Жанр: Электронное издание
SIMAC013
..., выкладывайте. Вы, разумеется,
понимаете, что это для вас значит. Слишком много славы, и славы дурной.
Сенсационной. А больница не может позволить себе сенсационности. И думать
не хочу о том, как сейчас все это подается в газетах и по трехмернику. А
еще будет и полицейское расследование. Они уже шастают по зданию, беседуют
с людьми, с которыми не имеют права беседовать, и задают вопросы, которые
лучше бы не задавать. Скорее всего, нам теперь не отвертеться от слушаний
в конгрессе. Космическая Служба вцепится нам в глотку, желая узнать, что
стряслось с Блейком, с этой их гордостью и детищем. Не могу же я сказать
им, Даниэльс, что он превратился в волка!
- Не в волка, сэр. А в чуждое нам существо, похожее на волка.
Вспомните: полиция утверждала, что это был волк, из плеч которого торчали
руки.
- Никто этого не подтвердил, - прорычал главврач. - Полиция была в
панике. Открыть пальбу прямо в вестибюле! Одна из пуль пролетела в
каком-то дюйме от сестры приемного покоя и вонзилась в стену над самой ее
головой. Эти люди были испуганы, они и сами не знают, что видели. Что вы
там говорили про чуждое существо?
Даниэльс глубоко вздохнул.
- Сегодня на слушаниях по вопросам биоинженерии свидетель по имени
Люкас показал, что он раскопал старые отчеты, в которых говорится о том,
как два столетия назад была изготовлена пара искусственных людей. По его
утверждению, бумаги эти он нашел в делах Космической Службы.
- Почему у них? Почему отчеты такого рода...
- Погодите, - сказал Даниэльс. - Вы еще не слышали и половины. Эти
люди были андроидами с незамкнутыми цепями.
- Господи боже! - вскричал Уинстон. Он смотрел на Даниэльса тусклым
взглядом. - Давнишний принцип оборотня! Организм, способный превращаться
во все, что угодно. Существует древний миф...
- По-видимому, это был не миф, - мрачно произнес Даниэльс. - Два
андроида действительно были синтезированы и отправлены в космос на
исследовательских разведывательных кораблях.
- И вы думаете, что Блейк - один из них?
- Да, я так думаю. Сегодня Люкас показал, что они улетели, и с тех
пор летописи молчат о них. Нет никаких упоминаний об их возвращении.
- Это просто бессмыслица, - возразил Уинстон. - Боже мой, прошло
двести лет. Если б тогда сделали исправных андроидов, сейчас мир кишел бы
ими. Нельзя же выпустить всего двух, а потом похерить весь проект.
- Можно, - отвечал Даниэльс. - Если с этими двумя ничего не
получилось. Давайте допустим, что не вернулись не только андроиды, но и
корабли, на которых они полетели. Может быть, они просто исчезли и больше
не подавали о себе вестей. Тогда не только не стали бы делать новых
андроидов, но и засунули бы отчет о неудаче подальше. Вряд ли Космослужба
хотела, чтобы кто-нибудь докопался до него.
- Но там не могли знать, что исчезновение кораблей как-то связано с
андроидами. В старину, да и сейчас, корабли, бывает, не возвращаются.
Даниэльс покачал головой:
- Один корабль - возможно. С одним кораблем может случиться все что
угодно. Но два корабля, имеющие нечто общее, два корабля с андроидами на
борту... Туг любой сразу предположит, что причиной мог быть андроид. Или
что андроид создал какие-то условия...
- Все это не внушает мне доверия. Я не хочу связываться с Космической
Службой. Им вряд ли понравится, если мы попытаемся свалить все на них. Так
или иначе, я не вижу связи между этой историей и превращением Блейка в
волка, как вы считаете.
