Жанр: Электронное издание
shestoet
...зы. Начну с того, что
результаты превзошли все ожидания, возлагаемые на эксперимент и на вас
в том числе нашими учеными-социологами — это, по крайней мере, я уже
могу утверждать, даже не зная окончательных выводов Совета. Вам ведь,
кажется, не сообщали о цели эксперимента?
— Нет, почему же, сообщали, — возразил я. — Изучение реакции
среднего жителя Земли на шестое чувство, или телепатию.
Евграф Юрьевич снисходительно улыбнулся и махнул рукой.
— Да нет, это только частная, побочная цель. Главная же цель --
это выяснение способности и готовности земного человечества к контакту
с высокоразвитыми внеземными цивилизациями. Верно, эта способность
изучалась на примере типичного представителя земного жителя, то есть
вас, уважаемый коллега, но истинный смысл эксперимента до вас, как я
теперь убедился, доведен не был. Что ж, может это и правильно... Так
вот, большинство наших ученых склонялось к мысли, что ваши вечные
земные дрязги, войны, социальные потрясения и сравнительно низкий
уровень жизни поглощает всю энергию землян и отвращает ваши взоры от
Космоса. Другими словами, ваша готовность к вступлению в контакт с нами
или с кем-либо еще очень невелика, и причина здесь не в отсталости
ваших технических средств и всей науки в целом, — нет, причина кроется
в неготовности вашего самосознания к мирному — я повторяю: мирному! --
сотрудничеству с иными мирами. Вы все еще "играете в войну", словно
драчливые мальчишки, вы еще не доросли до разумной, созидательной
деятельности в масштабах Галактики, ваш ум еще молод и незрел, как ум
десятилетнего ребенка. Так наши ученые считали до эксперимента.
Эксперименту надлежало подтвердить эту точку зрения, чтобы на многие
тысячи и десятки тысяч лет отложить попытку войти в контакт с вашим
человечеством. Ваша реакция на способность проникать в мысли
посторонних людей должна была окончательно убедить тех немногих
сторонников контакта с вами в низменности помыслов среднего жителя
Земли, а, значит, и всей массы землян в целом. Но прогнозы ученых, к
полнейшей их неожиданности, оказались неверны — по крайней мере, мне
кажется, что неверны. Вам суждено было нарушить все их планы.
— Мне? — спросил я, не потеряв пока еще способности удивляться.
— Поверьте, я не хотел.
Шеф поморщился и поднял ладонь кверху, пресекая поток моих еще не
высказанных мыслей.
— Минуточку, Николай Николаевич, я еще не кончил. Так вот,
сначала эксперимент никоим образом не выходил за рамки, ему
предсказанные, но с некоторого момента он свернул круто в сторону,
нарушая тем самым все прогнозы ученых мужей. Но давайте по порядку. На
следующий день после вашего прибытия на Землю вы, как того и следовало
ожидать, поспешили дать волю своей новой способности. Сначала дома,
потом на работе, а к концу дня — и в метро, вы взахлеб зачитывались
чужими мыслями. Так продолжалось несколько дней. Вреда вы этим никому
не приносили, но и пользы, надо сказать, тоже — вы щекотали себе
нервы, упивались властью над людьми, — словом, использовали дар
телепатии в чисто эгоистических целях. Собственно, на такой эффект и
рассчитывали наши специалисты-социологи, вы вели себя именно так, как и
должны были вести себя в данных условиях. Пожалуй, сюда же можно
отнести и вашу авантюру с шахматами: если бы я вовремя не вмешался,
неизвестно еще, чем бы она кончилась. Но вот судьба заносит вас на
Авиамоторную — и с этого момента начинается цепь событий, нами
совершенно не ожидаемых. Поверьте, во всей этой неприглядной истории с
майором Прониным нет ни самой малейшей доли нашего участия, наоборот,
мы всячески пытались предостеречь вас от впутывания в уголовное дело --
помните стаю верблюдов? все того же фантома в морковном свитере,
который через каждые сто метров "погибал" под колесами вашего
"москвича"? С органами лучше не связываться, мы это уже давно поняли, и
именно поэтому боялись, что вас придется вытаскивать из какой-нибудь
скверной истории, в которую вы наверняка влезете, а активное
вмешательство всегда для нас нежелательно. Но вместо того, чтобы
спасать вас, вы сами спасли — и кого же? — нашего ценнейшего
сотрудника! Ну, если не спасли, то, по крайней мере, очень помогли. И
что самое главное, вы сделали это сами, в открытую вступили в схватку с
негодяем, взвалили на свои плечи часть его работы — и победили его!
