делу не относилось.
Но удел изгоя, исход с Земли и скитания по Вселенной, доля парии -
этого ему, наверное, не вынести.
Корабль ждал его, он был уже почти готов. И решать предстояло Блейку:
он мог лететь или остаться. Хотя Космическая Служба ясно дала понять, что
предпочла бы первое.
Да и что он приобретет, оставшись? Ничего. Разве что слабую надежду в
один прекрасный день вновь обрести человечность.
А если он на это способен, хочет ли он этого?
В голове загудело: Блейк не находил ответа. И он стоял, со скучающим
видом глядя в окно и почти не видя того, что творится на улице.
Стук в дверь заставил его обернуться.
Дверь открылась, и он увидел стоящего в коридоре охранника. Потом
вошел какой-то человек, и Блейк не сразу узнал его. Но затем разглядел,
кто это.
- Сенатор, - проговорил он, подходя к человеку, - вы очень любезны. Я
не думал, что вы придете.
- А почему, собственно, я не должен был прийти? - спросил Гортон. - В
вашей записке было сказано, что вы хотите поговорить со мной.
- Я не знал, захотите ли вы видеть меня, - произнес Блейк. - В конце
концов, я, вероятно, внес свой вклад в исход референдума.
- Возможно, - согласился Гортон. - Стоун поступил в высшей степени
неэтично, использовав вас в качестве негативного примера. Хотя я обязан
отдать должное этому парню: использовал он вас великолепно.
- Мне очень жаль, - проговорил Блейк. - Это я и хотел вам сказать. Я
бы приехал повидать вас, но, похоже, сейчас меня держат на коротком
поводке.
- Ну-ну, - возразил сенатор. - Думается, у нас куда больше тем для
беседы. Референдум и его результаты, как вы можете догадаться, довольно
болезненный для меня предмет. Только позавчера я отослал им прошение об
отставке. Откровенно говоря, мне понадобится время, чтобы привыкнуть к
мысли, что я не сенатор.
- Может быть, присядете? - предложил Блейк. - Вон в то кресло, что
ли. Я могу раздобыть немного коньяку.
- От всего сердца одобряю эту мысль, - сказал сенатор. - Уже
достаточно поздно, можно начинать дневное возлияние. В тот раз, когда вы
пришли к нам в дом, мы пили коньяк. Если память меня не подводит,
бутылочка была особая.
Он сел в кресло и обвел глазами комнату.
- Должен заметить, что о вас неплохо заботятся, - заявил он. - По
меньшей мере офицерские апартаменты.
- И страж у дверей, - добавил Блейк.
- Вероятно, они немного побаиваются вас.
- Наверное, но в этом нет нужды.
Блейк подошел к винному шкафчику, достал бутылку и два стакана. Потом
он пересек комнату и уселся на кушетку лицом к Гортону.
- Как я понимаю, вы вот-вот покинете нас, - сказал сенатор. - Мне
говорили, что корабль почти готов.
Блейк кивнул, разливая коньяк.
- Я немного размышлял об этом корабле, - сказал он. - Экипажа не
будет. Я один на борту. Полная автоматика. Сделать такое всего за год...
- О, не за год, - возразил сенатор. - Разве никто не позаботился
рассказать вам о корабле?
Блейк покачал головой:
- Меня кратко проинструктировали. Да, это точное слово:
проинструктировали. Мне сказали, на какие рычаги нажимать, какие
циферблаты крутить, чтобы попасть туда, куда я хочу попасть. Как работает
система снабжения продуктами. Хозяйство корабля. Но это все. Разумеется, я
спрашивал, но ответов у них, похоже, не было. Кажется, главная их цель -
поскорее выпихнуть меня с Земли.
- Понимаю, - сказал сенатор. - Старые военные игры. Всякие там каналы
и тому подобные штуки, наверное. И чуть-чуть этой их нелепой секретности.
Он поболтал коньяк в стакане и поднял глаза на Блейка.
- Если вы думаете, что это ловушка, не бойтесь. Это не так Корабль
будет делать все, что они обещают.
- Рад это слышать, сенатор.
- Корабль не строили. Его, можно сказать, вырастили. Он не сходил с
чертежных досок в течение сорока лет или дольше. Конструкцию меняли
множество раз, испытывали снова и снова, строили и разбирали, чтобы внести
усовершенствования. Это была попытка создать идеальный корабль, понимаете?
На него потрачены миллионы человеко-дней и миллиарды долларов. Корабль
способен работать вечно, и человек может жить в нем вечно. Это
единственное средство, способное помочь человеку, оснащенному так, как вы,
уйти в космос и выполнить ту работу, для которой и строили корабль.
Блейк вздернул брови:
- Один вопрос, сенатор: зачем столько хлопот?
- Хлопот? Не понимаю.
- Послушайте - все, что вы говорите, верно. Это странное создание, о
котором мы вели разговор, на треть состоящее из меня, способно летать по
Вселенной на таком корабле и делать дело. Но какая будет отдача? Что сулит
это человечеству? Может быть, вы верите, что когда-нибудь мы вернемся,
преодолев расстояние в миллионы световых лет, и передадим вам все
приобретенные знания?
- Не знаю, - сказал сенатор. - Может быть, так они и думают. Может
быть, у вас достанет человечности вернуться.
- Сомневаюсь, сенатор.
- Что ж, - сказал тот, - не вижу большого смысла говорить об этом.
Вдруг возвращение окажется невозможным, даже если вы захотите. Мы
понимаем, сколько времени займет ваша работа, и человечество не настолько
глупо, чтобы верить в свое вечное существование. К тому времени, когда вы
получите ответ, нас может уже и не быть.
- Мы получим ответ. Если мы полетим, то получим его.
- Еще одно, - сказал сенатор. - Вам не приходило в голову, что
человечество, быть может, способно дать вам возможность полететь в космос
в поисках ответа, даже зная, что оно ничего на этом не выгадает? Зная, что
где-то во Вселенной найдется некий разум, которому будет полезен ваш ответ
и ваши знания?
- Об этом я не подумал, - сказал Блейк. - И я не убежден, что это
так.
- Мы досадили вам, не правда ли?
- Не знаю, - ответил Блейк. - Не могу сказать, какие чувства я
испытываю. Человек, который вернулся домой и которого сразу же пинком
выпроваживают вон.
- Вы не обязаны покидать Землю. Я думал, вам самому этого хочется. Но
если вам угодно остаться...
- Остаться? Зачем? - воскликнул Блейк. - Чтобы сидеть в красивой
клетке и сполна пользоваться казенной добротой? Чтобы на меня пялили глаза
и показывали пальцем? Чтобы дураки преклоняли колена возле этой клетки и
молились, как там, в Уиллоу-Гроув?
- Наверное, это было бы довольно бессмысленно, - согласился Гортон. -
Я имею в виду - остаться тут. В космосе у вас по крайней мере будет
занятие, и...
- И еще одно, - прервал его Блейк. - Как получилось, что вы столько
обо мне знаете? Как вы это раскопали? Как вычислили, в чем тут дело?
- Насколько я понимаю, при помощи дедукции, - ответил Гортон, -
основанной на тщательных исследованиях и дотошных наблюдениях. Это не все.
Но этого достаточно, чтобы понять, какими способност
...Закладка в соц.сетях