- Я уже говорил вам, что это не волк, - поправил его Даниэльс. - Это
инопланетное существо, похожее на волка. Допустим, принцип оборотня
сработал не так, как они рассчитывали. Предполагалось, что андроид примет
облик инопланетного существа, переработает данные, полученные от
плененного инопланетянина, и проживет какое-то время в его шкуре. Потом
постороннюю информацию сотрут, и он вновь станет гуманоидом, готовым к
превращению во что-нибудь еще. Но допустим, что...
- Понятно, - сказал Уинстон. - Допустим, что это не сработало.
Допустим, что постороннюю информацию стереть не удалось. Допустим, что
андроид остался одновременно и человеком, и инопланетянином. Два существа
в одном, и он по желанию способен становиться любым из них.
- Именно так я и думаю, сэр, - сказал Даниэльс. - Но это не все. Мы
сняли электроэнцефалограмму Блейка, и она показала, что у него как бы не
один разум, а больше. В линиях мозга видны тени других разумов.
Уинстон поднялся из-за стола и принялся мерить шагами комнату.
- Надеюсь, что вы ошибаетесь, - сказал он. - Я думаю, что ошибаетесь.
Это безумие...
- Но это единственное, чем можно объяснить случившееся, - настаивал
Даниэльс.
- Но один факт мы так и не можем объяснить. Блейка нашли
замороженным, в капсуле. И никаких следов корабля. Никаких обломков. Как
быть с этим?
- Никак, - ответил Даниэльс. - Мы не можем знать, что случилось.
Говоря об обломках, вы подразумеваете, что корабль был уничтожен, но мы не
знаем, так ли это. Даже если и так, за двести лет обломки разлетелись бы
далеко друг от друга. Может, некоторые из них находились недалеко от
капсулы, но их не заметили. В космосе так бывает. Если предмет не отражает
света, вы его не разглядите.
- Вы думаете, команда могла догадаться о том, что произошло с
Блейком, заморозить его и, сунув в капсулу, катапультировать в
пространство? Что это была единственная возможность избавиться от него, не
замарав рук?
- Не знаю, сэр. У нас слишком широкий простор для догадок, и мы не
способны с уверенностью определить, какая из них верна. Если команда
поступила так, как вы сказали, и избавилась от Блейка, почему тогда не
вернулся корабль? Объяснив одно, вы тут же сталкиваетесь с необходимостью
объяснить что-то другое, а потом, возможно, и третье, и четвертое...
По-моему, это безнадежное дело.
Уинстон прекратил вышагивать по комнате, вернулся к столу и сел в
кресло. Он протянул руку к аппарату связи:
- Как звали человека, дававшего показания?
- Люкас. Доктор Люкас. Имени не помню. Оно должно быть в газетах.
Оператор на коммутаторе наверняка знает его.
- По-моему, стоит пригласить сюда и сенаторов, если они смогут
прийти. Гортон. Чандлер Гортон. А кто второй?
- Соломон Стоун.
- Хорошо, - сказал Уинстон. - Посмотрим, что они об этом думают. Они
и Люкас.
- И Космическую Службу, сэр?
- Нет. Не сейчас. Сначала надо узнать побольше, а уж потом
связываться с Космослужбой.
14
Щебенка предательски осыпалась под лапами Охотника, словно не желая
пускать его к пещере, но все же ему удалось подняться и втиснуться в щель,
а затем и повернуться головой к выходу.
Теперь, когда его бока и спина были защищены, он впервые ощутил себя
более или менее в безопасности, при этом отдавая себе отчет, что
безопасность его - всего лишь иллюзия. Вполне вероятно, даже сейчас
обитатели этой планеты продолжают охоту за ним, и тогда очень скоро они
начнут прочесывать этот район. Ведь то металлическое создание - оно
наверняка заметило его и неспроста бросилось за ним, рассекая воздух и
высвечивая его горящими глазами. От воспоминания о том, как он едва успел
укрыться за деревьями, Охотника передернуло. Всего несколько футов
отделяло его от страшного существа, еще немного - и оно задавило бы его.