Причем, старались вы не для конкретного человека — Мокроносов был вам
глубоко антипатичен, — а во имя идеи, во имя справедливости, во имя
торжества добра, наконец. Это смелый, отчаянный шаг, ни в какое
сравнение не идущий с тем сумасбродным поступком, за который вы вполне
заслуженно заработали фингал под глазом. Вы столь безрассудно бросились
выяснять отношения с тремя молодчиками, что нам спешно пришлось
высылать нашего бравого сержанта вам на помощь. Не знаю, чем бы это для
вас кончилось, если бы он не прибыл вовремя. Ну да Бог с ним, с
фингалом, разговор сейчас о другом. Вернемся к истории с убийством.
Ваше поведение в ней настолько поразило наших ученых, смешало все их
карты, поставило в тупик, что первая мысль, которая пришла в их головы,
была: а не ошиблись ли мы с выбором кандидатуры? Но потом наиболее
трезвые и оптимистически настроенные головы предложили иной вариант
ответа: ошибка не в кандидатуре, ошибка во всем земном человечестве.
Проверили ваши данные, характеристики, показатели и пришли к выводу,
что да, все верно, вы — средний житель Земли, типаж, каких тысячи,
миллионы. Конечно, легче ошибиться в одном человеке, чем во всем
человечестве, но здесь, по-моему, ошибка именно второго рода. Я еще раз
повторяю, дорогой Николай Николаевич, это всего лишь мое собственное
мнение, в основе которого лежит мое длительное знакомство с вами,
непосредственное участие в эксперименте, а также быстрый и
своевременный анализ промежуточных результатов проводимого опыта. Лично
мне кажется, что ваше поведение должно в корне изменить представление
наших правителей о степени готовности земного человечества к
межпланетным контактам с высокоразвитыми внеземными цивилизациями. И я
очень надеюсь, что когда-нибудь мы с вами встретимся открыто, на
равных, но уже как представители равных миров, как друзья, как
сотрудники. Да-да, Николай Николаевич, как сотрудники, ибо космический
контакт — это всегда сотрудничество, сотрудничество мирное, во благо
обеих сторон. Теперь вы поняли, что на вас лежит, вернее — лежала,
ответственность за судьбы всего человечества? Вот так-то, Николай
Николаевич, уважаемый мой коллега.
Он снова взглянул на часы, покачал головой и подошел к прибору,
который все также продолжал стоять на столе. И пока он возился с ним,
что-то там крутил, настраивал и переключал, а Мокроносов всячески
помогал ему, я сидел, до глубины души пораженный и чувствовал себя так,
словно вот-вот должен проснуться, но сон никак не кончается, все
тянется, тянется, тянется — до бесконечности, и я знаю, что это сон,
что все это неправда, что вот сейчас я проснусь и вздохну с
облегчением, — но проснуться не в состоянии.
Стоеросов по-свойски разгуливал по комнате и свистел что-то из
"Машины времени", а тетя Клава с усердием листала иллюстрированный
журнал "UFO" (вот что значит работать в "Союзпечати"!). Но вот она
что-то обнаружила, аккуратно разгладила страницу рукой, подняла на меня
хитрые глаза и ласково так поманила пальчиком.
— Иди сюда, соседушко, — пропела она ангельским голоском, --
покажу кое-что... Узнаешь? — спросила она, когда я приблизился.