Он приказал телу расслабиться.
Его разум отправился на разведку, выискивая, собирая, проверяя
информацию. Да, на планете существовала жизнь, и ее было куда больше, чем
можно ожидать. Жизнь на уровне крошечных неподвижных организмов, не
наделенных разумом, все действия которых сводились к факту существования.
Были и маленькие носители разума - подвижные, суетливые, настороженные, -
интеллект этот оказался настолько слабым и бесплодным, что сознание их
практически не поднималось над осмыслением собственной жизни и угрожающих
ей опасностей. Одно из существ, жуткое, злобное и очень голодное, кого-то
искало, охотилось, подталкиваемое красной волной убийства, пульсирующей у
него в мозгу. Три других существа забились вместе в одно укрытие, и по
ощущению довольства, уюта и теплоты, исходящему от них, было ясно, что
укрытие вполне надежно и удобно. И еще другие существа, и еще, и еще...
Это была жизнь, и некоторые формы ее обладали разумом. Но ничего похожего
на то резкое, яркое и пугающее ощущение, которое вызывали существа,
обитающие в наземных пещерах.
Запущенная планета, подумал Охотник, переполненная жизнью, водой,
растительностью, со слишком плотным и тяжелым воздухом и чересчур жарким
климатом. Мир, где нет ни покоя, ни безопасности, одно из тех мест, где
постоянно надо держать наготове все чувства и где, несмотря на это,
неизвестная опасность может проскользнуть через все заслоны и схватить
тебя за горло. Приглушенно стонали деревья, и, вслушиваясь в эти звуки,
Охотник не мог понять, от чего исходит стон. И, лежа в пещере и размышляя,
он понял, что звук этот - шуршание листьев и скрежет ветвей, а сами
деревья не способны издавать звуки, что деревья и прочая растительность на
этой планете, называемой Землей, наделены жизнью, но не разумом и
чувствами. И что пещеры были постройками, и что люди объединялись не в
племена, а в ячейки по признакам пола, именуемые семьями, и что постройка,
в которой живет семья, называется домом.
Информация нахлынула на него, словно цунами, сомкнулась над ним, и,
на миг поддавшись панике, он вдруг почувствовал, что тонет в ней, но
напрягся, рванулся вверх - и волна исчезла. Однако в его разуме осталось
все знание о планете, каждый бит информации, которой владел Оборотень.
- Извини, - сказал Оборотень. - Следовало бы передать тебе все
постепенно, чтобы ты ознакомился с данными и попробовал их
классифицировать, но у меня не было времени. Пришлось дать тебе все сразу.
Теперь это все твое.
Охотник окинул приобретенное знание оценивающим взглядом и
содрогнулся при виде горы перемешавшихся, перепугавшихся между собой
данных.
- Многие из них устарели, - сказал Оборотень. - Многого не знаю и я
сам. Сведения о планете, которые ты получил, состоят из того, что я знал
двести лет назад, и узнанного после возвращения. Мне хочется, чтобы ты
обязательно помнил: информацию эту нельзя считать исчерпывающей, а часть
ее сегодня может оказаться просто бесполезной.
Охотник сел на каменный пол пещеры и еще раз прощупал темноту леса,
подтянул, подправил сигнальную сеть, которую он развесил во всех
направлениях.
Отчаяние охватило его. Тоска по родной планете со снежными и
песчаными дюнами, на которую нет возврата. И, возможно, никогда не будет.
Он обречен жить здесь, в этом хаосе жизни и опасностей, не зная, куда идти
и что делать. Преследуемый доминирующим видом жизни на планете, видом, как
выяснилось, куда более опасным, чем можно предположить. Существами
коварными, безжалостными, нелогичными, отягощенными ненавистью, страхом и
алчностью.
- Оборотень, - позвал он, - а что стало с тем моим телом, в котором я
жил до того, как пришли вы, люди? Я помню, вы захватили его. Что вы с ним
сделали?
- При чем здесь я? Я его не ловил. И ничего с ним не делал.
- Не надо со мной играть в вашу человеческую казуистику. Пусть не ты,
не ты лично, и все же...
- Охотник, - сказал Мыслитель. - Мы все втроем в одной ловушке, если
это можно считать ловушкой. Я склонен думать, что мы оказались в
уникальной ситуации, которая, не исключено, обернется для нас выигрышем. У
нас одно тело, а наши разумы так близки, как не были никогда близки другие
разумы. И нам нельзя ссориться: между нами не должно быть разногласий, мы
просто не можем себе их позволить. Мы должны установить между собой
гармонию. И если есть какие-то разногласия, их надо устранить немедленно,
чтобы они не дали о себе знать потом.
- Именно это, - сказал Охотник, - я и делаю. Выясняю то, что меня
беспокоит. Что стало с тем первым мной?
- То первое тело, - ответил Оборотень, - подверглось биологическому
анализу. Его исследовали, разложив на молекулы. Собрать его обратно
невозможно.
- Другими словами, вы меня убили.
- Если ты предпочитаешь это слово.
- И Мыслителя?
- И Мыслителя тоже. Его первым.
- Мыслитель, - обратился Охотник, - и ты это принимаешь?
- У меня нет готового ответа. Я должен обдумать. Естественно,
совершенное над личностью насилие должно вызывать неприятие. Однако я
склонен рассматривать случившееся скорее как преображение, чем насилие.
Если б со мной не произошло того, что произошло, я бы никогда не смог
оказаться в твоем теле или соприкоснуться с твоим разумом. И твое знание,
собранное со звезд, миновало бы меня, и это было бы прискорбно, поскольку
ничего из него мне не было известно. А теперь давай возьмем тебя. Если бы
люди не сделали с тобой того, что сделали, ты никогда не познал бы
значения картин, которые наблюдал там, на звездах. Ты просто продолжал бы
собирать их и наслаждаться ими и никогда, может быть, не задумывался бы
над ними. Я не могу представить себе ничего более трагичного - быть на
пороге великой тайны и даже не задуматься над ней.
- Я не уверен, - сказал Охотник, - что предпочел бы тайну чуду.
- Неужели тебя не увлекает необычность ситуации? - спросил Мыслитель.
- Мы трое - вместе. Три существа, столь разные, столь непохожие друг на
друга. Ты, Охотник, буян и разбойник, коварный, хитроумный Оборотень и
я...
- И ты, - добавил Охотник, - всезнающий, дальновидный...
- Правдоискатель, - закончил Мыслитель, - я только собирался сказать
это.
- Если кому-то из вас будет легче, - сказал Оборотень, - я готов
принести извинения за человеческую расу. Во многих отношениях люди мне
нравятся не больше, чем вам.
- И правильно, - согласился Мыслитель. - Потому что ты не человек. Ты
нечто, созданное людьми, ты агент человеческой расы.
- И все-таки, - возразил Оборотень, - надо же быть кем-то. Лучше я
буду человеком, чем совсем никем. Одиночество невыносимо.
- Ты не одинок, - сказал Мыслитель. - Теперь нас трое.
- Все равно, - упрямился Оборотень, - я настаиваю на том, что я
человек.
- Я не понимаю, - сказал Мыслитель.
- А я, кажется, понимаю, - сказал Охотник. - Там, в больнице, я
почувствовал что-то такое, чего не ощущал никогда прежде, чего
давным-давно не испытывал ни один Охотник. Гордость расы и, более того,
боевой дух расы, который был запрятан так глубоко во мне, что я о нем даже
не подозревал. Мне кажется, Оборотень, что некогда моя раса была такой же
задиристой, как твоя сегодня. Принадлежностью к такой расе надо гордиться.
Она дает силу, осанку и в значительной мере самоуважение. Это нечто такое,
чего Мыслителю и его виду никогда не ощутить.