Фотография была во всю страницу, но качество оставляло желать
лучшего. На фоне сумеречного, предвечернего неба вырисовывались
нечеткие контуры НЛО. Неясная тревога заставила меня напрячь зрение и
приглядеться повнимательнее. Что-то очень смутное, знакомое, недавнее
виделось мне в этом летающем объекте. Ну так и есть! Это же арнольдова
колымага! Надо же, уже в американский журнал угодила!
— Узнал, узнал, голубчик, — удовлетворенно хмыкнула тетя Клава.
— Вот что, соседушко, бери его себе на память, весь журнал бери. Да
бери, не стесняйся, мне он все равно ни к чему.
— Большое спасибо, тетя Клава, — искренне поблагодарил я ее,
бережно принимая журнал из ее рук.
— Так, — произнес наконец Евграф Юрьевич, заканчивая возню у
стола, — все готово, Николай Николаевич. Сейчас мы подключим к вашей
голове сеть электродов, вы уснете, а когда проснетесь, все, касающееся
вашего посещения Большого Колеса, эксперимента и всевозможных контактов
с нами, включая и сегодняшний разговор, исчезнет из вашей памяти
навсегда. Попутно мы лишим вас шестого чувства — телепатии. Это совсем
не больно. Вам когда-нибудь делали энцефалограмму? Ну так вот это почти
то же самое. Готовы?
Вопрос был адресован Мокроносову. Тот в последний раз чем-то
щелкнул в приборе, смахнул рукавом пыль с блестящей верхней панели и
поднял на шефа глаза.
— Готов.
— Вы, Николай Николаевич?
Я кивнул.
— Тогда прошу к столу.
Сержант Стоеросов предупредительно пододвинул к столу мое кресло,
меня бережно усадили в него, Евграф Юрьевич одарил меня столь редкой на
его устах улыбкой, желая, видимо, подбодрить и успокоить, потом
холодные металлические электроды облепили мою голову, провода обвили ее
электрической паутиной, что-то зажужжало, загудело, замигало... Почти
тотчас же я стал проваливаться в небытие, теряя чувство реальности,
освобождаясь от телесных оков, уносясь в бесконечность... Но прежде чем
забыться, я услышал голоса — раздраженный Евграфа Юрьевича и
испуганно-виноватый Мокроносова.
— Где восьмой электрод?
— Клянусь, был здесь!
— Вы что, не видите, что его здесь нет?
— Ума не приложу, куда он мог задеваться...
— Вы за это ответите... Растяпа! Кто отвечает за комплектность
прибора?
— Я...
— Вам известна схема? На какую функцию головного мозга направлено
действие восьмого электрода?
Ответ Мокроносова я уже не слышал...
Глава последняя
Очнулся я от вспышки. В глаза брызнул яркий свет и стал жечь их
сквозь смеженные веки. Электрод... кажется, восьмой. Да-да, что-то в
этом роде... Нет, не помню. Что они там со мной делают? Что-то с
памятью... Я открыл глаза и тут же снова зажмурил их.
Утреннее солнце, только что выглянувшее из-за тучи, настойчиво
било в лицо. Я окончательно проснулся и сел.
Было семь часов. Небо пылало сквозь незашторенное окно и слепило
меня своей чистотой, безоблачностью (последняя туча стремительно
растворилась) и бездонной голубизной. Комната была пуста — ни ночных
посетителей, ни инопланетного прибора на столе. Я сидел в кресле, лицом
к окну: похоже, что я провел ночь в таком положении. Ныла спина,
затекли ноги, но голова была ясная, на душе чувствовалась легкость,
желание вскочить и тут же приняться за работу — все равно, какую.
Я встал и прошелся по комнате. Воскресенье. Жена у сестры, Васька
у друга, гуляет на проводах (хоть позвонил бы!) — к вечеру вряд ли
объявится.