- Моя гордость, если я таковой обладаю, - отозвался Мыслитель, -
наверное, другого рода и проистекает из других мотивов. Но я ни в коей
степени не исключаю существования множества видов гордости.
Охотник вдруг обратил свое внимание на склон и на лес, встревоженный
запахом опасности, которая проскользнула через расставленную им сигнальную
сеть.
- Тихо! - приказал он.
Где-то вдалеке он уловил едва слышные сигналы и сосредоточился на
них. Шли трое, три человека, затем их стало больше - целая шеренга людей
прочесывала лес. И насчет того, что они ищут, сомневаться не приходилось.
Он перехватил размытые закраины их перекатывающихся волнами мыслей:
люди были напуганы, но полны ярости и отвращения, усиленного ненавистью.
Помимо злости и ненависти, их подгонял азарт погони, странное, дикое
возбуждение, которое заставляло их искать существо, ставшее причиной
страха, - искать, чтобы найти и убить.
Охотник напряг тело и приподнялся, чтобы броситься прочь от пещеры.
Есть только один способ спастись от этих людей, подумал он, - бежать,
бежать, бежать.
- Подожди, - сказал Мыслитель.
- Сейчас они будут здесь.
- Не спеши. Они идут медленно. Возможно, есть лучшее решение. Нельзя
убегать вечно. Одну ошибку мы уже сделали. Другой быть не должно.
- О какой ошибке ты говоришь?
- Нам не следовало бы превращаться в тебя. Надо было оставаться
Оборотнем. Мы превратились, поддавшись слепому страху.
- Но мы тогда не знали. Увидели опасность и среагировали. Нам
угрожали...
- Я мог что-нибудь придумать, - сказал Оборотень. - Но, может быть,
так лучше. Меня уже подозревали. И наверняка установили бы за мной
наблюдение. Или заперли бы. А так мы, по крайней мере, на свободе.
- Если будем и дальше убегать, - возразил Мыслитель, - нас хватит
ненадолго. Их слишком много - слишком много на этой планете. От всех не
спрятаться. Невозможно уклониться от всех и каждого. Математически шансы
так малы, что на них не стоит рассчитывать.
- У тебя есть какая-то идея? - спросил Охотник.
- Предлагаю превратиться в меня. Я могу стать бугром или чем-то
незаметным, например камнем в этой пещере. Когда они заглянут сюда, то
ничего необычного не увидят.
- Погоди-ка, - сказал Оборотень, - идея неплохая, но могут возникнуть
осложнения.
- Проблемы?
- Ты должен был бы уже разобраться. Не проблемы, а проблема. Климат
планеты. Для Охотника здесь слишком жарко. Для тебя будет слишком холодно.
- Холод - это недостаток тепла?
- Да.
- Недостаток энергии?
- Правильно.
- Трудно сразу запомнить все термины, - сказал Мыслитель. - Все надо
разложить по мысленным полочкам, усвоить разумом. Однако я могу выдержать
немного холода. А ради общего дела постараюсь выдержать много холода.
- Дело не в том, выдержишь ты или нет. Конечно, ты можешь выдержать.
Но для этого тебе потребуется огромное количество энергии.
- Когда в тот раз я возник в доме...
- Ты мог воспользоваться энергоснабжением дома. Здесь же энергию
брать неоткуда, разве что из атмосферного тепла. Но и его становится все
меньше и меньше, так как солнце давно село. Тебе придется рассчитывать на
энергию тела. Внешних источников нет.
- Теперь понятно, - сказал Мыслитель. - Но ведь я могу принять такую
форму, которая позволит сэкономить энергию тела. Я могу удержать ее. При
превращении вся энергия, которая сейчас останется в теле, перейдет ко мне?
- Думаю, что да. Какая-то часть энергии уходит на само
перевоплощение, но, мне кажется, небольшая.
- Как ты себя чувствуешь, Охотник?