Под ногой что-то звякнуло и покатилось по полу. Я нагнулся и
поднял небольшой металлический цилиндр ярко-желтого цвета и почти
невесомый. Сначала его вид вызвал во мне лишь недоумение и немой
вопрос, но потом до меня дошло: вот он — пропавший электрод! Я сунул
его в карман, отправился на кухню, сварил кофе, выпил его, позвонил
жене в Коровино-Ховрино (или Химки-Фуниково?), успокоился при звуке ее
голоса, потом включил приемник — и только тогда словно пелена
прорвалась в моем сознании.
Память! Что с моей памятью? Мне было обещано, что по окончании
эксперимента моя память полностью очистится от информации, так или
иначе связанной с моим полетом на Большое Колесо и контактом с далекими
его обитателями. Но я ничего не забыл! Я все помнил, также отчетливо и
ясно, как вчера, позавчера, неделю назад, и никакого перехода в свое
новое состояние я не ощущал. Может, вчерашний визит эмиссаров
таинственного Центра был всего лишь сном? Да нет, это не сон — в
кармане явственно прощупывался восьмой электрод. Так в чем же дело? В
памяти вдруг всплыла последняя фраза моего инопланетного шефа: "На
какую функцию головного мозга направлено действие восьмого электрода?"
Да на память, черт возьми, на память же! Не знаю, поняли ли это
вчерашние визитеры — а у меня были все основания полагать, что не
поняли, — но я это понял вдруг со всей отчетливостью. Эксперимент
окончен — но память о нем осталась со мной.
Мне стало душно. Я настежь открыл окно, и в комнату тотчас
ворвался шум начинающегося дня — дня прекрасного, солнечного, ясного,
теплого. Вчерашний дождь умыл его, снял слой пыли с листьев и травы,
зажег желтые огоньки сотен и сотен одуванчиков на строго очерченных
парапетами газонах, наполнил мир сочными красками, усилив контрасты,
смыв бледность, серость и скуку. Воздух стал прозрачным, легким и
звонким от веселого щебета жизнерадостных пичуг. Жизнь прекрасна! --
слышалось мне отовсюду. Да, конечно, но... — в общем-то соглашался я,
тут же вспомнив вчерашний инцидент в темном переулке. Взглянув в
зеркало, я первым делом увидел лиловый лоснящийся фингал под правым
глазом — и тут же заныло левое плечо, да заскрипели, застонали старые,
намятые сапожищами Дэна, ребра. Может быть она и прекрасна, — подвел я
черту, — но не всегда. Бывают, надо сказать, моменты... Но сейчас,
спору нет, она поистине прекрасна. Кстати, как мне теперь вести себя с
Евграфом Юрьевичем? С тетей Клавой? Должно ли что-то меняться в наших
отношениях? Или делать вид, что я действительно все забыл? Да нет, они
живо прочтут мои мысли и выявят мою игру. Ладно, завтра видно будет, а
пока...
Маша приехала только к вечеру — уставшая, довольная и с двумя
сумками покупок. А Васька-стервец в этот день так и не объявился.
В понедельник на работу я опоздал, так как все утро замазывал
синяк под глазом жениной крем-пудрой, но синяк — на то он и зовется
"фонарем" — светил также ярко сквозь трехмиллиметровый слой косметики,
как и без оной. Плюнув с досады, я стер пудру с лица носовым платком и
помчался на работу.
Неожиданности начались с самого порога нашей лаборатории. В
дальнем правом углу, где обычно сидел Евграф Юрьевич, меня встретил
колючий, начальственно-недовольный взгляд карьериста Балбесова. У меня
похолодело на душе.
— Изволите опаздывать, Николай Николаевич. Нехорошо-с. Хотелось
бы знать причину, — подчеркнуто вежливо, но с явной ехиднцей и
издевкой проблеял карьерист.
— А тебе-то что за дело? — огрызнулся я и сел на свое место.
Петя-Петушок уважительно, со знанием дела, оценивал мой синяк. — Где
шеф-то?
Вопрос был обращен в пустоту — и та тут же отозвалась страстным,
взволнованным шепотом Тамары Андреевны.