- Мне жарко.
- Я не о том. Ты не устал? Не испытываешь нехватку энергии?
- Нет.
- Будем ждать, - объявил Мыслитель, - пока они не подойдут почти
вплотную. Затем превращаемся в меня, а я становлюсь ничем или почти ничем.
Бесформенным комом. Лучше всего было бы растечься по стенам пещеры тонкой
оболочкой. Но при такой форме я потрачу слишком много энергии.
- Они могут не заметить пещеру, - возразил Оборотень. - Могут пройти
мимо.
- Нельзя рисковать, - сказал Мыслитель. - Я буду собой не дольше, чем
это нам необходимо. Как только они пройдут, мы совершим обратное
превращение. Если ты не ошибся в своих оценках.
- Попробуй, просчитай сам, - предложил Оборотень. - Все данные я тебе
передал. А физику и химию ты знаешь не хуже меня.
- Данными я, может быть, владею, Оборотень. Но не навыком
использовать их. Ни твоим образом мышления, ни твоей способностью к
математике, ни твоим умением так быстро схватывать универсальные принципы.
- Прекращайте болтовню, - нетерпеливо оборвал их Охотник. - Давайте
решать, что нам делать. Они проходят, и мы превращаемся обратно в меня.
- Нет, - возразил Оборотень, - в меня.
- Но у тебя же нет одежды.
- Здесь это не играет роли.
- А ноги? Тебе нужна обувь. Кругом острые камни и палки. И потом,
твои глаза не приспособлены к темноте.
- Они совсем близко, - предупредил Мыслитель.
- Ты прав, - сказал Охотник. - Они спускаются сюда.
До начала ее любимой трехмерной программы оставалось пятнадцать
минут. Элин дожидалась ее целый день, потому что Вашингтон наскучил ей.
Элин уже не терпелось вернуться поскорее в старый каменный дом среди
холмов Вирджинии.
Она села, взяла журнал и принялась бесцельно листать его, когда вошел
сенатор.
- Чем занималась сегодня? - спросил он.
- Какое-то время следила за ходом слушаний.
- Неплохой спектакль?
- Очень интересно. Не пойму только, зачем ты извлек на свет это дело
двухсотлетней давности.
Он усмехнулся:
- Ну, наверное, отчасти для того, чтобы встряхнуть Стоуна. Я не могу
смотреть на его физиономию. Думал, у него глаза лопнут.
- Он почти все время только и делал, что сидел и сверкал ими, -
сказала Элин. - Ты, я полагаю, доказывал, что биоинженерия - вовсе не
такая новая штука, как считает большинство людей.
Он сел в кресло, взял газету и взглянул на яркие заголовки.
- Да, - ответил он. - И еще я доказывал, что биоинженерия возможна,
что она уже применялась, и довольно искусно, два столетия назад. И что,
однажды с испугу забросив ее, мы не должны трусить снова. Подумать только,
сколько времени мы потеряли - двести лет! У меня есть и другие свидетели,
которые достаточно убедительно подчеркнут это обстоятельство.
Он встряхнул газету, расправляя ее, и принялся за чтение.
- Мать улетела благополучно? - спросил он.
- Да, самолет поднялся незадолго до полудня.
- На сей раз Рим, не так ли? Что там, кино, поэзия?
- Кинофестиваль. Кто-то отыскал старые фильмы, конца двадцатого века,
кажется.
Сенатор вздохнул.
- Твоя мать - умная женщина, - сказал он. - И способна оценить такие
вещи, а я, боюсь, нет. Она говорила, что возьмет тебя с собой. Возможно,
тебе было бы интересно посмотреть Рим.
- Ты же знаешь, что мне это не интересно, - ответила она. - Ты просто
старый жулик: притворяешься, будто тебе нравится то, что любит мама, но
тебе нет до этого никакого дела.
- Наверное, ты права, - согласился сенатор. - Что там по трехмернику?