— Тут такое, такое случилось! — верещала она, захлебываясь в
собственных словах. — Евграфа Юрьевича вызвали в Америку, он,
оказывается, звезду открыл, или какую-то там планету, у него дома
подпольная обсерватория обнаружилась, за ним сам президент какой-то там
ассоциации из самих Штатов прилетал, все хвалил, хлопал по плечу и
сулил эти, как их, — доллары! — говорит, миллиарда полтора, больше
пока не можем, а вот месяца эдак через три еще столько же подкинем. Я
уже и нашатырь нюхала, да все никак не приду в себя. Ой, что же теперь
будет!..
Она охала, ахала, причитала по-бабьи и, действительно, что-то
нюхала. А я открыл рот от изумления и сидел, ровным счетом ничего не
понимая. Одно только до меня дошло со всей ясностью: Евграф Юрьевич с
нами больше работать не будет.
Чуть позже я узнал все. Совершенно случайно (случайно ли?)
выяснилось, что у Евграфа Юрьевича есть тайная страсть, вернее --
хобби: наблюдать в телескоп собственной конструкции за звездами. Причем
выяснилось это почему-то сперва в Америке, и не просто в Америке, а в
самой НАСА — и тут же, в тот же день объявился у Евграфа Юрьевича
дома, в его подпольной обсерватории ответственный представитель этой
крупнейшей в мире научной организации по изучению Космоса и явлений, с
ним связанных. Американец сразу же обратил внимание на телескоп,
признал его уникальность и неповторимость и без лишних слов увез моего
бывшего шефа в Штаты. Поговаривали, что Евграф Юрьевич согласился на
это похищение безропотно и с готовностью.
Все это было столь неожиданно, что я поначалу и думать забыл о
Балбесове. И только лишь после того, как его ученый торс несколько раз
проплыл мимо моего стола, по-петушиному выпятив грудь и по-хозяйски
расправив плечи, я вдруг осознал, что в лаборатории грядут перемены, и
первая из них — назначение нового завлаба. До меня постепенно стал
доходить смысл происходящей метаморфозы в поведении Балбесова; он явно
мнил себя преемником Евграфа Юрьевича. Этим, пожалуй, объяснялось и его
перебазирование на самое престижное место в помещении — стол бывшего
шефа, и его тон по отношению ко мне, и легкий подхалимаш Пети-Петушка
по отношению к нему, и нервное похихикивание Тамары Андреевны. Неся
перед собой плотно обтянутое подтяжками брюшко, кандидат в новые шефы
властно пошагивал по помещению и упражнялся в начальственном
красноречии:
— Бардак, сущий бардак! Работать никто не хочет, на работу
опаздывают (это явный намек на меня), саботируют (это — на
Петю-Петушка), целыми днями пропадают невесть где (а это — на Тамару
Андреевну), и в результате — полный развал, к концу месяца — авралы,
неоправданно завышенные премии. Нет, надо все менять, так работать
нельзя. Вот у тебя, — он ткнул пальцем в физиономию Пети-Петушка, --
что это в ушах торчит? Вынь! А вы, Николай Николаевич, почему в таком
виде? Что это вы себе позволяете? Какой пример молодежи подаете?
Посмотрите...
Но он не успел закончить — в комнату вошел Вермишелев Антон
Игнатьевич — наш начальник отдела и самый главный шеф.
— Доброе утро, товарищи, — произнес он голосом профессионального
диктора и, увидев меня, двинулся к моему столу, на ходу пытаясь понять,
чернилами я вымазал себе глаз или это на самом деле синяк. — А, вас-то
мне и нужно.
— А я ведь вас, Николай Николаевич, предупреждал, — со
злорадством проблеял кандидат в шефы и выскочка Балбесов в то недолгое
мгновение, пока Вермишелев грузно поглощал метры грязного линолеума
между входной дверью и моим рабочим местом. — И если не считать, Антон
Игнатьевич, некоторой недисциплинированности со стороны старшего
инженера Нерусского, — продолжал Балбесов, подскакивая к Вермишелеву
прежде, чем тот достиг моего стола, — то в общем в лаборатории полный
порядок.