Может, я втиснусь в будку вместе с тобой?
- Тебе отлично известно, что места там вдоволь. Милости прошу. Я жду
Горацио Элджера. Минут через десять начнется.
- Горацио Элджер? Что это такое?
- Ты бы, наверное, назвал это сериалом. Он никогда не кончается.
Горацио Элджер - тот, кто его сочинил. Он написал много книг, давно, в
первой половине двадцатого века, а может быть, еще раньше. Тогдашние
критики считали, что это дрянные книжки, и, наверное, так оно и было. Но
их читало множество людей, и, по-видимому, книги вызывали у них какой-то
отклик. В них говорилось, как бедный парень разбогател, хотя все было
против него.
- По-моему, пошлятина, - сказал сенатор.
- Вероятно. Но режиссеры и сценаристы взяли эти дрянные книжки и
превратили в документ общественной жизни, вплетя в историю немало сатиры.
Они чудесно воссоздали фон; декорации в большинстве своем относятся, я
думаю, к концу девятнадцатого или началу двадцатого века. И не только
предметный фон, но и социальный, и нравственный... Это были времена
варварства, ты знаешь? В фильме человек попадает в такие положения, что
кровь стынет...
Послышался гудок телефона, и видеоканал заморгал. Поднявшись с
кресла, сенатор пересек комнату, а Элин устроилась поудобнее. Еще пять
минут, и начнется передача. Хорошо, что сенатор будет смотреть с нею
вместе. Она надеялась, что его не отвлекут какие-нибудь события, вроде
этого телефонного звонка к примеру. Она листала журнал. За спиной у нее
приглушенно звучали голоса собеседников.
- Я должен ненадолго уйти, - сказал, возвращаясь, сенатор.
- Горацио пропустишь.
Он покачал головой:
- В другой раз посмотрю. Звонил Эд Уинстон из Сент-Барнабаса.
- Из больницы? Что-то стряслось?
- Никто не болен, если ты об этом. Но Уинстон, похоже, в
расстройстве. Говорит, надо встретиться. Не пожелал ввести меня в курс по
телефону.
- Ты там недолго? Возвращайся пораньше. Тебе надо выспаться: эти
слушания...
- Постараюсь, - сказал он.
Элин проводила его до двери, помогла надеть плащ и вернулась в
гостиную.
Больница, подумала она. Услышанное пришлось ей не по нраву: какое
отношение мог иметь сенатор к больнице? При мысли о больнице она всегда
чувствовала себя не в своей тарелке. Не далее как сегодня Элин была в этой
самой лечебнице. Она и не хотела туда, но теперь радовалась, что сходила.
Бедняге Блейку действительно нелегко, думала она. Не знать, кто ты такой,
не знать, что ты такое...
Она вошла в будку трехмерника и села в кресло; впереди и по бокам
поблескивал вогнутый экран. Элин нажала кнопки, повернула диск, и экран
заморгал, нагреваясь.
Странно, как это мать восторгается старинными фильмами, - плоскими,
лишенными объема изображениями? И хуже всего, уныло подумала она, что
люди, которые прикидываются, будто видят в старом какие-то великие
ценности, в то же время выказывают притворное презрение к новейшим
развлечениям, заявляя, что в них-де нет никакого искусства. Быть может,
спустя несколько веков, когда разовьются новые формы развлечений,
трехмерник тоже переживет свое второе рождение - как древнее искусство,
которое недооценивали в пору его расцвета.
Экран перестал мигать, и Элин "очутилась" на улице в центре города.
"...Никто пока не может предложить какое-либо объяснение тому, что
произошло здесь менее часа назад, - услышала она чей-то голос. - Поступают
противоречивые сообщения, но до сих пор нет двух полностью совпадающих
версий. Больница начинает успокаиваться, но в течение некоторого времени
здесь царил кавардак. Сообщают, что один пациент пропал, но э
...Закладка в соц.сетях