Я сейчас неспособен был осадить этого хама Балбесова, так как
голова моя была забита другим: я искренне сожалел об отъезде Евграфа
Юрьевича. Но вот Антона Игнатьевича игнорировать я не мог. Я встал.
Вермишелев поморщился, нетерпеливым жестом отстранил назойливого
карьериста, подошел вплотную ко мне и неожиданно улыбнулся, обнажив
золотые коронки.
— Товарищи, прошу минуту внимания, — сказал он, обращаясь ко
всем нам. — Вы все уже знаете, что нас внезапно покинул Евграф
Юрьевич. Так вот, в связи с открывшейся вакансией на должность
заведующего лабораторией считаю, — а это мнение не только мое, но и
покинувшего нас Евграфа Юрьевича, — что нового завлаба следует искать
не на стороне, а среди, так сказать, членов нашей дружной семьи...
э-э... коллектива. Спешу вам сообщить, что кандидатура на этот
ответственный пост уже выбрана, согласовала и утверждена
"треугольником" отдела.
"Быстро сработали, — удивился я. — Могут, когда захотят.
Наверняка, Балбесова назначат".
Между нами снова возник этот вертихвост Балбесов.
— Правильно решили, товарищи, — встрял он, пожирая главного шефа
преданным взглядом. — Бесспорно, среди нас есть достойный товарищ,
который...
— Погодите, Балбесов, — снова поморщился Вермишелев, словно у
него заныл зуб, и вторично отстранил карьериста Балбесова, но на этот
раз более решительно и даже, я бы сказал, сердито. — Вечно вы лезете
со своей чепухой, а тут и без вас дел невпроворот...
Балбесов стал пунцово-серым, а Тамара Андреевна взвизгнула.
Вермишелев же положил свою лапищу мне на плечо и торжественно
возвестил:
— Вот ваш новый заведующий лабораторией, прошу любить и жаловать.
От всей души поздравляю вас, Николай Николаевич, с повышением, от всей
души! Рад. Искренне. Я ведь давно к вам приглядываюсь, а Евграф Юрьевич
от вас просто без ума. Его благодарите, это он предложил вашу
кандидатуру.
За его широкой спиной, там, где по моим расчетам должен был
находиться Балбесов, кто-то жалобно, повизгивая, заскулил...
Вечером, по возвращении домой, Маша сообщила мне еще одну
ошеломляющую новость: тетю Клаву срочно увезли в какой-то медицинский
НИИ, так как у нее совершенно случайно (опять случайно!) обнаружили три
сердца, причем два из них работали в противофазе, отчего пульс не
прощупывался, а третье находилось в "горячем" резерве. Значит, и тетя
Клава с глаз долой. Я бы не удивился, если бы вдруг услышал, что
сержанта Стоеросова произвели в генералы и отправили в район Карибского
бассейна с совершенно секретным заданием, а Мокроносова выбрали
президентом международного движения за безалкогольный мир, а заодно и в
депутаты Верховного Совета.
А месяц спустя мне на глаза попался популярный технический журнал,
где кратко, скупо, в чисто информативном тоне сообщалось, что советский
ученый Любомудров Е. Ю., ныне работающий в обсерватории города Хьюстон,
США, в рамках обширной программы НАСА по изучению возможных контактов с
внеземными цивилизациями, с помощью телескопа собственной конструкции
открыл доселе неизвестную планету в созвездии Хромого Комара, на
которой, вероятно, обнаружится белковая жизнь и даже разум. По просьбе
ученого новую планету нарекли Большим Колесом — в память о небольшой
тамбовской деревушке под тем же названием, где советский ученый имел
честь родиться.
Итак, результаты эксперимента стали приносить плоды. Что ж, теперь
сижу и с нетерпением жду контакта. Может, снова с Арнольдом увижусь?..
Май — июнь 1988 г., апрель — май 1990 г. Москва
Поділитися у соцмережах
